Последний герой

Расскажет о Принце сказку

Ночник освещает лица

Спустя пару сотен масок

Свою потеряю в миг я

Вокруг миллионы красок

В красном буду милой

Но в белом иду на праздник

Но в белом ложусь в могилу

Ногой опрокину веру

И в церковь войду вальяжно

Мой бог — некрещёный идол

Ночами ловлю мурашки

Запрячу рассудок в ножны

Бездушные смотрят криво

Мой бог ничего не может

Мой бог — некрещёный идол

***

      Освещенную одной лампой комнату заполнило зловоние с кучей крюков и бочек. Не то чтобы в Трущобах было много свежего воздуха, у некоторых наоборот от него кружилась голова, но здесь противно-сладкий смрад нагло заползал в ноздри. Жирное мясо, в котором разве что черви копаться не начали, было подвешено на потолок и погружено в мешки с серой. В итоге, спустя несколько томительных недель, получалась неприятная на вкус, но мясная пища, что не испортится уже через полдня. Традиционный рецепт безродных. И естественно такое место охранялось от голодных и бедных ртов.       — Хотите, я историю расскажу? — спрашивал один из пяти бандитов, гремя стаканом с костями внутри.       — Мля, да как же ты задолбал. Бросай и говори скок у тебя, — отвечал его сосед по столу. Собеседник неловко заглянул под кружку.       — Ну кайфолом ты… Пять четверок.       — Лжец! — смело заявил третий охранник.       — Да, пожалуйста! — трущобник лукаво открылся. Под ним действительно оказалось пять выпавших четвёрок.       Возмущенный бандит вскочил с места, прихватив рукой дубину. Другие тоже приготовились бить, но их всех быстро осадил начальник:       — Сидеть, — жестко процедил главный охранник, который даже не шелохнулся.       Не сразу, но его подчинённые остудили пыл и малость расслабились. Напряженная атмосфера зависла в душном воздухе.       — Д-добрые лю-люди…       Все обернулись на внезапного постороннего. Эта оказалась красная шапка, выглянувшая из угла. Она была очень маленькой по сравнению с ними и старалась укрыться своим плащом. Ее большие черные глазки были полны тревоги и бегали от одного мужчины к другому. Казалось она как потерявшийся мышонок: чуть что и тут же нырнёт в норку, подальше от чужих взоров. Но как заражённый токсослизью грызун не мог убежать, так и она не сможет.       — Вы-вы не хотите немного… Ну, то есть… — ее тихий голос хрипел, но вовсе не от болезней, к которым её юный организм ещё привыкал.       — Развлечься с нами, — из все того же угла вынырнула уже дозревшая до конца женщина.       Плавно изгибаясь и на секунды распахнув свой алый наряд, она подходила к мужчинам, «пританцовывая». Розоватая кожа сверкнула от пота, а грязная рубашка плотно прилипла к фигуре. Оперевшись на столб, красная шапка провокационно вытянула свою длинную варикозную ногу. Нижняя половина лица была на удивление хорошо сохранившейся; верхнюю скрывал натянутый капюшон, пряча кислотный шрам с жутким некрозно-белым глазом. Оказавшись в одном шаге от того, чтобы упасть на стол, распутная женщина остановилась, послав воздушный поцелуй.       Дальнейших шагов профессиональная блудница не предпринимала. Вместо этого она оглянулась за плечо, не слыша как за ней скрипит пол. Девочка притаилась на своем месте, стеснительно смотря на старшую. Ей потребовалось специальное покашливание, которое было осознанным, а не вызванным бронхитом. Маленькая шапка, сглотнув, начала неловко повторять движение старшей. Грации еще меньше чем у пьяной быкособаки, и это не выглядело сколь либо заманчиво. Тем не менее зрелая распутница тепло заулыбалась при виде таких стараний.       — Признаюсь, даже мне сложно будет управиться сразу с пятью крепкими и закалёнными парнями, вроде вас… И потому я решила позвать напарницу. Или кто-то хочет один за всех получить ласки?       — Разве так можно? — качнул головой младший бандит. — Слыхал, ваш босс вроде хочет чтобы вы тут по разным углам блудили, «расширить охват» так сказать.       — Ах, если эти сучки ворчат и глотки грызут так, что их раскидывать надо, то это их проблемы. Не зря мы, я и моя капелька, у сахарного папика лучшие девочки. Мясистые мои, почему бы нас уже не попробовать? — знойная трущобница задержала глаза на непринуждённом главаре. — Моя подружка очень хочет научиться этому ремеслу, поскольку у нее совсем нет опыта. За справедливую сумму, я готова позволить сделать ей такой подарок…       Без заигрываний, главарь вышел из стола и пошел в направление более приятной кампании. Он дал своим недовольным, но молчавшим шестеркам лишь один наказ: «не убейте друг друга, пока не вернусь».       Двух ночных бабочек бандит завел на этаж выше, где не было ничего особого кроме пары ржавых крюков. Было слышно как снизу люди уже начали перебрасываться какой же босс свинтус и ему место на одной из коптильных. Это так или иначе не волновало самого мужчину, что не сводил глаз с юной девушки. С самого начала она не поднимала взгляда с пола.       Ей было очень неприятно от одного его присутствия. В Трущобах очень мало красивых людей, но как будто природа отыгралась на этом человеке особо жёстко. Всё лицо обветрено морщинами с выщербленными губами и глазами-овалами, будто выдавленными наружу. Конечности с полупрозрачной кожей тонкие и длинные как у паука (а девочка очень боялась пауков); на костяшках пальцев остались следы запёкшейся крови и синяков, а судя по горизонтальным линиям на венах — у человека точно было не всё в порядке с головой (а именно то что решил не заканчивать начатое). На нем очень неуместно выглядела приличная одежда, будто он убил кого-то, чтобы стянуть с трупа. Об этом говорил жилет, свободно болтающийся на его обвитый бинтами впалой груди без солнечного сплетения, словно без сердца. Но больше пугало надменное, слегка безумное выражение птичьей морды без клюва. Дитя видело его нелюдимость и жестокость. И именно этому человеку надо было доверять прикасаться к ребенку в последнюю очередь.       «Но если хочется жить, надо уметь вертеться и стелиться,» — так твердила все время старшая.       Девочка чувствовала как давил похотливый взгляд, как его огромные пальцы стучат по её плечу, готовясь сорвать накидку. Но по другую сторону за ладонь держала та, кому она могла довериться. Ее лучик света среди безразличных коридоров и взрослых. Как-никак, она заботилась о девчонке уже тринадцать лет, прямо с рождения. Учитывая положение кормилицы, это было поразительным достижением и девочка видела на что мать шла и прекрасно знала как легко шапке отказаться от бремени внутри утробы ещё на первой недели. Улыбка этой женщины помогала ей не запаниковать, как велела ее трусливая душа… Впрочем, сегодня на привычном лице родителя была какая-то невысказанная печаль.       — Шеф, можно я на пару секунд возьму ее, хорошо?       — Тс, я тебе слово давал, потаскуха? — огрызнулся жилистый трущобник. — Выйди из комнаты и получишь за троих. Пропала.       Он покрепче зажал девочку, буквально отрывая ту от матери. Чувствуя нарастающую угрозу, девочка стала если не сопротивляться, то упираться на месте. Тогда она увидела изумлённое сожаление на лике матери, понявшая, что она делает.       — Только полминуты. Полминуты, босс, и я сделаю для вас то, чего никому раньше не позволяла. Я всего лишь хочу…       «Подбодрить и успокоить свою дочь,» — должно быть именно это хотела сказать старшая шапка. Но главарь охраны только оттолкнул ее прямо в лицо, задев шрам. Содрогнувшись от болезненного касания, женщина упала на пол, держась обеими руками за воспламенившуюся рану.       — Я сказал отъебись, тупая слизь. Ссал я на твою использованную дыру! А вот эта неразделанная хрюшка уже интересней.       — Ма-… Мамочка… — тяжело дыша, выпалила девчонка. Все шло точно не так, как ей обещали. Мама говорила что это может быть неприятно, но ей точно не захотят мучить. Впрочем, ладони бандита схватили маленькую трущобницу, как мандибулы паука добычу.       — Падла скотская…       — Э, ты че вякнула?       Борясь с приступом шипучий боли, женщина не отступала:       — Хватит так говорить со мной! Ты делаешь ей больно! Ты хоть знаешь что с тобой Биф сделает если хоть волос упадёт с её головы?       — Нашла чем пугать: Биф мне как брат. Даже «лучшая девочка» мне не дороже своей правой руки.       Он говорил правду. Никто бы не посмел бы так блефовать, учитывая мстительный характер Бифа не прощающий ни должников. Оттащив онемевшую от страха шапку от матери, которая могла только смотреть, главарь вплотную прижался лицом к лицу дитя, не моргая и широко раскрыв рот.       — Давай, поцелуй папочку.

***

      «Голова раскалывается… Госпожа, что случилось?». Лили пребывала в очень дурном расположении духа. За эту ночь она несколько раз уже проснулась от трещащей по швам головы и по долгу не могла уснуть, сверля полузакрытыми глазами потолок или стену. Пару раз даже возникало желание встать, чтобы размяться, всё лишь бы ослабить кровоток в голове. Такое ей было не в первый раз и обычно это могло дать немного времени, чтобы выспаться перед работой. Но почему-то стоило ей двинуться, как боль начинала концентрироваться именно на опору. Трущобница была слишком рассеяна дабы придать онемению конечностей значение. Вся воля была направлена чтобы наконец подремать…       — Лили, подъем! — за выходом из конуры раздался относительно свежий голос одной из шапок-соседок. Она была даже оглушительней проклятой воды из труб. — Отвали, йобана! Дай поспать хоть пару минут… Посреди ночи будите, демоны…       — Уже утро, шаболда.       «Ч-что?!» — это было не просто, но Лили смогла пересилить себя и начать мотать головой как сумасшедшая, пытаясь понять где она находится.       — В смысле, какое утро, Милиса?       — Такое уже, мы все тебя ждём. Раз борзеешь, значит не померла. Поднимай уже свою тощую задницу, пока Биф не наведался.       «Подружка» ушла, оставив Лили в полной фрустрации. Перевернувшись на другой бок, шапка чуть приподнялась морщась. Ее мозг не сразу понял что надо делать, тратя драгоценное время на бездумное моргание. Она не могла не задаться вопросом «что со мной такое? Что произошло вчера?»       Где-то послышалась тяжелая поступь.       — Билл…       Сердце Лили начало биться в два раза быстрее. Девушке захотелось закричать, но ее перебило собственное тело: удушливый ком пустой жёлчи протиснулся в горло, пробиваясь наружу. Трущобница судорожно изрыгнула желтоватую слизь, которая расплескалась на нее ладонях. Живот больно ныл, ведь одновременно очень хотелось есть, а с другой абсолютно не было аппетита. Шапка схватилась за голову: «Это сон. Это был ебучий сон!». Рыдание начало стихать, когда Лили ощутила… Что-то неправильное, когда прикасалась к своему лицу и волосам.       Лили посмотрела на собственное отражение через плечо. Ее ужасу не было предела когда она увидела что с ней стало…

