Мерцание клинков

      «Мерцание клинков» — китайская идиома, обозначающая яростное, кровавое сражение.        Воздух обжег запах пепелища и чего-то тошнотворно напоминающее подгоревшее мясо.        При вдохе глаза слезились от смрада и чёрного дыма, заполонившего улицу.        Нанкин решил наконец-то выйти из дома, в котором укрылся два дня назад, взглянув в лицо чудовищной опасности.        Он ожидал увидеть нечто ужасное. Но улицы и дороги были спокойны, совсем как в выходные дни. Лишь вдали раздавалось пение на вражеском наречии.        Это спокойствие, которое царило сейчас, пугало Нанкин, ведь предыдущие ночи он слышал звон перестрелок, человеческие крики и детские плачи. Плачи, что по-прежнему всплывают в его голове. Вы хотите сказать, что дальше будет только хуже?..        Ни единой души. Где-то рядом развивается флаг. Нанкин понимает это по тихому трепету ткани на ветру. Повернув голову, он видит красное солнце на белом полотнище, утопающее в утренней заре. Злость и ярость сводит челюсть. Нанкин сильнее сжимает деревянную трость и неторопливо идёт дальше. Когда-нибудь он втопчет это солнце в грязь этой же израненной ногой, обратит белое полотнище в серое, а врага кинет в лапы правосудия и неминуемой гибели…        Нанкин доходит до Янцзы и окунает руки в воду. Едва не умывшись этой водой, замечает, что она имеет странный красноватый оттенок. Рядом со своими сандалиями Нанкин видит руку. Маленькую человеческую руку, что погребена под несколькими телами. Он не может рассмотреть их, к горлу подступает тошнота, что поднимается все выше и выше. Нанкин смотрит на реку вновь. Гора из трупов. Брошены, будто куклы для похоронных ритуалов. Рядом плывет старый лодочник. Он веслом разгребает себе путь по течению. Со дна всплывают все новые и новые тела. Детей больше всего. В ушах Нанкина снова  раздаётся детский плач: —Мама!!! Мамочка, где ты?!        Нанкин отходит от реки, и, едва поборов тошноту, снова чувствует горький запах пепелища. Желудок не выдерживает, освобождая организм от тяжкого груза. За домами тонкими нитями тянется чёрный дым. Дойдя до нужного места, где вонь становится просто невыносимой, Нанкин видит только уходящих японских солдат. Чудовищный запах исходил от горсти пепла, что по высоте была примерно по бедро взрослому мужчине.        Борясь с тошнотой, Нанкин походит с останкам и проводит по ним рукой. Она стала пепельно-чёрной, совсем как сгоревшая одежда несчастного. А с утра он был ещё жив. И даже звука не издал. Нанкин тростью копает маленькую ямку и закапывает почерневшие куски плоти. Сделав маленький холмик, Нанкин исполняет три земных поклона, касаясь земли. В память об этом неизвестном герое. Герое, что ни разу не закричал, умирая такой чудовищной смертью.        Нанкин незаметно следует за группой японских солдат, но его отвлекают едва уловимые всхлипы, доносящиеся будто из-под земли.        Завернув за угол встретившегося по дороге дома, Нанкин видит девушку. Она открыла рот в беззвучном плаче. Лицо девушки было красиво, но запачкано грязью и кровью. Нанкин подошёл к ней ближе и заметил, что несчастная лежит в одних лохмотьях, прямо на дороге, в луже собственной крови, руки и ноги дрожат, словно тростник на ветру.        Стараясь не опускать взгляд ниже, Нанкин садится на колени перед девушкой и заглядывает в ее безжизненные, лишенные света, глаза.  —Сестра… Сестра…—Шепчет Нанкин, но девушка будто не слышит его. —О… Ох… Как же мне холодно…  Нанкин скидывает со своих плеч потемневшую от пыли накидку и накрывает ею ноги девушки, ее живот и грудь.  —За что… Почему…  Девушка плачет. Одинокая слеза скользит по щеке, впитывая в себя грязь.  —Чжан Яо, это ты?..  Нанкин медленно кивает, стараясь удержать подступающие слёзы. Девушка в свои последние минуты звала кого-то знакомого… Брата, а возможно, возлюбленного.  —Спой мне песню… Чжан Яо… Мне кажется, я умираю…  Не придумав ничего лучше, Нанкин обращает в песню стих, что первым пришёл в голову: —Белая цапля, к осенней спускаясь воде,  Летает одна, как иней кружа.  Тут душа безмятежна, исчезать не спеша,   Постой в одиночестве на песчаной косе…        Девушка в последний раз улыбается, глядя в пустоту, а через несколько минут умирает.        Нанкин сжимает ее холодную руку.  —Сволочи…        Путь дальше ведёт к черте города. Ту группу японских солдат Нанкин уже давно упустил. Утро только началось, а вокруг уже столько крови и смерти.        На холме у городских ворот Нанкин видит человека, стоявшего на коленях. Юнец с лысой головой. Видимо, один из защитников города. Над ним стоит немолодой японский офицер с несколькими солдатами. Один из них достает клинок из ножен и вскидывает над шеей юноши. Офицер машет рукой. Стриженная голова отделяется от тела. Прокатывается до сапога офицера и останавливается. Солдат смахивает кровь с лезвия и убирает его.        Нанкину тяжело осознавать, сколько таких мальчишек уже лишились своих голов. Этот маленький боец, вот, дожил до утра. Остальные наверняка плавают в Янцзы.        Пройдя за ворота города, слух Нанкина пронзает невыносимый вопль боли и страдания. Обернувшись, увидишь только кусты и редкие деревья, да грязные дороги. Но вопль продолжает нарастать с новой силой. Нанкин идёт на звук. Через некоторое время он находит средь кустов и травы человеческую голову. Нет, это человек, закопанный в землю.  —Брат…—Плачет человеческая голова.—Помоги, брат…  Нанкин падает на колени и начинает голыми руками рыть землю до тех пор, пока не показываются человеческие плечи. Это мужчина, лет тридцати на вид. Поняв, что спасение близко, он пытается помочь Нанкину с землей, выкапывая собственные руки. Ещё немного и показался торс. Мужчина совсем обезумел, роя себе путь к свободе до крови под ногтями.  —Ещё немного…—Нанкин простукивает почву своей деревянной тростью. Ошмётки земли летят в разные стороны.        Когда мужчина освобождает из земляного плена праву ногу, он не может сдержать радостного вскрика. Нанкин вынужден привести его в чувство после такого потрясения: —Тише, а не то вернутся… За что Вас так, дядюшка?..  Мужчина сплевывает в траву кровь с выбитым зубом. —Да покуда мне знать?! Я город даже не оборонял, сидел дома с женой да детьми, к утру вышел за ворота, а они меня тут… Хорошо, что не заживо и не полностью.  Его слова отдаются в ушах Нанкина громовый раскатом. —Заживо?.. —Чему ты удивляешься, малец? Ты не отсюда, что ли? Так вот что я тебе скажу… Уходи лучше отсюда, дальше будет только хуже.  Нанкин знал, о чем говорит мужчина. Но разве может быть что-либо ужаснее сегодняшних картин?!  —Я не могу уйти…  По щекам скользит слеза, словно роса по тростнику. Совсем как у той девушки в подворотне.  —Эх, сгинешь ты, малец… А я унесу-ка ноги… Семья моя, вот, давно по реке плывет…  Нет. Нанкин не погибнет. И он сам это понимал. От этого становилось только страшнее. Никакого успокоения на душе. И мужчина спокоен так, что пробирает до мурашек. За прошлый день этот человек повидал слишком много, поэтому все, что он может сейчас сделать—это незаметно ускользнуть из лап огромного солнца, чьё полотнище ещё развивается на ветру.        Последующие дни, вплоть до 1938 года стали для Нанкина настоящим ночным кошмаром. Он засыпал и просыпался под какофонию расстрелов, человеческих криков и пьяных песнопений.        Река Янцзы по цвету напоминала свадебные одежды прошлых веков, столько крови было в ее водах. Лодочники уже даже не пытались проплыть по ней, поскольку вёсла все чаще застревали в горе плавающих трупов.        Все улицы напоминали пепелища, и Нанкин ежедневно вдыхал этот смрад, опустошая тем самым желудок.        