Теоретик

Любовь должна быть придумана заново, это известно Артюр Рембо «Лето в Аду»

      Музыка в наушниках гремит на пределе, всерьез угрожая барабанным перепонкам, но нихрена не помогая от головной боли. В девяти случаях из десяти такое насилие, как ни странно, срабатывает. Намджун мрачно шутит, что головная боль не выносит его рэп. Возможно, он недалек от истины.       В этот раз, однако, волшебный способ дает осечку, попадая в злосчастный один процент, и тупое буханье в черепной коробке отвлекает от работы. Он бессмысленно перебирает листы с материалом, уже забыв, что вообще там искал, когда на плечо ложится чья-то рука. Погруженный в свои мысли и оглушенный объединенными усилиями боли и гремящей музыки, Намджун вздрагивает от неожиданности, сдергивая наушники. Чимин виновато поджимает губы, понимая, что напугал хёна своим внезапным появлением.       — Прости, — тут же извиняется он, убирает руку и ставит на стол чашку, аккуратно поворачивая ручкой к Намджуну. — Я кофе принес. Я стучал. Трижды. Ты, видно, не слышал.       — Ничего, — невпопад отвечает Намджун, раздосадованный тем, что Чимину пришлось извиняться. Все из-за сволочной головной боли. Нужно было выпить таблетку несколько часов назад, когда давление на виски только начинало становиться подозрительно неприятным. Но он, как всегда, настолько закопался в работу, что забыл. Отличный навык — работать, игнорируя боль. Однажды он доведет Намджуна до больничной койки, или того похуже. — Спасибо, Чимини. У вас все в порядке?       — Да, никаких проблем. Хосоки-хён ушёл обратно в танцкласс, Джин-хён ещё не вернулся, остальные у себя. Мы ужинали недавно. Хотели тебя позвать, но Юнги-хён сказал, что ты просил не отвлекать. Выглядел он при этом таким злым и убитым, что никто не рискнул перечить. Не выспался?       — И лирика не лезет, — кивает Намджун, сжимая пальцами переносицу так, что под прикрытыми веками расходятся белые круги. — Он меня трижды обматерил, пока мы пытались как-то собрать текст из кусков. Я отправил его потрогать траву, потому что ну нахрен так работать.       Злится Юнги редко, но метко. Если его что-то выводит из себя, находиться с ним рядом становится просто невыносимо. Помогает только выставить хёна за дверь, задав курс на еду и одеяло. Хён обычно на такое огрызается и шипит рассерженным котом, но Намджуна уважает, а потому послушно идет куда отправили. Намджун ему за это благодарен. Проблем вполне хватает и без неадекватного трудоголизма Юнги.       — Принести тебе рамен? — спрашивает Чимин озабоченно, глядя своими внимательными глазами. — Там ещё хватит на порцию. И овощи остались. И мясо вроде, но я не уверен.       Намджуну иногда кажется, что Чимин их всех видит насквозь. Не в пугающем смысле, а наоборот. Он всегда безошибочно угадывает, кто голоден, кто потянул связки или ушиб что-то, но не признается, кто хочет выпить, (а кто — напиться), куда Чонгук засунул свою любимую толстовку, что менеджер сказал Намджуну на личной встрече и какой пункт своего расписания забыл Джин-хён. С таким навыком наблюдательности Чимину нужно в шпионы идти, а не в айдолы. Намджун даже думать не хочет, что было бы, реши Чимин применить свою суперспособность им во вред.       — Спасибо, Чимини, я потом. У меня голова так раскалывается, что кусок в глотку не полезет.       На это Чимин молча достает из кармана тренировочных брюк таблетки и кладет блистер на стол, лишь больше убеждая Намджуна в том, о чём тот только что подумал.       — Ты когда с Юнги-хёном грызешься, у тебя всегда голова болит, — пожимает он плечами в ответ на вопросительный взгляд. — А обезболивающее принять ты забываешь. Я в следующий раз принесу целую упаковку, положишь в ящик стола. Пригодится.       — Не знаю, что бы я без тебя делал, Чимини, — с искренней благодарностью говорит Намджун, запивая таблетки кофе и решив не задавать лишних вопросов. Блажен тот, кто не ведает лишнего.       — Отгрыз бы голову Чонгуку. Он порывался принести тебе и кофе, и рамен, и вообще выволочь из студии на свет божий и накормить. Ты Чонгука знаешь, с него станется и хрен ты его остановишь. Но вот у Юнги-хёна получилось.       — Сил ему и долгих лет жизни.       — Хён бы сказал, что это практически проклятие, — добродушно смеется Чимин. — Ты отдаляешь его от мечты быть камнем и спать сколько влезет. Давай виски помассирую, таблетки подействуют не сразу.       Намджун сдается на его милость мгновенно и без малейшего сопротивления. Ни сил сопротивляться нет, ни желания.       Он привык со всеми держать определенную дистанцию, отгородившись невидимой стеной. Не слишком заметной, чтобы это было дискомфортно для мемберов, которые во многих смыслах от него зависят, но достаточной для проведения четких границ. Чимин единственный, которого эти границы никогда особо не беспокоили. Он их просто не замечает и пересекает с изяществом, присущим только ему. Без агрессии, без давления, без насилия. Будто танцует один из своих номеров, отводя условности гранью веера. Намджун настолько поражен этой мягкой силой, что в ответ никогда не отказывает.       Возможно, однажды он сможет признать, что ему просто безумно любопытно, насколько далеко может зайти Чимин в своей вседозволенности. И насколько ему вообще захочется это сделать.       К тому же, расслабиться на несколько минут и правда приятно. Чтобы не сказать, что позарез необходимо.       — Я не знаю, как ты умудряешься быть настолько напряженным везде, но у тебя определённо отлично получается, — говорит Чимин, и Намджун понимает, что нихрена он не расслабился, пока чужие пальцы выводили круги на его висках, а наоборот — продолжал неосознанно двигать челюстью, сжимая губы от погруженности в свои мысли. У него просто не получается не думать. — Хён, ты хоть изредка мозг выключаешь?       — Нет, — честно отвечает Намджун. — Не умею. Разве что в тренажерке ненадолго получается. И то я просто думаю о другом.       На самом деле, даже в тренажерке его очень редко по-настоящему отпускает хроническая тревожность. За всю группу в целом, за каждого в частности, за графики, за туры, интервью, новые треки, микстейпы, лирику, продюссирование; за срывы Хоби, за кошмары Юнги, за то, поел ли Чимин, что скажет менеджер о новом пирсинге Чонгука, и как отвертеться от очередной претензии к неприкрытому флирту между мемберами в прямом эфире. И только в конце этого длинного списка стоит сам Намджун. О себе он беспокоится в последнюю очередь.       — Давай на диван. Я тебе нормальный массаж сделаю.       — Да не надо, Чимини…       — Надо, — безапелляционным тоном пресекает его трепыхания Чимин. И никогда не заподозришь в милом, заботливом донсене такого командира. На самом деле Чимин вполне способен командовать не то, что шестью мемберами группы и выводком трейни, он и с ротой-двумя на полигоне отлично справится, если понадобится. Намджун этому у Чимина учится, когда выпадает возможность. — Ты сидишь в этом кресле по десять часов в сутки, а потом пашешь в спортзале на износ. Не пытайся убедить меня, что это нормально чувствуется, потому что нихрена. Я профессиональный танцор, хён, я в курсе что такое перенапряжение. Хочешь под капельницей в больнице полежать?       — Не тебе меня учить, Минни, — ворчит Намджун, но послушно поднимается из кресла, идет к дивану, укладывается лицом в подушку и напоминает самому себе Юнги. Под дудочку Чимина тот пляшет не хуже, чем слушает Намджуна. Если не лучше.       