***

      «Что, мать твою, происходит?» — этот вопрос не мог перестать вертеться на языке Лили. Та мялась у одной двери, переводя взгляд то с щелей, то на свои трясущиеся руки. На вид вход был очень прочный и, что еще удивительней, красивым. Насколько красивым мог быть кусок плоской древесины. Такую влагостойкую породу можно было добавить только из сердцевины местного дерева. Вид портила лишь вычурная ручка из… Ржавой бронзы (Лили не была образована в металлургии)? И вмонтирована она криво, словно из другой двери. Нынешнему хозяину очевидно было жалко выбрасывать заедающий хлам, если тот немного блестел. Выглядело это как гнилой выпадающий зуб, что застрял в куске воздушной грибной буханочки.       То что ждало Лили внутри было пожалуй намного хуже. Там не было ничего чего хотела бы иметь красная шапка. Нет, хозяин определённо обладал кучей красивых и приятных для глаз вещиц, но цена даже посмотреть на них была уж больно высока. Если Лили могла избежать этого, то прямо бы сейчас дала бы дёру… Да только она понимала что особенно сейчас ей некуда деваться. «Срань, ну почему вы меня за руку не остановили, Фролло? Надо же было дуру эту от сожительства с волком отговорить, пастух херов… Так, девочка, всё-всё будет в порядке… Просто зашла, сказала «ниче не знаю» и вышла».       Собрав недостающий воздух через ноздри, Лили вошла внутрь комнаты. Первое, что ее встретило так это ковер. Побелевшая от гиф плотница неприятно покрыла ее голые ступни своими соками при касании. Обычно они обмотаны хотя бы чем-то, чтобы не схватить занозу или столбняк, но, как и любой богатый человек, Биф питал нездоровые страсти, в данном случае к женским ногам и для шапки было бы неуважительно не открыть их ему. В любом случае, чистыми не были даже младенцы в утробе, но у Лили были свои причины ненавидеть это неприятное чувство потливой липкости меж пальцев. Оно всегда ассоциировалось с грядущей болью…       Остальное убранство комнаты было получше. Комнату освещали свечи прямо как в храме. Возможно, они там же куплены (отец Фролло, конечно, не называл это продажей с переплатой из-за особого отношения Церкви к мирскому; это было «дарение знака благочестия за щедрую милостыню»). На рядах полок, что прислонились к каждой из четырёх стен, находились трофеи и диковинки из приделов Трущоб: спиртовые зелья, легкий как воздух платок, окаменевшее молоко… Поверх прочего гвоздям была вбита рама портрета написанная поверх какой-то шишки из города. Тут не обошлось без руки мастер — так точно изобразить непосредственного хозяина притона, где проживала Лили.       — Сахарный папик, вы хотели меня видеть? — под конец девушка начала шептать, сморщив нос.       Все таки Лили не могла слишком долго не дышать. В голову ударил молотком запах любимых хозяином залежавшихся ягод и немытой стокиллогоромовой туши. Громила-сутенер даже по меркам своих собратьев был нечистоплотен, брезгуя мочить руки в чём-то кроме слюны, мочи и половых жидкостей. Знающий основы врачевания, он знал о том что болезни передаются через воду и потому считал наиболее безопасным ограничить свой контакт с ней. Вместо этого он спокойно жил покрытый слоем грязного сала и, что удивительно, ни разу серьёзно не болел. Разве что для демонстрации своего статуса он придавал своему душному амбре долю перенасыщеного самогона из слизи и потрохов вельзевула. В комнате все ещё можно было дышать, но Лили, да даже Джейкоб, не хотели задерживаться возле источника запашка.       Находившаяся за столом из двух ящиков масса из меха и ткани начала неторопливо разворачиваться. Это всегда действовало шапке на нервы. Мужчина словно понимал что её мучило, но будто намеренно как можно дольше не отводил взгляда от своей коллекции. Через несколько мучительных секунд на Лили покосились глубокого усаженные на круглое лицо глаза. Толстое и горбатое, но далеко неслабое туловище, качаясь, двигалась к красной шапке как туча. На обнажённом животе и груди узором легли шрамы от всаженных заточек, порезов, ожогов, укусов и разодранные нарывы, что только подчеркивали стойкость мужчины.       На импровизированный стол с демонстративно громким звуком плюхнулась пара рукавов шубы, из которой выглядывали толстые ладони. Из-под складок век же пренебрежительно стекленели глазенки, а заячья губа делала ухмылку только противнее. Шмыгнув покрытым лоснящимся жиром носом, Биф издал гортанное приветствие:       — Ну приветик, моя девочка… Что это? — немного удивлённо спросил сутенёр.       Он не думал что когда-то увидит Лили, прячущую лицо под повязкой для особо немиловидных шапок.       — Ты на какой хер на себя напялила? Ты ж, моя медненькая, самую сладкую мордашку имеешь.       Девушка подавила желание поправить маску, спадающую все время вниз. Вместо этого, она перенесла взгляд с прищура Бифа на кастрюлю у его локтя. В нем жило какое-то странное существо похожее на мышь, но голую и широкой мордой. Его задние лапы иногда отталкивались от края посуда, выливая за стенку понемногу зеленоватой водицы. Лили однажды видела как такая же зверушка папочки умудрилась выпрыгнуть наружу, но была мгновенно раздавлена. С тех пор в этой кастрюле только половина воды, в которую Биф иногда от скуки наливает спирт. Кажется, водяной мыши от этого больно…       — У меня был серьёзный недосып сегодня, папуля… — стараясь не создавать зрительный контакт, отвечала Лили. — И много еще чего. Я думаю… Что так будет лучше. Да и вдруг появятся те, кому понравится моя загадочность, как думаете?       На лице Бифа был виден его скепсис, но тот решил не заострять на этом свое внимание.       — Я вчера ходил разбираться с кое-кем, так что только к утру освободился, — с порцией кровожадной гордости просвистел бугай. — Так что я сильно удивился когда моя послушная стесняшка обнаружилась полудохлой в храме. Кое-кто, без имен, даже предложил тебя выкинуть, ну сама знаешь как. С этой тоже поговорил, научил манерам, что саму можно выбросить. Не раз уже возникала с непрощённым советом…       — Спасибо, папочка… — неловко выпрямилась Лили, но была перебита «спасителем»:       — И мне тут стало интересно: ты как там оказалась? Все остальные уже по конурам заткнулись, а ты шастаешь не пойми где?       — Что я делала в часовне? Ну это… Я молилась. Что еще делают там? Вы… Вы ведь сами разрешили по два раза в неделю…       Биф не удостоил девушку ничем более безнадежного вздоха. Вместо ответа, трущобец сделал полуповорот, указывая на место у его ног. Кишки Лили скрутились в неприятный, давящий ком. Дева быстро кивнула и забежала к мужчине за стол, но без всякого подлинного энтузиазма. Ей приходилось улыбаться глазами, играя в извращенные фантазии своего хозяина.       — Давай начнем так…       Лили легла животом на раздвинутые колени Бифа, задрав свой плащ. В начале прошла мягкая череда похлопываний по-широкому чреслу. От немытой руки сутенера на тазе девушки оставалась кожная шелуха и следы нестриженых ногтей. Это был тот самый момент, когда Лили проклинала свою судьбу, осознавая насколько она грязная.       Красная шапка пыталась, честно пыталась лгать, что быть объектом похоти — ее призвание. Единственное, что у нее хорошо получалось в этой жизни. Иногда с ней действительно обходились хорошо, как Роб, даже получала толику удовольствия. Но чаще она просто закрывала глаза и старалась думать о другом. И каждый раз боль и унизительные прикосновения возвращали трущобницу в грешное и беспомощное тело. И нельзя было упасть в изнеможение из-за страха что даже такая позорная жизнь оборвётся. Только в миг величайшей слабости она была готова рискнуть встретить куда более страшную пытку в посмертии…       Мужчина же, казалось, не думал останавливаться, бурча и пощипывая округлые формы своей собственности.       — Ого, кажется из тебя вчера сделали отбивную, раз ты мягче стала, — в голосе чувствовалось как огромный рот сутенёра наполнила слюна.       — Спасибо, папочка… — тихо прохрипела Лили. Она посмела слегка расслабиться, ведь пока все шло по-обыденному…       Хлёсткий звук. Её спина выгнулась колесом от обжигающего удара. И как обхватывает когтями добычу монстры, так и Биф захватил тонкую шею шапки другой рукой. Девушка поначалу сопротивлялась, но в полурывке остановилась от рефлекторного удара локтем. Один намек на ослушание — с ней случится то же самое что с Мартой.       — Ты вздумала тут ерничать, паскуда? — бандит выворачивал той шею, как будто хотя заставить посмотреть в налитые кровью глаза. — Думаешь, что меня можно как лоха кинуть?!       — Биф, пожалуйста, мне больно!       Пусть в таком положении девушку нельзя было задушить, но передавленная сонная артерия не шло на пользу. Это, вкупе с участившимися, далеко не безобидными ударами уже по пояснице, заставляла Лили терпеть пытку человека, за годы безнаказанно погубившего десяток душ.       — Значит ты, блядь сопливая, молилась, да?! С этим сукиным сыном Фролло сговорилась не бось! Насрал вам в мозги и по одной меня крошек лишает! Четырех спиздил, четырех! И ты, неблагодарная мразота, после всего чего я для вас сделала, свалить вздумала?!       Худшее опасение шапки подтвердились. Конечно, она зря понадеялась что он ее похвалит за пережитый ужас или даст патоку. Биф заботился лишь о том чтобы ему приносили деньги, на этом вся забота кончалась. И Бифу не нравилось даже теоретический план побега одной из его несушек. Так что Лили не могла просто сказать «такого ее было, я правда каялась». Этим бы она только подписала свой приговор.       — Я… Я…       — Ты, ты, что ты то, блядь?! — проорал громила, ударив грудью об колено и выбив оттуда воздух. Дева была готова поклясться что услышала звук, который связан с ломанием костей. В голосе папика уже чувствовалась явная угроза и потеря терпения.       «Придумай что-нибудь, Ли, наплети любую чушь, давай!» — Лили пыталась выдумать небылицу, но продолжающиеся побои мешали ей сосредоточиться. «Госпожа, прошу, помоги мне…» — и это необдуманная мольба Небес принесла ей идею.       — Я соблазнила отца Фролло! — внезапно выкрикнула Лили.       Несколко секунд молчания, потребовалось, чтобы остудить эмоции. Трущобник прекратил душить, но отпускать не стал. Немного погодя он спросил:       — Что?       — Я со священником трахалась, чего тут? Ай, отпусти меня, я все расскажу, — собиралась встать, но при попытке была быстро поставлена на место. Биф по-жабьи прорычал:       — Мне кажется ты пиздишь мне в лицо…       — Нет, что ты, как я могу?! — запротестовала красная шапка. — Мы с ним этим в часовне занимались, ага, прям на алтаре. Долго ломала, но таки расколола.       Сутенёр нехотя ослабил хват на один палец, а с другой стороны положил руку на спину девушки, поглаживая.       — Так значит ты не за покаянием к нему ходила? Целый месяц?       — А? — немного опешила Лили и больше испугалась, осознав что все это время была у Бифа как на ладони. К ее счастью, она взяла себя в руки быстрее, чем Биф начал сомневаться. — Ой, да что вы такое говорите? Где вы такое только могли представить? Я? Милашка Ли? Самая доступная шапка района? Чтоб пошла в храм да покаянием? Ахаха, какая же глупость, умора!.. — натужно хихикая, она нервно икнула. — В смысле… Без обид, я сейчас ляпн-…       — Выкладывай, как ты надоумила его до греха? — безразлично пробасил мужчина. — Ни одна из твоих подруг-шлюх не смогли уломать идиота перчатку снять, не то что штаны. Понял что если и мог подхватить болезнь, то давно бы помер здесь?       — Ну это тоже, да. Разумеется мне было очень сложно провернуть такое хитрое дельце. Должно быть потребовалась вся династическая кровь красных шапок, чтоб совершить такое! Я очень хорошо владею своим телом, за что вам тысяча благодарностей, папочка. А еще я обладаю опытом несмотря на мой молодой возр-…       — Так, харе, — мужчина остановил поток слов, от которого у него начала кружится голова. — Ладно, женскую логику все-таки не понять.       Видимо Лили удалось навешать достаточно чепухи на уши, чтобы Биф не понял что его вопрос остался без ответа. Его захват ослаб в достаточной степени, чтобы черноокая предприняла попытку осторожно выскользнуть. Но когда ей почти удалось, сутенёр схватил предплечье, заставив сердце девушки упасть в пятки.       — Я не понял. Как Билл то пришёл к вам? Просто так решил испортить веселье, а?       — Ну, я того… Ой, упустил самое главное!..       «Ну все, я влипла. Как теперь то отвертеться?» — помрачнела Лили, как вдруг в ее голову была вложена словно чужая мысль.       — Я священника когда прижала, он сломался и попросил меня по-особому его обслужить, как обычно женщины не делают. Отец Фролло оказался домоситом!       —…       Лили, затаив дыхание, из подлобья глянула на Бифа. Его непроницаемое лицо расплылось с полуоткрытым ртом, глаза сокрушительно падали на Лили. Девушка уже готовились к худшему, как спустя полминуты кошмарного молчания:       — Что?! Ахаха, боги мои! Я был, сука, прав! — пасть сутенера взрывалась искрящимся гоготом.       Смех так пронял трущобника, что он и не заметил как отпустил запотевшую подопечную. В абсурдном и злорадном хохоте он начал буквально задыхаться от собственной гордости. Остановить его смогли только физические ограничения: внутри его груди что-то больно перемкнуло и, не теряясь, Биф схватил открытую бутыль городского вина и влил одну восьмую себе в глотку с пригорстью какого-то села, похожий на зерна. Чуть погодя с разбитым видом, мужчина пришел в себя и, отдышавшись, он спросил у прижавшейся к краю кабинета.       — Ты реально с ним того, по особо грешному?       — Ага, — без стыда, только с облегчением сплетничала Лили. — Знаете… А я его ещё приголубила, . Это было так пошло и по-безбожному!       — Охохо, молодца! Молодца, моя дочка! — Биф не мог скрыть своей гордости. Не каждый сутенёр мог похвастаться работницей, что увеселила сдержанного служителя Верховной Богини. — Ну, еще одно доказательство, что быть циркачом — это самое вредное занятие в Дивном. Те кто «стегают» себя, просто извращенцы такие, что их нормальное уже не возбуждает. Не, ты действительно хороша, раз сообразила в чем тут дело.       — То есть… — продолжая хихикать, «совратительница» немного серьёзней стала.       — Я вот Джекобу говорил, а он меня вообще не слушал. Фролло сразу раскусил, то-то косо на меня глядел. Вот морду скорчит, когда босс узнает…       «Твою мать… Довралась,» — стиснула зубы Лили под маской. Биф не был на месте убийства, да в принципе в храме, потому шапка решилась наклеветать на покойного отца. Только сейчас до нее дошло: хозяин подумал что священника нашли там полуголым или вроде того. «Если папочка начнет копаться, то может начать подозревать что ему все же солгали. Это будет просто чудо, если Джекоб вместе с ним не пойдёт за честь святоши прибить меня крестом. Но даже он все поручит Бифу…» Лили нервно сглотнула: «Нет, надо решать проблемы по мере поступления. Ты придумаешь что-то, Лил».       Но стоило ей так подумать, как внутренний голос подбросил нужные слова: «Джейкоб, он может меня достать». Но прежде чем девушка смогла произнести, Биф бросил:       — Ага-ага, так и быть, не буду хвастаться что ты с ним учинила за месяц. А то мало ли, ещё башку тебе прикажет открутить или в топку живьем бросить… — громила продолжал сверлить взглядом, но па сей раз фарфоровое предплечье подопечной. — Срань небесная, да тут ни одного волоска не видно…       — Ну эм… Может в кабинете просто темно…       Смущённо проглотив подступающую рвоту дева вытащила из грязных лап босса свою ладонь, невольно позволив запачкать в чем-то склизком свою кисть. Как ни странно, Биф не возражал этому.       — Мы можем поговорить попозже, хорошо? Я и так сильно задержалась, и все лучшие точки уже разобрали. Вы же хотите чтобы я смогла отработать долг еще за вчера?       — Рвёшься в бой? Хм, хорошо, я с тобой еще обсужу пару моментов. Но сначало…       С ближайшей полки мужчина достал бутыль из мутно-зеленого стекла. Разлив его по двум краденым кубкам, бандит предложил один Лили, другой прижав к шраму на пузе. Неохотно лили приняла подарок, кривясь от ударившей в нос кислятины.       — Это называется ликер. Качественное бухло, какое тут не делают. В него наползло всяких букашек, но я их вытащил их оттуда, — он чокнулся с замершей блудницей, заметившей что в бокале плавала жучья ножка с усиком. — За твой разврат. До дна,       Лили почувствовала, как под лицевой повязкой стынет пот: «Нельзя снимать. Не сейчас. Не перед ним». В попытке отсрочить это Лили прижала ладонь к горлу.       — Ч-червяк… в горле… — захрипела она.       Судя по тому что лоснящаяся морда Бифа была скорее недоуменой, чем разгневанной «отказом от деликатеса», девушке, возможно удалось его обмануть. Неожиданно с другого угла стола раздался плескающийся звук. То самое существо, похожее на лысую крысу с пузырящимися жабрами, метнулось по кастрюли. Биф на секунду отвлекся, потянулся к кастрюле, бормоча проклятья.       — Да что с тобой, блять, такое? Сиди тихо, урод!       В следующий момент, к неподдельному шоку обоих людей, водоплавающее прыгнуло на целый метр из своего резервуара. Будто одержимое чем-то, оно вцепилось своими игольчатыми зубами прямо в покрытый прыщами нос сутенера.       — АЙ! СДОХНИ, ТВАРЬ! — глухо взревел Биф, сдирая с себя существо. Когтистые лапки впились в его щеку, оставляя кровавые полосы. Но куда более сильный бандит швырнул кровососа об стену с треском ломающихся костей.       — Епт твой рот… Эта херня впервые себя так ведет. Пиздец, и весь ликер разлила, сучара!       Прижав платок к кровоточащему носу, Биф с негодованием плюнул в сторону мертвого звереныша. С большим недовольством хозяин комнаты глядел на брошенные на пол сосуды. Он вряд ли подозревал что свою порцию Лили разлила вовсе не от испуга. Ахнув, та отпрыгнула к двери и поддельным беспокойством увещала:       — Вам очень плохо, папик! Я сейчас позову помощь!       «Боги, это что только что было?!» — сердце Лили билось в груди так, словно оно стучало прям по ребрам. «Везение за везением какое-то! ладно, найду ближайшего из нашей банды и не вернусь до сюда до самого вечера. Я была на ебанной грани, и еле сдерживаюсь от того, чтобы заорать. Не хочу здесь быть и секундой дольше!»       Она уже держала в руках ручку от двери, но вдруг ощутила как ее тело делает рывок назад. Рывок был такой силы что ей потребовалась секунда, чтобы понять, что Биф сорвал с нее алый капюшон и теперь держал его плащ как выделенную шкуру для своей шубы. И еще одна секунда чтобы с леденящим ужасом осознать что её лицо уже не пряталось под маской, как и едва прикрытое тело в прилипшей ночной рубахе. Лили замерла как крохотный светлячок перед фонарем охотника, готового раздавить своей тенью.       Но и Биф не был равнодушен перед открытием. Он отшатнулся, выпустив окровавленный платок. Его свиные глазки расширились, челюсть отвисла, обнажая гнилые зубы. Кровь из расцарапанного носа стекала на подбородок, но он даже не моргнул.       Лили не была человеком.       По крайне мере, ни один трущобник не признал бы в деве кого-то из своего изувеченного племени. Лили была… Красотой. Идеал, который свойственен первородной Жене из легендарного Текста, но который не приходил даже в серое воображение убогих и сирых нищих из сего края.       Ее кожа светилась аристократичной костью сквозь копоть трущоб — ни шрамов, ни пор, только гладкая белизна, как у статуи из храмового мрамора. Волосы, вырвавшиеся из-под тряпья, рассыпались по плечам водопадом русого шелка, каждый локон будто отлитый в молочном воске. Под ним скрывалось смущенное лицо с мягкими чертами лица, словно девушка за всю жизнь ни разу не голодала. Но больше всего восхищали глаза — огромные и черные, они были в прямом смысле зеркалом души. В них отражался не Биф, не его вонючая конура, а отголоски великого…       — Т-ты… — Биф захлебнулся собственной кровью, отпрянув к стене. Его спина глухо ударилась о полки, и несколько безделушек упало на пол, заполнив воздух терпкой гарью специй. Лили коснулась щеки, не столько чтобы безуспешно скрыть, сколько в попытках понять насколько она изменилась. «Гладко. Совершенно». Ни грамма пудры, ни капли помады или туши, ей уже не нужно было носить маску, пряча уродства. Розовые, как язык, губы без зудящих пупырок и ровный нос, через который так приятно было бы дышать свежим воздухом. Даже черный налет с зубов спал как корка грязи под теплой водой.       Ее тело, освободившейся от следов насилия, теперь обрело четкие, но мягкие изгибы: узкая талия, плавно расширяющаяся к бедрам, сильные ноги, очерченные мышцами от бесконечных пробежек по трущобам. Руки, прежде исцарапанные и худые, теперь выглядели ухоженными, с длинными пальцами, которые даже в дрожи казались изящными. Она пахла не потом и плесенью, а неведомым цветами, что пробиваются сквозь скалы на вершинах.       — Биф…       Её голос звенел, как колокольчик в гробовой тишине. И увидя нелюдскую похоть в морде своего хозяина, женщина в страхе попыталась выпрыгнуть из могильной ямы, которым был кабинет Бифа. Но она уже показала свою спину, и было уже поздно.       Громила на несколько голов выше нее, схватил шапку за плечо и грудь, не преминув сжать. Из его глотки не выходила человеческая речь, только звуки огромного борова в гоне. Послушные волосы Лили были в один миг запачканы харкающей кровью и пеной скотиной.       — Не-ет… Папочка, я… — пропавший голос дрожал, как у ребенка.       Но Биф ничего не слышал кроме зова своей нужды, нависшей над ним, как он нависал над беззащитной девой. Его дыхание пахло гнилым мясом и рвотой, а грязные ногти царапали шею, скользили под рубашку.       Главарь притона красных шапок пусть и был неприятен даже для других, но смог пережить десятки покушений, включая от отчаявшихся шапок благодаря своей силе. Лили и понятия не имела скольких нервов ему стоит привилегии, сколько раз он был при смерти, пока шел разбираться с теми кто обидел шапок. И Биф желал выместить ноющую боль шрамов на ком-то другого, впитав чужое счастье и удачу. Он словно безобразная жаба, захотел проглотить её, пережевав, заставив слиться и стать частью его вызывающей только омерзения плоти.       «Все они одинаковы. Все хотят забрать твою красоту,» — с горечью тот же внутренний шепот принес эту мысль. Лили только зажмурилась, стараясь исчезнуть…