Вскоре мужчин на территории города почти совсем не осталось, и тогда солдаты принялись за женщин и детей. Сколько изуродованных женщин Нанкин видел на улицах, снующих в лохмотьях и сильно хромающих на обе ноги?.. Скольких Нанкин не успел спасти?..        Красный. Вокруг все красное. От количества красного болели глаза. Река. Стройные ноги молодой женщины. Клинок захватчика. Все красное. Ужасный цвет.         Посмотрев однажды в своё отражение в воде, Нанкин заметил, что на его голове седых волос намного больше, чем привычных чёрных.            2018 год. —Старший брат, старший брат!..—Раздаётся за дверью бодрый голос Пекина.  —Открыто, брат, входи…       Нанкин откладывает планшет в сторону, обращая свой взор на вид с балкона.  —Я принёс тебе чай…—Пекин заботливо ставит деревянный поднос с двумя небольшими чашками на кофейный столик перед Нанкином.  —Благодарю за заботу.   —О чем читаешь? —Мы сегодня идём на сделку… С ними, да?..  Пекин замирает от вопроса. —Оу… Да.  Нанкин включает планшет вновь и пихает его Пекину: —Они… Ходили в храм Ясукуни. Снова.  Пекин листает новостную ленту, и его вид омрачается с каждой секундой.        В 1978 году японские власти перенесли в синтоистский храм Ясукуни прах четырнадцати военных преступников, что творили бесчинства на китайской земле. И каждый раз, когда  доходила весть о том, что кто-то из дипломатов или чиновников с японской стороны посещал храм и оказывал дань уважения головорезам и убийцам, Нанкин впадал в ярость. Одну из седых прядей он так и не срезал, а нога продолжала болеть, из-за чего бывшая столица все ещё передвигалась с помощью трости. Но никакие увечья не сравнятся с кровавыми годами, что пережил Нанкин и его жители. Пекин ещё как-то пытался держать себя в руках, чтобы не выйти из себя на переговорах с японской стороной, однако Нанкин не простит убийц никогда. Восемьдесят лет прошло.  —Ты сегодня нужен мне, брат…—Пекин сохраняет безмятежность и спокойствие, однако и его рука уже сжимает чашку слишком сильно.  —Я не желаю видеть ни этого маленького гнусного мерзавца Токио, ни этого Абэ! Слишком много чести ты оказываешь им, ведя с ними экономические дела!.. —Брат, прошу, хотя бы ради меня… —Иди к черту, Пекин!—Слезы бывшей столицы перемешиваются с порывом ярости,—Мне их лица снятся во снах!.. Я не желаю видеть их ещё и наяву…  Пекин видит, как рука Нанкина тянется к планшету. Столица знала это движение руки своего старшего брата, что предвещало разбитый о стену экран гаджета. —Спокойно, брат, просто послушай меня!..  Нанкин замирает. Не сказать, что это хороший знак, однако гораздо лучше, чем швыряться всем, что попадётся под руку.  —Ты думаешь, что твои чувства для меня ничего не значат?.. Мы оба прошли через не самые лучшие события… И вот что я тебе скажу.  Пекин улыбается. Но не такой улыбкой, с которой радуются окончанию школы или повышению на работе. Это страшная улыбка лукового дракона, что только что вышел из своей пещеры и готов нападать.  —Я дам тебе то, чего ты хочешь, брат. Чего так жаждет твоя израненная душа.        Пекин и Токио жмут друг другу руки в последний раз за встречу. Столица Японии даже умудряется вновь выдать этот потешный поясной поклон, отчего Пекин еле заметно кривится, но все равно выдавливает из себя улыбку.  —С Вами как всегда приятно иметь дело.—Токио убирает ручку в карман пиджака.  —Чжэн лэн, цзинь жэ, как обычно.—Посмеивается Пекин.  Обстановка разряжена на максимум, даже шуткам находится место.        До тех пор, пока через стеклянные двери в офис не проходит молодой человек, опирающийся на чёрную лакированную трость.        Токио мгновенно меняется в лице, поглядывая на Пекин. Тот не обращает на взгляды партнёра никакого внимания, спеша побыстрее сойти с лестницы, чтобы встретить молодого человека с тростью. —Прошу прощения, я попал в жуткую пробку.—Устало бросает Нанкин.  