Чимин садится сверху, втискивая колено между боком хёна и спинкой дивана, немного ерзает, подыскивая наиболее устойчивое положение, и принимается довольно ощутимо мять одеревеневшие мышцы. Чимин легкий, и на первый взгляд кажется гибким, тонким и хрупким, почти слабым. А на деле — может поднять на руки тяжелого Чонгука или немилосердно вдавить острый локоть под лопатку хёну с такой силой, что тот взвоет раненым медведем.       — Будешь зажиматься, будет хуже, — ласково обещает Чимин. — Расслабься.       — Боишься, что Юнги примчится на крики спасать меня от твоих посягательств? — фыркает Намджун, хотя ему вообще не до смеха. Потому что Чимин совершенно точно знает, где надавить так, чтобы аж в глазах потемнело.       — Хён скорее решит, что я тебя убиваю особо жестоким способом. Все давно в курсе, что ты сам по себе, никто не обольщается. Твоя репутация вне опасности.       Намджуну не хочется признавать это, но от слов Чимина, сказанных совершенно спокойным тоном, как очевидный, всеми признанный и уже довольно малозначительный факт, неприятно колет в груди.       Он сам добровольно отошел в сторону, когда понял, что у запертых вместе семерых парней с ебанутыми графиками, жесткими ограничениями на связи с окружающим миром, хроническими переработками и, тем не менее, кучей нерастраченной энергии, нет другого выхода, кроме как трахаться друг с другом. Привычный расклад в их индустрии: мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Многие этот этап перерастают, если повезет пробиться повыше и выжить в условиях кабальных контрактов, и обзаводятся семьями. Другие так и остаются одиночками, глубоко травмированными работой и социально неприспособленными.       У них же, как обычно, все пошло не по плану, и обязанностью Намджуна было не дать этому «не по плану» выйти из-под контроля. Что крайне сложно сделать, когда в дополнение к лидерским и айдольским обязанностям, вывозишь ещё и романтические отношения. Намджун мудро решил свои силы не переоценивать и самоустранился из любовной линии этой истории. О чем время от времени жалеет, но не решается признать, что, возможно, был самую малость слишком категоричен.       Его решение уважают и границы соблюдают. Джин всегда стоит за плечом, разделяя тяжелую ношу лидера и страхуя там, где Намджуну не хватает глаз и рук, чтобы за всем уследить; Юнги сидит с ним в студии, сколько бы Намджуну не вздумалось, доводя треки до идеала, даже когда сам засыпает на ходу; Чонгук смотрит влюбленными глазами, хвалит на каждом интервью улыбку, ямочки и всего хёна целиком, монтирует романтичные видео и вообще не скрывает обожания.       При всем этом у каждого свои отношения. Намджун особо за динамикой происходящего не следит. Ему важно, чтобы внутренние драмы не сказывались на профессиональных навыках, а на выступлениях и эфирах никто не вываливался слишком заметно из рамок приличий. Потому что по голове потом стучать будут не Чонгуку, не Техёну, и не Чимину, а самому Намджуну. Обычно, по поведению мемберов друг с другом на публике, он и понимает примерно, кто с кем спит в настоящий момент времени. Иногда ему хочется, любопытства ради, влезть на какой-нибудь фанатский сайт и просмотреть список шипов. Чтобы убедиться, что он видел их все. Кроме тех, что с ним самим, конечно.       После десяти минут активного насилия, которые кажутся Намджуну вечностью, он оставляет попытки увернуться от локтей Чимина или вообще позорно уползти с дивана, смиряется со своей участью и только периодически глухо мычит в подушку. Чтобы донсен не решил, что совсем прикончил хёна. Один раз он уже сегодня Чимина напугал.       — Переворачивайся, — командует Чимин, приподнимаясь, чтобы дать развернуться на небольшом диване. Усаживается обратно хёну на бёдра и продолжает свои издевательства. Намджун накрывает лицо рукой, чтобы не было видно брызнувших слез, когда костяшки пальцев Чимина с силой вдавились между плечом и ключицами, разминая зажатые грудные мышцы.       