***

      Жукобой без губ и с татуировкой в виде паука прижимает ее лицо к матрасу, пропитанному мочой. Его зубы впиваются в плечо. «Не кричи, а то язык отрежу», — шепчет он, ломая ей запястье.

***

      Одноглазый бандит душит ее ремнем. «Дыши, сучка. Люблю, когда синеют», — хрипит сверху. В глазах темнеет. В ушах звон.

***

      Торговец с сигаретой. «Вот тут, да?» — тлеющий кончик вжимается в бедро. Вопль. Запах паленой кожи. Смех.

***

      Биф рвал нищенскую одежду. Его колени расплющивали ее бедра. Лили не сопротивлялась. «Кукла. Просто кукла. Скоро закончится». Но шепот в голове нарастал, сливаясь с голосами из прошлого. Целый ураган носился в ее сознании, пытавшегося разорвать связь с телом.       — Ты моя… моя… — безумец стонал, запуская пальцы в ее волосы.

***

      Мать, умирающая, сжимает ее руку: «Ты самая красивая. Ты станешь лучше меня».

***

      Хруст. Визг. Что-то странное в руках. Лили отпустили.       Биф откатился, зажимая лицо. Девушка посмотрела на свою кисть. В тонкой ладони покоился треснувший клык. На секунду в комнате повисла тишина. Даже душная вонь трущоб замерла.       — Ты… ты… — выплюнул сутенер. Его глаза стали стеклянными, как у собаки перед атакой.       Лили вскочила, прижимая к груди обрывки одежды. «Что я наделала…?» Биф не простит непослушание. Не простит ничего. Едва дышавшая Марта промелькнула перед ней.       — Папочка, я… я не хотела! — она попятилась к двери, упав жалобно подняв руки, но Биф уже поднимался, хватаясь за стол. — Прости меня! Прости!       — Я сделаю из тебя мясо, — прошипел он. — Кусочек за кусочком!       Она не успела ничего предпринять. Тучная туша Бифа придавила Лили, его грязная рука сжала со всей силы лицо красной шапки. Тело билось в конвульсии, но слез не было. Только ледяная мысль: «Это конец. Он убьет. Или сделает так, что я буду молить о смерти».       Но в момент когда матерящиеся сутенер раздвинул ноги девушки, шепот в голове залился хохотом. И это слышала не только Лили, судя по реакции остановившегося Бифа, чье лицо наконец обрело встревоженную ясность. Несмотря на то что тела обоих горели от адреналина, трущобники почувствовали неожиданный холодок, как будто в комнате наступила зима.       — Ч… Кто здесь?! Э… Это ты? Как ты блядь это делаешь?! — Лили не верила своим ушам. Впервые она почуяла страх своего хозяина.       Через момент его голова уже напоминала камень, ни единого двигающегося мускула. Он уже не душил и не лез к Лили. Напротив, Биф с грохотом упал на спину, отползая от девушки. Когда Лили заметила как он хватался за воздух до неё дошло: у Бифа очередной сердечный приступ. Его обмасленные пальцы отчаянно пытались дотянуться до успокоительных семян, часть которых попадали на пол, но большую часть мышц трущобника уже парализовало. Одним дерганым движением он нечаянно пнул что-то в сторону лежавшей Лили.       Это был кубок, которым он предлагал угощение. Провоцировал ее снять маску. Взяв его в руки, Лили переводила взгляд то с него, то на своего умирающего… Хозяина.       «Я… Я ведь могу? Это все взаправду?» — ущипнув себя, шапка поняла. Да, все реально. Она может сделать это. Лили поползла к захлёбывающемуся в рвоте Бифу, в чьих глазах читалось такое же отчаяние, которое он внушал.       — На-… -зад…. Чудовище! — из сутенера вышла отдышка.       Он замахнулся ручищей, но трущобница без труда отклонила изодранное предплечье в сторону. Лили победно уселась на груди Бифа, смотря на его залитое кровью лицо мертвыми глазами. Он уже понял что она собиралась сделать, но лишившись своих сил, он не мог оказать сопротивление. Его подопечная не спешила, наоборот, ей очень хотелось смотреть как паразит, что так долго отравлял ее жизнь, наконец поймет долю ее унижений. Блудница подняла кубок над головой и дрожащим от бурлящего гнева голосом со слезами заорала:       — Гори в аду, свинья!       Когда она ударила, хруст черепа отозвался теплотой внутри нее. Хоть Биф все еще выл, один его глаз вылетел из глазницы и смотрел куда-то влево, сделав его лицо ещё отвратительнее. Здоровый же глаз не мог перестать моргать, умываясь в гное и слезах боли.       — Бедный ублюдок… Когда ты меня душил, тебе было жалко меня? — Спрашивала через сжатые зубы прекрасная фурия. — Грязь!       Он впрочем не мог услышать. Когда Лили опять подняла кубок, Бифу оставалось только зажмуриться…       Спустя десять минут голова Бифа уже представляла собой месиво из мозгов и костей. Кровь расплавленным железом разлилась по полу и разбрызгалась по всему помещению. Его гниющий труп нашли лишь ближе к ночи, когда Джекоб пришел поговорить с ним касательно единственной пержившей встречу с Биллом жертвой. Сама Лили пропала без следа и все что осталось так это порванный багровый плащ. Поэтому все решили что призрак каким-то образом настиг свою добычу, унеся ту с собой, и расправился заодно с сахарным папиком.       Никто кроме почившего Бифа не знал, что за большой картиной находился тайный туннель на случай побега.