Токио готов встретить знакомое ему лицо низким поклоном, но вовремя останавливается и протягивает руку для рукопожатия.        Однако Нанкин руку не принимает. Токио неловко убирает ладонь в передний карман пиджака, что обычно ему совершенно несвойственно.  —Нанкин…—Шепчет Пекин, оглядываясь на смущенного Токио. —Прости, брат, я подожду тебя в машине. Все равно от моего присутствия никакого толку. Сделка наверняка прошла удачно.        И Нанкин уходит, резко развернувшись в строну выхода с помощью трости. Невзирая на боль в ноге, бывшая столица шагает к стеклянным дверям с такой выдержкой и уверенностью, что любой солдат позавидует.        Пекин провожает его взглядом, а затем оборачивается к Токио. —Прошу прощения, вынужден покинуть Вас. Всего хорошего.  —Прошу Вас, подождите!..—Восклицает Токио, поборов оцепенение.  —Что-то ещё?.. Токио складывается перед Пекином в нескольких глубоких поясных поклонах. —Принесите своему брату от моего лица искренние слова сожаления…  Пекин лишь хмыкает, грустно усмехнувшись: —Как Вы думаете, Ваши «слова искреннего сожаления» вернут ему жизни тех людей, что пали от рук псов Вашего императора и чудовищной милитаристической машины?..  Токио молчит, смотря себе под ноги. —Что ж Вы делали, Токио, кроме как придумывали эти искренние слова? Где Вы были, когда тысячи людей ежедневно умирали от рук Ваших солдат? Сидели в седле и отдавали честь своему солнцу? Своему марионеточному императору? —Пекин, мне кажется, что Вы переходите все границы…—Цедит Токио сквозь зубы. —А не кажется ли Вам, что Ваши чиновники переходят границы, посещая храм Ясукуни?.. —Мы почитаем память погибших в войне! Это невинно отнятые жизни!.. —Четырнадцать военных преступников теперь тоже в их числе?!  На них уже недовольно посматривает девушка у информационной стойки, отчего две столицы вынуждены выйти на улицу и продолжить свой спор там.  —Пекин, что Вы знаете о тех событиях?..—Решается спросить Токио.  Пекин в один миг оказывается рядом со столицей Японии. Будучи выше Токио на голову, он угрожающе возвышается над ним. —Я прошёл через японскую оккупацию, но ни разу не испытал того, что испытал Нанкин. Я не пожелаю даже самому злейшему своему врагу пережить то, что пережил он. Но ничто не вернёт Нанкину его погибших людей. Даже Ваши фальшивые извинения.        Пекин садится в машину, тем временем Нанкин, с несвойственной ему прыткостью, выскакивает из салона и идёт прямиком к Токио. Тот уже не знает, куда девать себя после столь яростных речей.        Нанкин смотрит ему прямо в глаза. Токио. Зелёный и неопытный, будто молодой воин, что идёт в своё первое сражение. Однако в глазах столько наглости, будто он возомнил себя императором всего мира. А как же, их император считается потомком богов, отчего же столице отставать?.. —Запомни то, что я сейчас скажу тебе, мальчик… Никогда не вернётся сын убитый, никогда не вернётся муж, похороненный заживо, страдания утопят жену изнасилованную…Выгравируй эти слова у себя в голове, нанеси их на камень своей памяти, и, возможно, ты поймёшь что-то в этой жизни…        Нанкин не обращает внимания на несчетное количество поклонов Токио, садится на заднее сиденье автомобиля и падает на плечо Пекина. День выдался тяжелым.        Оставив Токио у дороги, машина трогается с места. Пекин перебирает руками чёрные длинные волосы брата, останавливаясь на седой пряди. Глаза щиплет от слез. Возможно, в таких нравоучениях Нанкин находит утешение для своей израненной, кровоточащей души. Возможно, память о мерцании клинков в декабре 1937 года когда-нибудь вернёт Токио его бывалое благоразумие.        Сегодня они посетят все мемориалы. Нанкин вновь постоит у новых городских ворот, безмолвно смотря вдаль. Что он вспоминает? Пекину хотелось узнать это, но он понимал, что его брату вспоминаются картины воистину ужасные.