Кожа под футболкой горит адским пламенем. Но зато после всей пережитой боли приходит, наконец, приятная, теплая расслабленность, от которой, кажется, даже кости слегка оплавились. Как бы там ни было, оно того стоило.       — Ты выглядишь до неприличия довольным, знаешь это? — весело хмыкает Чимин. Намджун убирает, наконец, руку от лица, и смотрит на донсена, всё ещё восседающего на нём верхом.       У Чимина есть одна черта, которая в равной степени поражает всех, и фанатов, и мемберов: он умеет преображаться почти до неузнаваемости, в зависимости от того, что на нем надето. Особенно это заметно во время выступлений — один и тот же трек Чимин в разной одежде исполняет совершенно по-разному. Иначе поет, иначе движется, даже мимика у него другая. И Чимин на сцене очень отличается от Чимина в жизни, а Чимин в жизни отличается от Чимина один-на-один.       То, что видит сейчас Намджун, вызывает у него когнитивный диссонанс. Потому что одет Чимин в мягкие брюки и толстовку оверсайз, которые превращают его в милую домашнюю плюшку. А вот смотрит он совершенно иначе, не мило, не по-домашнему.       У него внимательный взгляд, глубокий и темный, будто в уголках глаз собралась влага, он моргнул пару раз, и блестящая пленка затянула глаза поволокой. Чимин сидит не двигаясь, положив ладони Намджуну на живот и слегка опираясь на них. Сидит и смотрит. Пушистые после душа волосы прикрывают лоб, но он даже не пытается зачесать их назад как обычно.       — Что? — спрашивает Намджун, чувствуя, как в воздухе повисло едва заметное напряжение. И медленно густеет, секунда за секундой.       Чимин склоняет голову набок.       — Прогонишь, хён? Самое время.       Он знает, что Чимин прав. Что им обоим удалось поймать тот переломный момент, когда лежать на диване под донсеном перестало быть просто дружеским жестом помощи, а начало превращаться во что-то большее. И момент этот стремительно ускользает, и теплая тяжесть Чимина на его бёдрах ощущается всё явственнее, и воздух становится всё гуще, а собственное тело плавится всё сильнее. И никаких границ там в помине не было.       — Нет, — хрипло произносит Намджун, наконец, с трудом разлепив губы. — Ты всё это заварил, ты и расхлёбывай.       — Мне бы хотелось получить согласие в более четкой форме, — тихо говорит Чимин, всё ещё не двигаясь с места. Кажется, что он даже дышит осторожно, контролируя каждый вдох. — Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать, и уважаю твоё решение, каким бы оно ни было. Ты не обязан соглашаться.       — Чимин-а, ты в кого такой фаталист? — смеется Намджун, хотя ему нравится серьезность, с которой донсен подошёл к вопросу. Его прямолинейность обезоруживает и вызывает желание капитулировать ещё быстрее, чем планировалось до этого. — Я знаю, что не обязан. И если бы я не хотел, ты бы на мне не сидел. В принципе.       Чимин задумчиво кусает губу, кивает сам себе, бормочет «Я потом об этом подумаю» и наклоняется ближе, перебирая ладонями по груди Намджуна и опираясь на них уже куда более ощутимо.       — Нечего тут думать, Минни, — шепчет ему Намджун, зарываясь пальцами в волосы на затылке, чтобы притянуть к себе. — Целуй давай.       Намджун вообще не помнит, когда в последний раз с кем-то целовался. А даже если бы и помнил, все воспоминания померкли бы мгновенно на фоне реальности.       В реальности губы Чимина горячие и влажные, на языке едва различимый привкус кофе, и пахнет от него чистотой и домом — шампунем, кондиционером для белья, гелем для душа, и чем-то особенным, присущим только ему. Намджун от этих поцелуев оплывает, как мороженое на солнце. В них нет излишней настойчивости, жадности или чрезмерной страсти.       