***

      Промерзлый воздух Трущоб висел тяжелым саваном, пропитанным гарью и смогом. Мелкие, едкие капли дождя моросили и стекались по жестяным крышам. Где-то вдали, из треснувших труб валили клубы пара — то ли от костров, то ли от дыхания самого этого места, вечно больного, вечно хрипящего.       Лили сидела, прижавшись спиной к прогнившей стене, будто пыталась раствориться в ней. Её пальцы, бледные и слишком чистые, бесцельно скользили по влажному дереву, оставляя едва заметные следы в размягчённой древесине. Она не дрожала от холода, не втягивала голову в плечи, не косилась на шорохи в темноте. Внутри было пусто. Даже страх, этот старый, верный спутник, куда-то испарился, оставив после себя лишь странное, почти осязаемое ощущение инородности.       Трущобы больше не цеплялись за неё крючковатыми щупальцами. Она стала чем-то вроде призрака — видимой, но неосязаемой. Даже запах — прилипающий коктейль из помоек, пота и перегоревшего жира — будто обтекал её, не смея осесть на коже. Может, она и правда умерла там, в той комнате с размазанным по полу мозгом Бифа? Или еще раньше?       Но нет. Мертвые не чувствуют, как капли дождя медленно стекают за воротник, не замечают, как где-то за углом воет голодная быкособака. А она — замечала. И от этого было только ещё пуще.       Прошло уже несколько суток с того дня, когда все изменилось. В тайнике Бифа оказалось достаточно денег, еды и ткани, чтобы протянуть некоторое время, а удача помогала Лили оставаться на периферии достаточно долго. Ни у кого и мысли не было, что среди них ходит та, кто сводит с ума своей красотой. Ей очень не хотелось пережить что-то подобное снова…       Тем не менее до бывшей шапки доходили обрывки разговоров трущобников. И каждая из этих новостей была мрачнее прошлой. В условиях бандитской анархии не сразу, а только спустя сутки появилась замена Бифу. Это был нехарактерно долгий срок, что говорило о профессионализме предшественника. Этого свойства не хватало новичку, что сразу отразилось на шапках. Случаи их побоев и гибели участились, что от рук нового сутенёра, что от беспредельщиков. Но никого это не волновало, ведь помимо сахарного папика, покинул грешный мир и святой отец.       Теперь проповеди проводил куда менее харизматичный и менее уважаемый жрец-самоучка, поставленный Джекобом. Помимо того что он начал отпускать грехи главарю бесплатно, он также «дозволил» жительницам работного дома блудить. «Любовь — это любовь, труд — это труд, или типа того,» — как передразнивал один из прихожан. Без заступничества Фролло, а значит и Джекоба, у бежавших от Бифа девушек не осталось никакой защиты; либо они будут заниматься этим за деньги, либо заставят за просто так. В итоге даже те женщины, что искренне хотели сойти с обреченного пути, вернулись к старой жизни.       Для «монахинь» единственным утешением стала смерть их жестокого и злопамятного хозяина, который не сможет дотянуться с того света. Однако поговаривают, что среди погибающих шапок находят останки убитых с особой жестокостью. Среди них оказалась и знакомая Милиса. Лили лично видела ее тело с вывернутыми конечностями, свернутой шеей и переломанным позвоночником. И ведь правда, никто не мог сказать что призрак из подворотни был упокоен…       Лили смотрела на закопчённые стены из камня, разделявшая город на разные миры. По закону, они возвышались над Трущобами на пять метров. Любая попытка сравнятся или проникнуть туда со внешней стороны приводило к жестокой контратаке стражников с применением алхимического оружия. Солдаты смазывали древковое оружие нейротоксином и при первой возможности открывали каналы для тяжёлого и ядовитого газа, что убивал все в радиусе полсотни метров, вплоть до самого фундамента. По этой причине тут было не очень людно и потому Лили решила сидеть здесь до тех пор…       «Ой, да имп его знает!» — вскочила девушка с места и вышла из-под навеса. Ей надоела греться у одной из жестяных труб и захотелось размяться. «Сижу тут как дура и жду чуда!»       — Эй, чудо, явись! — навстречу начавшему бить градом небесам подняла лицо Лили. Хоть кожа стала чувствительной, закалка никуда не делась.       Весь прежний мир рухнул безвозвратно, она это прекрасно понимала. Ни родственников, ни семьи. Все ее знакомые либо умерли, либо встреча с ними сулила смерть. Убежище священника превратилось в очередной притон, а довериться кому-либо кроме как Фролло было неимоверной глупостью. А после убийства Бифа у Лили не осталось ни одной причины быть тут. Она стала лишней для этого насквозь прогнившего мира, в котором не осталось ничего кроме страданий. Ее ищут? Да нет, для всех она умерла в руках свирепого маньяка. Вряд ли ей прежние конкурентки вообще завидуют теперь. А ведь они и не подозревают…       — Ох, сестрички… Мда, бля…       Почему воспоминание о них отразились уколом в груди. «Пиздец как хочется плюнуть этим сукам в лицо! Дешевые уродливые потаскухи, они всегда завидовали и ненавидели меня! Всегда объедали меня, всегда путались перед мной! Но я сука достойна большего чем они! Какого хуя я должна торчать в этом гадюшнике без цели вместе с вами, мрази?! Это несправедливо!» Оказавшись в полном одиночестве и со «свободой» чистокожая решила дать волю эмоциям, выместив копившуюся годами злобу:       — Бляди! — раздался звук трухлявого металла.       Та пнула со размаху ведро с прогнившим насквозь дном, представив на ее место голову одной из своих обидчиц. Лили, впрочем, пожалела об этом, припав на колени закричала от своего бессилия. Как бы она не клянила своих недругов, девушка, по сути, оставалась просто крысой в клетке… Тяжелая от дум о неопределенном будущем вместе с болью в ступне все-таки заставили Лили горько разрыдаться…       — Ненавижу…       Вдруг в жилах кровь стала гуще. Что-то чужое было рядом. В глубине разума инстинкт потребовал убраться отсюда… Но душевное состояние Лили делало ее апатичной к всему.       — Почему ты так горько плачешь, дитя моё? — это речь, звуки которой походили на треск стекла или льда.              Проморгавшись, Лили обнаружила перед собой ту таинственную фигуру, встретившуюся в трущобах. Фигура из света конца туннеля. Она была все такой же аморфной, зато блеск затопил собой все что окружало Лили.       —… У меня опять галики?       Взмахнув своими эфирными крыльями, сущность расплылась:       — Ты звал — и я пришла… Я — отсвет твоей тоски. Меня зовут иначе, чем помнят люди: я — та, что прядет нити рассвета в паутине сумерек. Я — сновидение, которое ты забыл, едва открыв глаза. Мои крылья оставляют следы в росе, но видны они лишь тем, кто верит, что тень может стать светом… Отголосок вопроса, который ты даже не успела задать. То, что у тебя никогда не было, но чего ты заслужила.       Верхние придатки вторженки скорее выросли в форме раскинутых рук, чем растянулись.       — Я — твоя фея крестная.       Лили лишь непонимающе моргнула и переспросила:       — Ты… Как в той сказке чтоли? — трущобница смутно помнила о том, как о ней рассказывала мама.       Сказки в Трущобах были редкостью поскольку родители предпочитали не давать детям лишних надежд касательно их дальнейшего существования. Однако родительница Лили рассказала ей небылицу про то, как одну красную шапку, задираемую сестричками, вытащила на свет волшебница, фея крестная. Она подарила ей самый красивый плащ вместе с тележкой запряжённой пони и рассказал как лучше удовлетворить мужчину для одной вечеринки криминального авторитета. В конце она сбегала с благородным разбойником («какая нелепица, хорошо что я такого даже не искала») из Трущоб в сказочную страну «Деревня», где зеленые черви щекочут пятки и великаны перекидываются на небе большим факелом. И жили они долго и счастливо, совсем одни, не считая своих детишек и зверей с их фермы (и их даже никто не крышивал!)…       — Моими родичами было вдохновлённо бесчисленное множество легенд человеческого племени. И как было в той истории которую ты не считала правдой, тебя ждет новая жизнь в далекой от этого места стране. И будет у тебя то, о чем ты не думала просить и даже больше.       — Этого… — Полуулыбка от обещаний женщины сменила на опущенный взгляд. — Да так не бывает.       — Но ты видишь, что я здесь. Как ты можешь отрицать существование моего голоса внутри тебя?       — Я не про это. Ты мне уже помогла тогда сбежать от Била, да? И я думаю это, — ткнула в родинку на шее, одно из немногих своих несовершенств, длинным ногтем Лили, — тоже твоих рук дело. Или что у тебя… В жизни не бывает так, чтобы кто-то давал безвозмездно или прощал долг. Скажи что тебе нужно? Раком могу встать, хочешь? Что я еще могу? Душу продам? Или ты меня просто разыгрываешь? Ну говори, что тебе от меня надо?       Несколько секунд фантом феи терпел обвинение и провокации со стороны смертной. Когда у той закончился пыл, фигура лишь образовала руку вытянутую к сидящей на коленях девушки.       — Просто скрепим длани и ты скажешь волшебные слова, что укореняют нашу связь. Творить магию для фей — то же самое что для людей дышать: совсем не сложно и ничего не стоит. Помочь тебе мне ничего не стоит, зато для тебя изменится всё. Коль позволишь. Чем же еще заняться в этом скучном для феи крестной мире как не искать несчастных девочек и не давать им то, чего они хотят?       — Но… Почему я? Почему ты пристала именно ко мне? Не хочу звучать неблагодарно, но…       — Я разве не говорила? У людей такая короткая память, — в гласе духа прозвучал колокольчик смешка. — Ты самая красивая, Лили. И я сделаю тебя лучше.       Сомнение касательно этой сделки все еще не отпускали душу. Прям посреди серо дня перед ней появилось из ниоткуда существо, представившейся феей крестной? Почему она не появилась раньше? Или она только сейчас заинтересовало ее? У Лили не было оснаваний верить этому живому свету… Но и не было оснований сомневаться. Она спасла ей жизнь от маньяка, она излечила ее болезни, а еще во второй раз уберегла от свихнувшегося маньяка-насильника. По ее словам это ей ничего не стоило, а только являлось развлечением в ее нечеловеческом существовании. Лили слышала из сказок, что в стране фей время вообще течет иначе… А еще Лили вспомнила слова отца Фролло.       «Я уверен, что она нас сейчас слышит».       Девушка вздохнула, стараясь не подавать признаков паники: «Неужели… Он говорил это про тебя?» Если фея могла читать мысли, что она не раз демонстрировала, то бледный дух никак не показал реакции. Ее «ладонь» только стала маячить прямо перед носом. «Красивым и здоровым…»       — Ты… Ведь меня не обманываешь, да?       — А зачем мне тебя врать, дитя моё? Что мне с тебя взять обманом тем более?       Это был глупый вопрос. С таким же успехом она могла задать его на рынке. Но Лили просто отчаянно желала заключить сделку с этим. Она уже признала что ей некуда идти, ведь даже если она выйдет из деревянных коридоров одна, то она просто не выживет. Она и на крышах бывала несколько раз в жизни, а что с ней станет в «лугу» или «болоте»? Но и другая, человечья часть боялась неведомого духа. Все таки священник смог внушить прихожанам страх перед тем, кто не называется гостем или слугой Верховной Богини.       — Ты… Ты ведь почитаешь нашу Богиню? Она ведь знает о тебе и что ты помогаешь людям? Ну, мне ведь ничего не будет, если я соглашусь. Ну знаешь, не противоречит ли обещание с тобой заповедям там вообще?       — Лили, я была в том храме. Для тебя её мнение действительно так важно?       —…       — Я заступилась за тебя тогда, когда тебя отвергли Небеса. Думаешь, после того что ты там устроила, она заступится если я захочу сделать тебе больно?       Сердце Лили сжалось, но не от воли духа света, но от собственных мыслей. Тишина была прервана.       — Текст. Притча глава 14, стиха 12. «Есть путь, который кажется человеку прямым, но конец его — путь к смерти». А в третей главе разве не говорится что полагаться надо сердцем? Что же оно тебе говорит?       — Я не знаю…       — Твое сердце — это бурный поток, который сдерживается разумом, требующий повторения, а не истинной духовности. Так открой свое сердце мне и позволь направить мое волшебство в реку твоей красы ещё раз.       — Может быть…       «Нет,» — твердо решила Лили. Она не забыла того разбитого витража, чей образ разбил ее душу. «Пан или пропал».       — Да…       Грещница жадно схватила руку своей благодетельницы. Она все еще не знала о настоящей природе феи, но блудница убедила саму себя в том, что ответственность за будущее не лежит на ней. Ее совесть замолчала, как молчала при хуле на ней Фролло. Надежда что сказка будет былью стоили того. Лили достойна большего, «будь я проклята!». И шумная погода вторила судьбоносной сделке ударами ливня.       — Отлично. Теперь повторяй: Бибиди-…       — Бибиди…       С каждым словом низкий гул нарастал…       —… -бабади-…       —… Бабади… Свет вокруг начал трещать по швам…       -… -бу!       -…       — Давай… Падающего подтолкни…       — Бу!       Удар колокола.       Наваждение покинуло Лили, оставив одну посреди крыши мокнуть.       — Эм… Крестная? Ты куда пропала?       «Я буду как ранее сторожить тебя, дитя,» — в мысля, будто ее собственным голосом отозвалась сущность. «Просмотр наверх через три… Два…»       — Прекрасная леди! — внезапно со стороны стен раздался удивлённый окрик. — Не бойтесь, я вас спасу! Стойте там!       Посмотрев туда, Лили обнаружила лицо… Благородного разбойника из сказки. Самое красивое лицо что она видела. После своего.       Она еще не знала, что это был графский сын, осматривающий городские владения отца и обнаруживший жемчуг в потрохах гнилой устрицы. Эта была любовь с первого взгляда.

***

      Темная ночь втиснулась в щели ставень, как назойливый грешник в исповедальню. Архидьякон Гвидо — прислужник Церкви, чье имя шептали в тавернах с усмешкой, а не с благоговением — спал сидя, уткнувшись лбом в учетную книгу. На столе рядом тухла свеча, заливая страницы воском, а из кубка давно испарился дешевый портвейн. Со стен за придремавшем клириком наблюдало портреты его предшественников, с лицами будто слишком занятыми для осуждение.       — Не-… Нет, я не помогал!.. Не я… — выходило из служителя похрапывание. Ему опять снился кошмар, что его поймали с поличным во время самого громкого ограбления церковной собственности.       Буквально темным пятном на стене осталось напоминание о его предшественнике — архидьяконе Фролло. Новый хозяин кабинета снял бы картину и без давления: нечто похожее на совесть замучила бы. Целые реки утекли по сточным трубам с того дня, когда нерадовшийся своим долгом перед Богиней оказался учеником непримчетального жреца. Еще тогда, за спиной у учителя, Гвидо пытался проворачивать свои схемы. То корзина пожертвований станет легче, то он будет проводить неположеные обряды, или вообще один из прихожан будет знать как складывать буквы Текста. Без помощи мудрого священника!       И вот благодаря последнему его и вычислил Фролло. Но вместо того чтобы отдать по церковный трибунал, «милостивый» предложил, а де-факто шантажировал, Гвидо сблизиться с ним, а точнее его трактовками писаний. К счастью или нет, но Фролло не был демонопоклоником, а безобидным «идеологом освобождения». Это отрицающее нормы феодального общества сектанское течение, поддерживающейся неправильно сочувствующей части духовенства и знати. Совершено небольшая, можно сказать единичная, и известная только за счет своей необычности и псевдоблагожелательности ересь.       Из-за обучение черни граммоте, раскольник предположил что Гвидо разделяет его идею о «более глубокой помощи нищим», а не косвенно создавал риски «рождения ереси в умах непосвященного грамотея». Он не стал отрицать и потому был вовлечен в еще более опасные игры и возвышен из протодьякона до дьякона. Гвидо и не знал что задумал его учитель и где его жизнь поделилась на «до» и «после»…       Вдруг с той стороны окна постучали по стеклу, от чего чуткий сон орденца быстро кончился.       — К бесам! — прохаркался уставший, но испуганный как перепелка Гвидо, сметнув бумаги в сторону. Чуть придя в себя, он быстро собрал все документы и засунул их под ковёр. В этот момент он благодарил Богиню, что ставни закрыты изнутри и никто не мог шпионить за архидьяконом с улицы.       Через пару минут он уже стоял у входа, приводя свой растрепанный вид в порядок. Хоть его и клонило в сон, Гвидо не мог себе позволить проспать ночной визит. Работа советника и ассистента епископа Бенитеса обязывала. Напоследок шлепнув заросшей щетиной щеку и протерев глаза, дьякон приоткрыл дверь, но не стал снимать цепь. Несмотря на частые патрули, в его положении могло найтись много желающих занять его место или недовольных его работой. Пару лет назад после неудачного покушения он стал относиться к аудиенциям подозрительно, даже если сам их назначал.       — Кто там? — спросил жрец, не подходя слишком близко к двери. Будучи высокопоставленным церковным чиновником, его зачарованный крестик мог спасти от внезапного ножа в торс и горло, но рисковать не стоило.       — Добрый вечер, служитель Гвидо, — сквозь дробь дождевых капель и кваканья стоков, едва слышно поздоровался мужчина.       Архидьякон, стоило ему услышать этот голос, тут же отворил дверь, старательно изображая сонливое спокойствие.       — О, благослови вас Верховная Богиня, юный Проренци. С какой целью вы держите путь в мою рабочую обитель? Дайте угадаю, еще одного гостя привели?       — Да, еще одну и по тому же поводу. Выкупить индульгенцию на скот, разумеется. Вот староста, — он чуть отошел вбок и Гвидо краем глаза различил в темноте фигуру в тяжелом плаще. — Ему доверили коровы — ему и отчитываться.       Дьяконат, он же Храм Содействия, в Ордене по сути был организацией, которая скрепляла все ветви священного союза через бюрократические связи. Его жрецы назначаются высокопоставленными лицами Церкви, аналогично королевским сенешелям, чтобы те не отвлекались на проблемы и казусы, которые возникают при исполнении их воли. То есть дьяконы — были грамотными слугами, грамматически верно составляющие документацию. Их услугами могли пользоваться также и нецерковные лица. Даже ходили слухи о бумажных жрецах, анафемированых за служение неорденским государям. Вне зависимости от личной веры, именно от степени профессионализма дьякона зависело очень много вещей и не меньше открывшихся окон возможностей.       — Угу, проходите.       Священнослужитель пропустил ночных гостей и тут же запер за ними дверь. Гвидо вздохнул болезненно и смиренно. Жрец проделал столько работы за очень короткий срок и все могло пойти не так. Но разве он мог отказаться?       — Слушай, а к чему это вообще всё? — спосила причина мигрени в лице молодого аристократа. — Даже самый далекий умом выродок в курсе что скотскую индульгенцию отменили еще при моем деде. И да, почему Лили у нас староста? За деревню в городе помещик отчитывается.       — Это вы так считаете, — почти поучительно начал отчитывать клирик. — У нас каждый помещик проверяется, о каждом прибывшем-выбившем записывается. Не дайте боги, чтобы кто-то поднял бумаги и выяснил, что никто из ваших подотчётных деревень не приезжал. А так — ну взяли деревенскую, безграмотныю бабку, об которую жалко перо тупить, и втюхали ей «скотский налог». Типический случай. Так если кто-то и раскопает, то, максимум, платите штраф и всё, свободны. Ну или более вероятно получите косые взгляды на пару часов от людей, что таким же промышляют. Я, если что, буду не при делах: я ведь просто объяснил историю сего вида индульгенции, а вы коварно потом переврали мои слова, — нахально разжевал Гвидо одну из простейших коррупционных схем. — Ладно, вырастите, проникнитесь всеми тонкостями умений бросать монету мимо сборщика.       — Пф, циркач.       — Недоросль.       Лили, ставшей невольной свидетельницей обмена любезностями параноидального орденца и легкомысленного дворянина, покачала головой. Будучи в Трущобах, она, как и прочие, ходила на проповеди, чтобы услышать увлекательную притчу, а затем созерцать икону… Почему-то при мысли о ней, девушка была готова поклясться что в «туфлю» (странный, незакрывающий лодыжку сапог) попал осколок витражного хрусталя. А еще она вспомнинала какими были их прошлые разговоры с этим клерком-клириком Гвидо.

***

      — Ты — овца.       Как правило, после этих слов в лицо девушки приходило несогласие, иногда в форме удара уже по лицу обидчика. Однако Лили не поняла, будучи пришлой из места, где зеленым могло быть что угодно, кроме травы. Ее просто не было, как и овец что щипали бы зелень.       — Спасибо, — бывшей трущобнице оставалось только скромно поблагодарить за чужацкий комплимент.       Гвидо косо глянул на Валинса Проренци, приведшего к нему столь недалекую особу. Тот все не мог оторвать очарованного взгляда от своей подопечной, сидя в углу кабинета. Вздохнув, архидьякон пожал плечами. В конце концов, ему уже заплатили за урок манер, истории и всего схожего.       — Обычно миряне испытывают некоторое недовольство, когда их так называют. Но если «овцой» или «скотом» зовет тебя кто-то из священнослужителей, то так можно реагировать.       — «Скотом»? Овца, это что, животное?       — Да, очень полезное и почище некоторых трущобников будет, — встретив быстро нахмурившиеся выражение лица Лили, орденец бросил тему. — Так в Церкви принято называть людей твоего нынешнего уровня. Это не несет никакого оскорбительного смысла, ведь, отношение людей и Богини очень похожи на отношения, если выражаться грубо, питомца и хозяйки.       Чистый лик Лили наполнился смешанными эмоциями, как по опыту приметил Гвидо. Немо зевнув, тот не стал придавать этому значение. В конце концов, девушка была в очень уязвимом положении и нервничать по любому поводу она имела права, как иногда это делал сам дьякон. Ему, конечно, было интерсно что скрывает эта бедняжка со сомнительным происхождением, но лучший способ сохранить чужой секрет — это его не знать. Не встретив вопросов, Гвидо продолжил:       — Одним их главнейших столбов всего общества Ордена является Феод. Учитывая твой уровень знаний, мне необходимо посвятить тебя в подробности. Так ты сойдешь хотя бы за содержанку, считавшую на уроках ноктозмей, — мужчина глянул на закрытое окно. Наверняка под карнизом противоположного дома все еще покоится гнездо тихой помеси падальной вороны и ползучего ящера, ждущего ничего неподозревающию грызуна…       — Кхм! По легенде, последняя перед Пророчеством книга была принесена сразу двумя архивалькириями — Гавриэль и… Скажи, как зовут Божью справедливость?       — Са… Зидкиэль, не… — русоволосая попыталась угадать имя малаха с прошлого занятия, маскируя под прочищение горла. — То есть, Задкиэль!       — Цадкиэль! Ее зовут Цадкиэль! О, Верховная Богиня, даруй этой скотине разум человеческий!       Крича, церковник не стерпел самой глупой и, бессмысленно отрицать, забавной на памяти Гвидо хулы на учителя юриспруденции. В конце концов именно её он выбрал как личного покровителя. От такого даже завороженный Валинс вскочил, но, кажется не против Лили, а самого угрожающего жреца. Просопев и быстро успокоившись, дьякон продолжил.       — Повторим имена святые потом. Пока запомни что она дала Осуждение, книгу о преступлениях и наказании. Осуждение и Феод, по сути, дополняли друг друга: оригинал первого утолстился, получив новые главы прямо из воздуха. В отличии от словестных и недолгоживущмх клятв светских законов, в Феоде содержались незыблемые образцы поведения, которых должен придерживаться каждый богобоязненный человек. Именно, благодаря описанному идеалу общества Орден Богини такой, какой он есть сегодня: процветающий союз кровных королевств, синергия земных и небесных властей и три предела, знающий и гордящийся своим долгом.       — Граф Валинс говорил что не может меня «показать миру» как раз из-за того, что у нас разные пределы. Что это значит?       — Кхм, называйте Валинса виконтом, пока его отец не предстался. Это не то чтобы критично в повседневных разговорах, но знание иерархии важно для предела псов…       — А вот про псов я знаю! — обрадовалась Лили будто ей собирались выдать овсяное печенье, как раньше.       — Ага, молодец… Так вот, Феод делит человечество на мой предел «овчаров» — жрецов, следящих за святостью творений и дресирующих овчарок и овец. Их долг объединить паству перед общим духовным врагом и общаться с высшей силой. Именно первое сословие возглавляет все благоверных мужей и жен земель под защитой Ордена, а точнее организует земное исполнение воли настоящей Госпожи.       Второй предел «псов» — это благородные солдаты, защищающие земли от врагов мечом и законом. Церковь доверяет и вознаграждает вольностями семьи тех, кто внес большой вклад в войне с монстрами, поскольку иногда храбрые воины уже не могут получить земные награды… Организация, какой бы совершенной она не была, не может управлять каждой отдельной деревней и потому все тактические вопросы тяготят умы знати.       И наконец «овцы» — предел возделывателей земли и умножителей ее богатства, что свободны от чудовищ во время труда и также от искущающего права собственности и выбора. Только с дозволения наместников Небес им разрешено обладать чем-либо. Без перегибов, всё согласно Тексту, разумеется. Самый большой из пределов, куда входят все те, у кого в роду не было замечено героев, без собственно героического благословения и те, кто не был избран на церковную службу высшими чинами.       — Звучит нечестно… — почти шёпотом пробормотала Лили, но заговорщицкий слух Гвидо уловил это.       — Ох, это в тебе говорит низкородная зависть, присущая безбожникам и сентиментальным лжеовчарам. Одно из коварных заклятий Дракона исказила твой ум еще в утробе, как и каждого третьесортника, из-за чего ты позволяешь рождаться кромольным мыслям. Это не твоя вина. Всё в нашем мире не принадлежит никому из смертных, ведь весь наш мир есть дело рук нашей Госпожи, Верховной Богини. Разница в том, что Она оказывает первым двум пределам больше доверия, чем третьему. Это и доверия к богатству, идущих к младшим братьям. Справедливо, учитывая как падки люди на жестокость и эгоизм.       — Благородные правда не делают того же самое, что и мы? — искренне удивилась Лили, имевшая опыт взаимодействия лишь с бандисткой властью.       — Герои первого поколения нет. Их потомки — значительно реже. Как человек ведущий дела городские, могу утверждать что 99%… То есть 9 из 10 преступлений совершают люди без благородного предка. Ничем кроме как слабой кровью это не объяснить. Ну просто представь если бы в нашем мире не было ни бедных, ни богатых, если бы все телесные нужды были удовольтверены! Тогда никто даже бы не мог давать милостыню! Воистину, если бы мы были бы равны перед Госпожой, то были бы равны и на земле. И покуда наши неравные тела — это продолжение наших неравных душ, Богиня любит кого-то больше. Нужно уметь быть благодарным и за крохи, в нашу то тяжелую Эпоху.       Дева хотела чем-то возразить на это, но не нашла нужных слов. Она уже один раз оскорбила открыто небожителей и как раз в этот момент за ней пришёл каратель.       — Хоть злые еретичные языки, очевидные засланцы демонов, оспаривают, что это самая простая участь для смертного — не думать о мрачной судьбе человечества и чувствовать ответственность только за сдачу барщины в срок, дабы по твоей вине не голодали воины Богини в далеких фронтирах, — ещё никому не удавалось оспорить божественное решение ни в теологических диспутах, ни в поле боя и мятежа.       Каждый из пределов имеет права и обязанности, пускай от государства к государству они могли немного отличаться, ведь Феод — книга Богини и разве Она не могла сделать свой труд универсальным под каждую ситуацию? Например здесь, в Тигландии, разрешено продавать членов семьи овец отдельно — следствие заболачивания лугов вынуждает массово переселять крестьян в быстром темпе. В этоже время, наши соседи из Союза Вролвка считают это варварством, хотя лицемерно дозволяют овчарам иметь потомство кровное, со супружеской ложи, а не воспитанное из предела псов, дабы те сохраняли связь с правителями и понимали их непосвященное полностью богам думы. Такая практика, объединяющая людской род, существует практически повсеместно в Ордене. Также еще важно отметить…       Лили только начинала разбираться в обстановке вне четырех стен: сначала она удивилась что ее красота пусть и заманчива, но не так далека от «горожан», как ей думалось (что было до жути обидно); а до недавних пор она вообще не знала как называется ее страна и народ, тигланчане. А вопрос о положении Лили стоял очень остро. Одним из главнейших заповедей Феода, который она сегодня выучит, являлся стих о «чистоте крови».       «Да не падет семя благородных и духовных в ту почву, из которой питаются черноземные, ибо как противоестественно свинье родиться от гусыни, так бастард чужд пределам и воли Верховной Богини».       По правде говоря, Лили из-за своей профессии слабо понимала смысл «брака», о котором так пеклись городские. Таким словом ремеслиники не называли что-то хорошее. С другой, до нее уже дошло, что без официального признания «плотского союза», её дальнейшая жизнь может быть не сильно лучше прошлой. Трущобница доверилась только феей крестной, находившейся за полем зрения, и непосредственно самому Гвидо, обещавшего решить вопросы.       — В конце концов, у каждого есть свой постыдный секрет…