Чимин целует нежно, но чувственно, вдумчиво, скользя языком, легко царапая зубами, задевая его нос кончиком своего с тихими, мурлыкающими звуками, которые и стонами-то сложно назвать. А все равно от них бросает в дрожь.       Чимина приятно обнимать, сжимая ладонями гибкое тело в мягкой одежде, приятно чувствовать под пальцами пушистые волосы и гладкую, теплую кожу. Приятно ощущать, как тесно прижаты к Намджуну его бёдра, и приятна тяжесть, которой Чимин навалился сверху, вжимая и без того расслабленного хёна в диван ещё больше.       Чимин толкает его носом в подбородок, побуждая запрокинуть голову назад, приникает губами к шее, оставляя прозрачные влажные метки. Из-за этого его дыхание кажется горячим и прохладным одновременно. Намджун, забывшись в сладком тумане, громко стонет, и рот ему тут же накрывают рукой.       — Прости, Монни-хён, но ещё пара таких звуков, и никто в здравом уме не подумает, что я тебя убиваю. Или что тут вообще происходит что-то приличное.       — Ну и похуй, — глухо бормочет Намджун и целует прижатую к лицу ладонь, касаясь языком переплетения линий на коже. Чимин вздрагивает, издавая тихий стон. — Сколько я остальных по всем углам отлавливал и прикрывал, чтобы не спалил никто.       — Чувствуешь себя отмщённым? — улыбается Чимин и затыкает его раньше, чем Намджун успевает ответить. А ему уже не очень и хочется говорить.       Вообще, мало чего хочется, когда его целует Чимин. Разве только, чтобы это не заканчивалось подольше. Ну и ещё, возможно, чтобы он ерзал чуть более целенаправленно.       Намджун кладет ладони на бёдра Чимина, чуть прижимая к себе, и легко толкается снизу-вверх, потому что говорить он не может, а вот двигаться — вполне. Чимин понимает его сразу и правильно, упирается руками в диван над плечами, чтобы немного приподняться, и вжимает в него свои бёдра ещё сильнее. Его тело гнется мягкой волной, когда он начинает ритмично двигаться поверх Намджуна, доводя до греха, исступления и звездочек перед глазами одновременно. Намджун уже слабо понимает, стонет ли, и насколько громко, где у комнаты верх, где низ, и куда целует Чимин, кажется, его губы везде и сразу. Спираль жара, давящая внизу живота, раскручивается, сыпет искрами, и он прикусывает губу, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу звуки. Чимин дрожит от напряжения в его руках.       Они так и лежат друг на друге, хотя хочется развернуться боком, обвить Чимина руками и ногами, зарыться носом ему под воротник толстовки и проспать так вечность. Но диван для таких нежностей не предназначен, на нем хрен развернешься. Потому приходится оставаться как есть, чтобы никуда Чимина не отпускать. Тот и не рвется особо. Тяжело дышит, приходя в себя, и едва ощутимо гладит Намджуна вслепую.       — Не планируешь сбежать? — спрашивает Намджун у потолка. Там бы панели поменять, часть выглядит и вполовину не настолько хорошо, как надо, в паре углов, кажется, даже плесень появилась от влажности.       — С чего бы это? — искренне удивляется Чимин, поднимая голову и глядя на него непонимающе. Он растрепан, щеки порозовели, что только добавляет ему очарования. — Ты как себе это представляешь? Сам пришел, сам предложил, а потом сбежал? Хён, я был о тебе лучшего мнения, что ж ты меня так не любишь?       — Ооо, только давай без драмы, Минни, я тебя умоляю, — стонет Намджун, сгребая Чимина обратно в объятия и целуя в макушку. — Я очень тебя люблю и ты это знаешь. Но мне бывает сложно предсказать чужие реакции. Я теоретик, а не практик. Мне проще спросить.       Чимин, успокоенный ответом, укладывается обратно ему на грудь и возвращает ладонь на шею.       Намджун думает, что насколько хорошо бы он не шарил в теории, любовь, однозначно, более понятна и приятна на практике.