***

      — Простите? — раздражённо выпалил Валинс в ответ на «недоросль», будто оно попало ему в горло.       — Вы кажеться до сих пор не понимаете что затеяли, верно?       — Мы про это уже говорили Гвидо, — устало проблеял знатный юноша, закатив глаза. — Все у нас будет под контролем, ни одна душа про это не узнает. В конце концов, ты ведь все подготовил!       — И зачем я согласился?.. — игнорируя оскорбленный взор виконта, жрец бумаг вопрошал, наверное, у Небес. — Ваша суженая проклятая золушка из третьего предела. Не может быть такого такого, что вы не знаете какое наказание за отступничество от Феода последует.       — Меня опустят лицом в грязь? Отдадут в монахи? Пф, просто приму жречество Бахус.       — О Госпожа… Вы на одни пожертвования не напьётесь, ваше всезнастельность.       — О чем ты говоришь? — не понял намека дворянский сибарит.       — Последствиями будет не просто личный позор отпрыска, опустившегося до связи со скотиной. Это будет клеймо на вашем доме, будто вы реально раздедлили ложе с настоящей овцой. Все в радиусе одного поколения получат епитимьи, которая поставит на все этой ветви жирную точку. Надела не лишат, но наследство можно отдать только троюредным кузенам в лучшем случае. А ваша сторона брака всегда будет слабой, да будь вашим героическим предком хоть дедушка, — никто не захочет признавать таких изврашенцев главами нового дома.       Орденец демонстративно шмыгнул, окончив свою угрожащющию речь. Нельзя сказать, что дворянин воспринял несерьезно доходчивые слова, отражающие только поверхностно проклятие. Он и правда забыл об всем на свете из-за несдерживаемой страсти и желание распробовать неизвестную, неожиданно сладкую ягоду на прогулке. Аристократ с опасением, будто на охотничий силок, посмотрел на Лили. Он и сам не помнил что в ней такое разглядел. Она была красивой, но когда он смотрел сейчас до него дошло насколько она… Блеклая, без уникальности… Пелена влюблённости спала с глаз. Ради этого он готов рискнуть собой и благополучием своих родствеников?       — Лили, я… Прости…       Он на протяжении минуты одаривал ее разбивающим сердце лицом. От окаменешвего взгляда девушке стало настолько душно, что хотелось просто провалится под землю. К горлу подступил душащий чувство предательства. Как она могла вообще позволить себе надеятся, что такой нищенкой кто-то может искренне заинтересоваться? Она ведь просто игрушка, плод, которую можно надкусить и выбросить…       Немую жалобу Валинс понял моментально. Для него она тоже была похожа на нож в сердце, только он понимал что вонзил безнравственный клинок сам себе. Почему-то впервые за жизнь родовитому господину стало стыдно, несмотря на несколько похищенных ранее невиностей. Он не мог вынести и тем более позволить увидеть окружающим, что он чувствует слабость и раскаяние. Он быстрым шагом, никого не слушая и не видя, направился прочь из дьяконской канцелярии. Лили потупила взгляд на пол, а Гвидо разочаровано закатил глаза и пошел тушить свечи. Но стоило Валинсу преодолеть порог и скрыться от взгляда вслед… Что-то произошло. Небольшая вспышка света прямо в коридоре, которую увидел только застывший юноша. Как только люди заметили остановленный марш на выход, источник звука стучащих сапог направился назад в кабинет. Прежде чем сбитая с толку Лили смогла спросить что это было, Проренци заковал убогую деву в свои объятия.       — Я всё решил. Свадьбе быть. Да будут боги будут слепы к нашему греху, — механически заявил он. От таких эмоциональных качель у Лили не могли не навернуться слезы.       — Ну что ж… Я предупреждал, — зажгя свечку об свечу, архидьякон предложил обоим присесть и с гордостью взмахнул рукой над разложенными документами на столе. — А теперь обсудим как мы их обманем…

***

      Храм Святой Доротеи, куда ступили жених с невестой, был не мертвым домом молитвы, а воплощенным триумфом и гордостью. Где в Трущобах царил сумрак, пробиваемый лишь жалкими огоньками, здесь лился океан света: подвешенных к туманному потолку тысячи восковых свечей в хрустальных люстрах, подобных замершим водопадам, отражались в полированном золоте алтарной преграды и вставках из розоватого перламутра на стенах белоснежного мрамора. Высоченные стрельчатые окна не замутненны грязью или решетками, а колоны из волшебного кварца превращали дневной свет в росу и дымку, растелавшийся по полу. Воздух, тяжелый от аромата парного молока, звенел незримой чистотой, и даже шаги по холодному, гладкому полу, дышали изобилием разноцветных песчинок. Ни пылинки, ни трещинки — лишь сияние и совершенство, отторгающее саму мысль о тлене.       В священном зале впрочем было и что-то менее возвышенное. Храм был оккупирован знатью, едва сдержавшуюся от того, чтобы превратить божественную помпезность в вульгарный фарс с фокстротом и закусками. Среди гостей было две светские леди: высокая, гибкая, как ивовый прут, проговоривающая себе под нос и растягивая гласные, и пышная, румяная, с капризно выдвинутой губой и слишком живыми карими глазами. Обе женщины одеты скромно (насколько им позволила гордость и пиетет перед первым пределом) размахивали веерами чтобы собрать себе побольше сладковатого благовония.       — Милая Беатрис, — возобновила незаконченный разговор первая. — Просвети же: какое событие удостоилось нашего присутствия? Свадьба? Или поминальная месса по чьим-то амбициям? Напоминает панихиду с фанфарами.       — Это не твое венчание, подруга Элоиза, — хихикнула над своей, как казалось, тонкой шуткой вторая. — Солнышко, ты совсем от жизни отстала! Свадьба же! Виконта Валинса Поренци! И какой-то новоиспеченной баронессы. Лилианна де Вер, кажись. Или Верье?       Веер Элоизы замирает на долю секунды, прежде чем она выдает сомнения:       — Лилианна… де Вер? Поданная кого?       — Графа Торбиила конечно, что у нас с юга. Ты сама оттуда, не так ли?       — Забавно знать что больтуния всего королевства не пропустила мой акцент мимо ушей. Да, баронств там как капель в стоке. Иногда сразу несколько родов делят одно и тоже поместье, ужас.       — Дикость!       — А что особенного в Лилиане? Как такая простачка укратила отпрыска Пронци, пускай и мельчайшего? — тон особы выражает: «Развлекай меня, дорогая». А Беатриса и рада посплетничать.       — История — просто картина мастера Грибнура, в духе любовных баллад! Представь: наш виконт Валинс отправился на охоту — не на лису, не на тетерева… а зачем-то потянулся в болота за городом! И наткнулся не на орков, не на гоблинов, не на тролей… а на настоящего, громадного, мерзкого огра болотной разновидности! Живого и зелёного, как есть!       — Огра? Да и еще и болотника! — брови дамы едва заметно ползут вверх. Веер снова начинает медленное движение. — Какая… атмосферная находка. И что же? Виконт решил поужинать им? Или наоборот?       — Нет, это же не Паркиза «Каприза», пусть и спутать не грех, — при упоминание общей ненавистницы прозвучало пофыркивание, которое должно было изображать смешок сразу от обеих. — Ну, представь! То был говорящий огр, но без роду и племени. Заселилось в какой-то развалюх посреди трясины и добавлял своего амбре. И идя по запаху, ведомый псом, виконт нашёл зверюгу, которая схватила повозку и нес к себе. Страшный гад был, целые… Слои, грязи! Отчечаешь и там только еще более густая грязь! Нелюдь наорал «пшёл с моего болота!» — надрывно ыкала Беатрис и корчила гримасу, — Валинс потребовал от него показать почтения перед вторым пределом и отдать находку ему. Разумеется остолоп не внял и начал драку, в которой, разумеется проиграл.       — Победил огра? В одиночку, получается?       — Звучит бредово, знаю. Но выходит так, иначе бы сегодня действительно были бы чьи-то похороны. В качестве доказательств своей храбрости, юный Проренци привез огровский рог первой свежести. Стал наполовину меньше, когда смыли всю грязь.       — Впрочем, дай угадаю, главным призом стала Лилианна из кареты? Хорошо что и не пикнула за все время, иначе бы чудовище надругалась над ней на месте.       — Ага, они все одним мерзкие негодяи. Поразительно что их презренное племя считается «отлюдским», как эльфов. Но я, честно говоря, эльфийская вредность не перечит сей теории       — Хорошо что их можно спокойно истреблять как «злостных неплательщиков налогов в казну».       — Фу-фу-фу! Ну так вот, я хотела сказать что коль это огр, можно сказать Лилиане бы повезло, как бы крамольно не звучало. Пару жутких дней и болезненых ночей — и она утешается милостью Госпожи. Я вот слышала, что вот будь это орк…       — Бр, не начинай… — по тому как резко охладел голос Элоизы, стало ясно что для нее орки неудобная тема. — Чтобы тебе про них не говорили, уверяю, рассказчик не передаст и половины этого свинорылого кошмара.       — Ой, прошу прощения. Я не хотела задеть.       — Просто сделай мне одолжение: если я по великой глупости окажусь вне города и по еще более великой несправедливости окажусь рядом с орком без такого храбреца как Валинс… Возьми грех на душу и убей меня.       — Тьфу на тебя, полоумная! Не проси меня о таком прямо в доме одного из божетсв!       — Я серьёзно, Беатрис. Я знаю что они делают и что остается от тех несчастных женщин. Я это видела своими глазами. Коль в тебе есть хотя бы толика милосердия Верховной Богини, я тебя заклинаю: ты должна, обязана убить меня и себя, если есть риск попасться орку. Пусть меня судят Небеса за трусость, чем ко мне прикоснется свинолюд.       — Я… Хорошо, даю слово?       — Ага… О, а вот и невеста, кажется!       — Потом насмотримся, я хотела поспекулировать: какая шумиха бы по твоему поднялась бы, не будь тут очевидно замешаны высшая воля? Даже младший, но виконт и баронесса… Неравнозначный обмен отпрысками!       Пока все продолжали сплетничать и переговариваться, Лили стояла у входа в неф, и даже сияние храма не могло полностью скрыть ее смутной неуверенности. Платье — тяжелый шелк цвета слоновой кости, расшитый серебряными нитями в виде скромных, но изящных цветочных гирлянд — сидело на ее неожиданно стройном стане слишком правильно. Оно было прекрасно скроено, подчеркивая юность, но сама Лили казалась заложницей этого великолепия. Корсет, туже обычного, напоминал ей о несгибаемых правилах нового мира, казавшийся со временем не менее безжалостным. Кружевной воротник-стойка, обрамлявший ее лицо, казался скорее оградой, чем украшением. На голове изящный венок из искусственных жемчужин и крошечных серебряных лилий, чей бледный блеск терялся в сиянии храма. Ее светлые волосы были убраны с неестественной для нее тщательностью, открывая шею, которая казалась хрупкой под тяжестью скромных, но явно дорогих серег с каплями горного камня. Пусть Валинс был и без приоритета в дележке наследия, чтобы не опустить репутацию, семья не скупалась на блеск.       На груди тускло лежал маленький серебряный крестик — «защита» от сглаза и напоминание о роли, которую она играла. Почему-то именно его хотелось сбросить с себя раньше, чем даже злосчастный корсет.       Прошло два месяца. Два месяца. Время сжалось в тугую пружину воспоминаний, где дни промелькались. Первые недели в тайной гостинице, где никто не задавал вопросов, были ошеломляющим калейдоскопом: главнвм из них была еда. Такая вкусная, такая обильная, что поначалу ее простой желудок бунтовал, а разум не верил, что можно есть столько и так часто. Потом страх сменился жадным любопытством, а затем… странным отчуждением. Блюда становились все «странее» — незнакомые, сложные, украшенные так, что жалко было есть. Изысканность начала давить. А Валинс с упоением обещал еще больше радостей, причем не связанные с пищей…       А еще уроки этикета от Гвидо… О, эти вечные спотыкания о невидимые правила! Как держать вилку? Как кланяться? Как отвечать на дурацкие вопросы о «прелестях поместья де Вер», которого она никогда не видела? Ее неловкость, ее растерянный взгляд, когда она впервые увидела хрустальную люстру или золоченую раму — все это благородное общество списывало с облегченным снисхождением на ее «провинциальное происхождение». «Ах, бедняжка, из такой глуши… Конечно, она не видала таких красот!» — этот шепоток она ловила не раз. Эта маска «деревенской барышни» стала ее щитом. Чем неуклюжее она была (в меру, конечно, под чутким руководством архидьякона), тем правдоподобнее казалась легенда.       Сейчас, стоя на пороге этого ослепительного, ледяного великолепия, Лили чувствовала, как почва уходит из-под ног. Вес платья тянул вниз, к реальности, к той грязи и страху, откуда ее выдернули. Запах дорогих ладанов смешивался в ее памяти с вонью труб Трущоб. Золото и мрамор казались декорациями гигантского, чужого спектакля, где она играла главную роль, не зная ни слов, ни сути пьесы. «Спасенная баронесса…» — мысль пронеслась с горькой иронией. Спасенная от чего? От огра? Или от прошлой жизни? Или просто втянутая в новую ловушку, гораздо более изощренную? Страх разоблачения, страх не оправдать надежд Валинса (или его каприз?), страх перед этими холодными, оценивающими взглядами, будто раздевающими, — все это сжимало горло. Она ловила себя на желании сбежать, спрятаться, стряхнуть с себя эту чужую одежду и стать снова невидимой, как в Трущобах.       Но фея… Фея крестная оставалась с ней в трудный полуночную пору. И обещала дать больше, чем есть у виконта…       Оставалось только дышать, держать спину прямо (как учили) и надеяться, что сегодняшняя ложь станет настолько яркой, что затемнит истинное «я». «Когда же закончится этот маскарад?»       Взгляды гостей пока скользили мимо нее, поглощенные своими делами или красотой храма. И вдруг — тихий шаг, едва уловимый на фоне гулкого эха. К ней приблизилась фигура в черном ростом с Лили.       Длинные, струящиеся одеяния из тяжелого, матового шёлка, скрывавшие все от макушки до пят. Лишь узкая прорезь для глаз, да и та казалась замочной скважиной. Ни украшений, ни намека на ткань иного цвета. Просто… «Мешок?». Черная дыра сильно выбивалась из общей светло-молочной атмосферы храма. Это не отменяла факта, что она в целом выглядела не угрожающей, а даже… Любопытной…       — Мир тебе, дитя по имени Лили, — прозвучал голос из-под покрывал. Негромкий и чистый. — Я Заира. Жена жреца Хартмана.       — Я Лилианна, — отчеканила обманщица. — Невеста виконта Валинса Проренци.       — Если это имя тебе по душе, дитя.       — Хорошо? Погодите…       Лили моргнула в растерянности. «Жена жреца?» — голове всплыли уроки Гвидо, его строгий голос: «Жрецы Верховной Богини — вне брака, Лили. Их плоть — плоть Церкви. Так положено для первого предела Ордена».       — Но… как? — прошептала Лили, чувствуя, как краска стыда заливает щеки под слоем пудры. — У священика есть жена? Разве… разве им дозволено?       Черная фигура слегка наклонилась. Казалось, она улыбалась под покрывалом.       — Мы не проповедуем свой устав, приходя в ваши монастыри. Творец наставляла вас поступать так же… — пусть и тихо, но четко обозначила Заира, — Вы называете наш союз «Храм Гостеприимства», как и культы других богов. Мне нравится что наши пути близки и, быть может, имеют одну цель. Но они разные. Мы не чтим послушание малахам и царство Небес, как вы, орденцы, потому что мы не согласны что дому высших существ дана участь спасти Дивный. Мы чтим нерушимую любовь между вашими сердцами. Верность и готовность отдать себя близкому — вот наш идеал и надежда человечества.       — А? Это не очень сильно расходится с позицией Церкви, как я помню…       — Ты просто не принадлежишь «первому пределу», потому не видишь причин почему вы — орденцы, а мы — эросиане. Да и к тому же… — во время паузу в глазах Заиры что-то мелькнуло. — ты не небожитель.       Лили почувствовала, как по спине пробежал холодок:       — Н-небожитель? Вы… Вы…       — Я — гурия, — продолжил голос ангела Эрос, и в этом слове зазвучала странная мощь, приглушенная, но ощутимая, как далекий гул грома. — Я есмь великая честь за доброту людскую. Эрос даровала мне бытие, а я дарую нуждающимся в любви себя.       У трущобницы пробились неприятные воспоминания и сравнение от слов Заиры. «Быть подарком… Давать себя…» Для неё, как блудницы с рождения, было странно слышать такую… Прямо детскую искренность, другие слова не приходили в голову. «Она реально верит в этот оптимистичный бред?» Заира будто почувствовала мысли через мимику смертной своим сверхестеством:       — Мне знакома такая узкость мышления, непосвященная в таинства любви. Ты не первая кто проводит параллель с фальшивой «любовью». Не хочу звучать хвастливо, но как писал один эльфийский пророк: «Если слеза гурии на песчинке — та песчинка ценится выше всех сокровищ земли и морей Дивного». Чтобы смертный получил такую прелесть, как я, он должен быть таким же нежным сердцем. Мой драгоценный муж стал подарком для меня и каждая кратчащая секунда на земле с ним, важнее всей вечности, что была до нашей встречи… — окрыленная улыбка «скромного подарка» словно просвкчивала через ткань на лице.       — Не уже ли вы и вправду такие красивые?       — Кое-кто из нас умеет быть «неприметной», как обычная девушка, но я считаю это утомительнее, чем ношении тяжелой ткани. Без покрывал… Вы бы сильно отвлекались.       Лили инстинктивно сделала шаг назад, но черная фигура не приближалась. Она лишь протянула скрытую тканью руку — жест скорее указывающий, чем приглашающий.       — А ты… Прочти мне стишок, дитя, — попросила Заира. Голос ее внезапно стал легким, почти игривым, но в этой игривости таилась нечто иное. — Тот, что знает каждый ребенок Ордена. Про Пределы. Начни.       Сердце Лили заколотилось в два раза быстрее. «Это ловушка? Проверка?» Хорошо, что Гвидо вбивал этот стишок как молитву. Начиная «распевку», тайная простолюдинка звучала неуверенно, глупо на фоне ритуальных залов: — Ангелы в мир приходили, Нам Пределы подарили. Их немного — раз, два, три — Все за мною повтори!       Она замолчала, сглотнув, а Заира молчала, ожидая. Лили заставила себя продолжить, чувствуя, как каждое слово жжет язык ложью перед этой… сущностью. Она точно над ней издевалась, смертная чувствовала это своими теменем. — Духовенство видит неба суть, Их предел — наставить стадо в путь. Есть предел для дворянина: Править честно, с верностью псины. А у простых людей прост предел — Чтоб, как вол, работал и терпел. Кто Пределы соблюдает, После смерти не страдает. Вот тебе, малыш, совет…       Лили сделала паузу перед последней, впитаной подкоркой строкой. Губы уже сложились в: «Знай предел свой с малых лет!»       И в тот самый момент жена жреца наклонилась так близко, что Лили почувствовала исходящий от нее странный, сладковато-пресный запах, как экзотического цветка (спасибо покровителю), смешанный с озоном после грозы. И тогда из-под черного шелка донесся не слова, а сам ветер мысли, неслышимый, но перекрывающий все звуки храма, ввинчивающийся прямо в сознание:

Для Любви пределов нет!

      Фраза прозвучала не как шепот, а как настоящий взрыв, от которого задрожали кости. Лили едва не вскрикнула. Она отпрянула, широко раскрыв глаза, полные ошеломляющего прозрения. «Конечно она знает что я не дворянка! Она небожитель, твою мать!» Но вместо ожидаемого гнева… Нежная гурия только кивала, безоружно разводя руками. Еще более тихим шёпотом, которая, вероятно не услышит даже Небеса, она напомнила:       — Ты была другой, Лили. Одникой и безобразной. Питавшаяся пародией на эмоции и мечтающей о конце. Я не знаю какая сила изменила тебя, но вскоре ты окажеся в руках Богини Любви. Получив её благословение, ты никогда не попробуешь горечь, которой пресытилась. Я, как слуга Эрос, не позволю твоему сердцу опустеть, пойдя даже против устава Верховной. Люби и быть тебе любимой.       Черная фигура Заиры отплывала бесшумно, растворяясь в полумраке у колонн, как будто ее и не было. Оставив Лили стоять одной в ослепительном свете, с бешено стучащим сердцем и огненными словами, выжженными в самой глубине души. Из людского моря она почувствовала на себе только два взгляда. Первый был неуловим и, по опыту Лили могла сказать, принадлежал фее. Заира напугала ту точно как подопечную, но она продолжала давал такую же уверенность себе. Вторая пара глаз принадлежала подощедшему после всех своих обязательств Валинсу.       — Лилианн, прошу подготовиться. Церемония начнется через несколько минут.

***

      Откуда-то с потолка заиграла торжественная музыка, возвещая начало церемонии. Все взгляды устремились к главному альтарю, истекающий молочной дымкой, как переполненная чаша. Он находился прямо под витражем, изображающий двух людей на руках ангелов Эрос. В них узнавались купидоны, лучницы богини, соединяющие две судьбы золотыми и наказывающих незаслуживших теплоты свинцовыми стрелами. На заднем плане виднелся обрыв с мрачной толпой, а в другом углу — светлый силует ангела Верховной.       Заира стояла слева от иконы и незаметно сливалась с черным гобеленом, прячущий нечто под собой. Ей не хотелось быть в центре внимания, особенно после общения со смертной. Это уже могло вызвать вопросы к слуге Эрос, что не разделяла всех идеалов Ордена.       Причина была тому что Эрос имела спорную репутацию среди элиты, несмотря на благородные, даже приятные аспекты. Эросияне в нужный момент могли сплотить два враждующих дома, предотвратив войну. Да и в конце концов, Хозяйка Молочных Лагун выбирала с особой тщательностью и не было еще ни одного «несчастного брака», заключенного в ее храме. Это, — и общая атмосфера мягкости и дружелюбия, — не могла не умилостовить праздную знать. Но в тоже время культ Эрос, будучи менее бюрократизированым и часто имея более личный контакт с божеством, был не подвластен аристократии. Могло случиться так, что купидон расстроит свадьбу помолвленных еще с пелёнок наследников, испортив всю политическую интригу и союз родов. И дворяне были вынуждены терпеть прихоти Небес, поскольку так учила Церковь. Если Верховная Богиня не прогоняет их, то какое право имеет на это человек, даже с героическим прошлым?       Однако терпеть наглешее поругание заветов орденцы не стали бы. И, с грустью, Заира понимала, что если ее культ будет свободным в практиках, то это неизбежно приведет к отлучению от Храма Гостеприимства. Потому свадьбы между пределами проводились тайно и без свидетелей не из числа верных. Или как сегодня, покрытая шелковой ложью, как сама гурия. Заира на своем веку уже успела сделать кое-что куда «неправильнее», чем дозволениям двум влюбленным сломать барьер…       Думая о том, кого же приведет ее госпожа в храм следующими, она заметила своего мужа. Получив от нее благоволящий кивок, жрец воздвигнул руки. Зал наконец затих, наблюдая как будущие муж и жена идут рука об руку к альтарю, как к общему будущему. Парча джалабии Хартмана замерцала в свете люстр, декламирущий громогласно:       — Возлюбленные, взирающие ныне на лик Святой Доротеи, Девы Любви, и Феовульфа, Размягченного Сердца! — он недвусмвслено имел ввиду вышенаходящиюся женскую персону с витража влюблённых. — Внемлите подвигу юной проповедницы и ее языческого последователя, чья стезя пролегла сквозь тьму Гоэтии, дабы явить нам истинный свет Эрос!       Доротея, чистого сердца и пламенной веры, отринула покой дома и понесла Слово Любви — учение о целомудрии, благонравии и возвышенности чувств — в логово варваров-еретиков, что поклонялись демонам проклятой земли Гоэтии. Не мечом шла она, но с открытым сердцем! И была схвачена без сопротивления. Пред оком вождя, одержимого похотью, она проповедовала чистоту. Он же и воины его лишь глумились. Осквернения жаждал вождь… Но Доротея не сдалась! Обреченная, она схватила сосуд с молоком — символом чистой любви Эрос! — и плеснула ему в лицо! Жгучая влага ослепила нечестивца, а тот — обезобразил лик святой девы ударами булавы и бросив ее в костер!       Ожоги и раны навеки похитили её телесную красоту, но не сломили дух! В ярости вождь повелел наутрь извлечь её внутренности для пира… Глубокой ночью, темницу к Доротее пришел Феовульф, воин гоэтийский, дабы поиздеваться. Но узрел он не трепетную жертву, а деву невозмутимую, просившую лишь пищи. «Коль избрана ты кумиром твоим, пусть он тебя и накормит!» — глумился Феовульф. И в тот миг! В тот миг в руках его, пустых мгновеньем ранее, явились два плода: малый синий, как семя, и великий красный, теплый как лоно!       Ошеломленный Феовульф внял словам Доротеи: «Сила — не в пленении клеткою злобы, а в освобождении ключом Любви!» Чудо сие опалило его сердце истиной! Он решил помочь ей бежать! Но путь их преградили… И вот они стоят на краю утеса, гонимые яростью Гоэтии! Не в силах сдаться, они шагнули в бездну вместе! Но пасть им было не суждено! Сами купидоны Эрос, стрелы коих пронзают сердца, подхватили падающих! Они унесли святую Доротею и новообретенного чада Любви, Феовульфа, прочь от земли, где сердца людей, словно свинцом залитые, не ведали и не ведают истинной Любви!       Святая Доротея! Ты явила: Истинная Любовь Эрос — не слабость, но несокрушимая крепость духа! Она обжигает ложь, как молоко — глаза насильника! Она питает верных чудесами, как плоды — голодных! Она дарует ключ к освобождению даже в бездне отчаяния! И возносит над свинцовой тяжестью ненависти! Пусть же ее подвиг вдохновит и нас хранить огонь чистой, благой и возвышенной Любви в сердцах, как бы ни глумился мир, как бы ни страшила бездна! Не бойтесь казаться безумными в глазах тех, чьи сердца пронзены свинцом!       — Да покровительствуй двум новобрачным в жизни, в горести и в радости! До того как смерть разлучит, и после!       В кульминационный момент проповедник зачерпнул из альтаря двумя кубками: одним с маленьким синим камушком, и другим — большим и красным, как из легенды. Он протянул сосуды суженым, дабы у них было благославление его божества.       — Непорочно и свято! — объявил муж гурии с восторгом.       Под конец проповеди, сопровождаемыми музыкой свыше и будто бы ожившим изображением, зал заполнился нескладным хором:       — Свято! Свято!       Валинс протянул без промедлений руку, однако Лили на секунду замешкалась, как заметила Заира. Но время обдумать это не дали.       — Воистину свято, послушник Эрос, — сей глас прозвучал поверх рева толпы.       В этот миг и Лили, и Заира вздрогнули. Девушка окончательно отдернулась от символических чаш, которые только что протягивал священик, как от раскаленного железа. Глаза, широкие и дикие, устремились вверх, в бесконечную высь над потолком, туда, где должен был быть лишь камень и тьма. На ее лице застыл животный страх, чистый и первобытный, страх зверька, почуявшего орла. Никто не заметил этой вспышки паники из толпы, завороженной церемонией и небесным гласом, кроме самой «скромного доброго дара».       И тогда она спустилась.       Не с витража. Не из света люстр. Из дымной пелены под чернотой невидимого потолка, прямо с Небес, явилась ангел Верховной Богини. Она сошла легко, как перо, но её появление содрогнуло воздух. Пусть вид был и юн, но властная аура небожительницы говорило о достаточно высоком положении в иерархии малахов. Будто бы свет храма приветственно померк перед ее тихим, невыносимо чистым сиянием.       — Чамуэль… — прошептал жрец Эрос, побледнев как полотно.       Он резко обернулся к детализированому витражу, затем — к нисходящей гостье. Золотые волосы, лазурные глаза, легкий сарафан из сотканного воздуха — все как там, но живое, дышащее мощью. «Та самая…» — невесты немо вторили, все еще пораженная страхом.       Чамуэль не коснулся пола босыми ногами, продолжая левитировать над полом пару сантиметрами выше. Орденцы трепетно, чуть ли не наступая друг на друга, образовали вокруг дитя Небес свободное пространство, с восхищением взирая на то, что многим позволяется смотреть лишь раз в жизни. Чудо позвяло избежать давки каким-то образом. Присутствие наиболее приближенной к аспекту любви первой из малахов наполнило зал тишиной, звенящей и благоговейной. Она окинула взглядом собрание — взглядом смиряющим и незамечающим одновременно, взглядом существа с иного плана бытия.       — Мир послушным Госпоже, дому сему и чадам Эрос, — прозвучал голос чистый, как горный ручей, и холодный, как вершина. — Желание привело меня сюда — вновь ощутить благость сего места, вспомнить как я стерегла Доротею от подлых атак и… засвидетельствовать союз двух душ. — её лазурные глаза, подобные бездонным небесам, скользнули по собравшимся… и остановились на Лили. Взгляд был рассеянным, как будто ангел пытался увидеть не сквозь нее, а в самую суть.       Заира поняла Ангел Верховной увидит ложь. Увидит трущобы в душе этой девушки. Увидит какую коррупцию допустили в храме Доротеи. И тогда…       Не раздумывая, гурия сбросила покрывало.       Это было как взрыв света. Не ослепляющий, но равнявшийся на сияние Чамуэль. Черные одежды упали, и предстала Заира во всей своей ангельской красе. Нечеловечески совершенные черты, кожа, излучающая перламутровый блик, волосы цвета темного меда, струящиеся живым светом, и огромные крылья, сотканные из полупрозрачного батиста, распахнулись за ее спиной. Одежда была такого же материала и в меру оголяла ладони со ступнями Заиры. По меркам смертных это была монашеская одежда, но сама гурии испытывала неловкость перед смертными, будто ее человекоподобная форма была совершенно нагой! Так или иначе, гул восхищения и шока прокатился по залу. Все, все згляды, включая взгляд служительницы Верховной, приковались к ней.       — Сестра Чамуэль! — Заиры проквакала громко и мелодично, умножая потрясенный гомон. — Дитя Небесных Пределов, сводящая влюбленных! Добро пожаловать в дом нашей покровительницы священных союзов! Рады видеть посланницу Верховной Богини, которая занимается теми же ремёслами, что мы!       К великому облегчению, самозванка сразу поняла, что пауза была для неё. Лили, все еще движимая слепым инстинктом выживания, вцепилась в руку ошеломленного Валинса, замороженного сразу двумя красотами Небес. Не глядя, не думая, она дернула его за собой, прочь от алтаря, прочь от сияющих небожителей, прочь от ослепленных гостей. Они растворились в боковом проходе за колонной, подобно гуляющим в центре моря волнам. «Они не успели испить… Не получили благословения…» — мелькнуло у нее с легким беспокойством. «Хозяйка не сможет за ними присматривать… Она отвернулась? Нет, если они вступили в сий обитель, высшая их не оставит. Пусть их путь будет светел, как бы ни был тернист. Помни мои слова, дитя Лили».       Тем временем Чамуэль смотрела на гурию с искренним удивлением. Ее не менее совершенные черты (просто другие и лишенные ауры притягательности) выражали легкое недоумение.       — Заира… Ты… показала лик. Не только супругу. Здесь… много глаз. Много суетных душ.       Заира улыбнулась, и ее улыбка была теплым солнцем в вечно дождливом граде:       — Здесь равный мне дух. Мне захотелось… чтобы ты увидела меня. Настоящую. Без покровов. Разве это гостеприимно не одарить тебя моим образом и нескрытым светом?       Ангел слегка склонила голову, словно обдумывая слова. Она была спиритической сущностью и, пусть сватала умело, не понимала привязанностей плоти и образов как гурии. Пожалуй, поэтому ей и нравилось общаться с иными дружественными культами: она хранила изображения уже их, считая что таким образом оказывает им честь. Затем взгляд Чамуэль, все такой же отстраненный, скользнул по стенам храма, по знакомым образам на витражах… Но ничего не находил. Она искала другой витраж.       — А… — ее голос прозвучал с легкой, почти человеческой растерянностью. — Где… где мой подарок? Дар сему храму? Тот витраж, со мной? Тот, что я благословила для твоего вдохновения, Заира? — Ее взгляд вернулся к эросиянке, вопрошающий и чистый. — Фролло и его ученик… Они же должны были его установить? Он обещал…       — Сестра, ты была в последний раз на земле семь веков тому назад… Давай начнем издалека…

***

**Бонус: Цена цветения — гниение**

      Королевская резиденция, Тигландия.       В личных покоях короля, угасающий камин отбрасывал нервные тени на стены, обтянутые темным бархатом. Воздух пах дымом, воском и кисловатым перегаром. Угрюмый мужчина в дорогом, но помятом камзоле спал, скрючившись в кресле, лицо искажено кошмаром. Пустые бутылки редкого вина валялись у ног, как жертвы беспокойства. На столе из черного дерева, рядом с опрокинутым кубком, лежал вскрытый конверт с печатью Главного Сыска. Выпавшее письмо гласило: «Ваше Величество, Опасения подтвердились. В Трущобах осела и действует секта «Отпрыски Эрубети» — слизнепоклонники. Под личиной бандитов они режут наши безопасные маршруты, согласованные с местными «князьками». Хуже: у них есть лаборатории. Готовят биологическую диверсию — эпидемию «Черного хрипа». Цель: хаос, подрыв доверия к Коронe и Церкви. Рекомендую: 1. Немедленный карантин всех юго-западны проходов Трущобы силами Железной Гвардии. 2. Зачистка гнезд культистов силам призванных героев. В случае если Церковь не даст санкцию в течении суток, использовать наемников «Болотных лазальщиков» с вадычей дополнительного обмундирования для предотвращения инфекций. 3. Тайная ликвидация потенциаллно зараженных колодцев. Наиболее приемлемый вариант — слить воду через подрыв катакомб. 4. Контрпропаганда гигиены через цеховых старост: «Чистое тело — чистый дух». Промедление = смерть тысяч. Жду Вашего приказа. Граф Уильям Проренци, Глава Сыска. Ваш верный пес.»              …Никто не знал, кроме спящего мужчины и пары немых теней у дверей, что в камине догорало второе письмо. Его пепел, черный и вязкий, как деготь, медленно сворачивался в углях. Слова, написанные не чернилами, а чем-то темным и живым, шевелились на обугленном пергаменте перед тем, как исчезнуть: «Приветствие Царственному Соглашателю,       Хвала мудрости твоей, что узрела Истину под гнилыми досками Трущоб. Годами ты хранил природное равновесие: не трогал наших садов — мы не лезли в твой вычищенный муравейник. Пощада к нашему заповеднику и твоя готовность признать господство отпрысков над отбросами города спасла сотни тысяч.       Помни: канализация — это ее артерии; стены, пропитанные плесенью — ее кожа; весь гниющий массив – ее парализованная сытостью конечность. Снесешь Трущобы или попробуешь покорить "планировкой" — перережешь её вены. Разгневаешь Бабушку и она проснется. Тогда волна Жизни, истинной и всепоглощающей, смоет твой город, как грязь с лапки. Все вы станут частью, избавитесь от боли одиночества в Ее объятиях. Но преждевременно.       К грядущему восторгу и спасения от Убийцы, которыми вы по отсталости поклоняетесь, времена меняются. Настала пара сбросить скорлупу с первых крыльев. Не мешай моим братьям и сестрам во Внешнем Кольце. Пусть сеют семена новой жизни (тебе уже сказали что мы называем ее Черный хрип?). Вмешаешься — перенесем посев во Внутреннее Кольцо. Ты считаешь нас злом, но добр ли ты вообще, позволяя "причинять боль" твоим поданным, лишь бы нас не было у тебя за порогом?       Благословляем тебя, в надежде на твое полное прозрение Король-Соглашатель. Там, где была смерть — будет жизнь».       Тень от пепла письма потянулась к королевской ноге, как щупальце. Во сне король дернулся, сбив бутылку. Она разбилась с тоскливым звоном, залив пол кроваво-красным вином и осколками — словно предвестие грядущего потока. Бессилие и злость на самого себя клубились над спящим королем, над его кошмаром о слизевых волнах, затопляющих шпили дворца и достающие облака. О полумилионе душ что единовремено закричат в агонии, позволив бесформенному ужасу заполонить их внутренности, что разъест их изнутри. Об адской каре, что его ждет за уже принесённый жертвы во имя "меньших жертв". Там, где была жизнь - будет смерть.