дырявые глаза богоматери

сонливая луна мерещится в подкорке смутного сознания.

а птиц в ночи заменяют лишь ангелы: бескрылые и злые.

полночь прогремела в их капище хлещущим дождём. казалось, город отражался в лужах, а те – в городе. свет поразил жёлтой опухолью высокий, плесневелый потолок и, гноясь, растекся по лицу человека. в капище пахнет старостью бетона, старостью кирпичных стен и музыки, застрявшей в них; пахнет глупой молодой натурой; пахнет алкоголем и жжеными спичками. пахнет так, словно погибло что-то, совсем настоящее и привычное, что может радоваться и любить, что может в гневе сломать каблук или переломить шею, вывихнуть плечо или толкнуть под поезд. значит, там разлагается нутро: привычная плоть и непривычная душа. …ли лёгкой поступью, сродни летнему ветру, двигается вдоль стен. а те журчат потоками с больного потолка, кусают кожу жёлтыми зубами, ковыряют тонкими, синими пальцами между рёбер. ему неприятно и в горле ржавый шпингалет то ли ангины, то ли слёз. он отдаётся стенам, но падает вниз – к багряному полу. он такой не от крови или помады, а от старой-старой краски. этот пол, состоящий из громадных пластов древесины, красили раз так сто, но коричнево-красный, будто протухший и окислившийся цвет, идёт ему больше всего. он немного отражает в себе больной потолок. он холодит щёку прижавшегося к нему минхо. а тот похож на крахмальную игрушку, которую сломать трудно, но обратно никак не слепишь…впрочем…на вид она итак уже вся переломана.

***

ливни смывают с города облик, вымывают почерневшие крыши-глаза многоэтажек и ласково полощут огрубевшие дороги-вены. как жаль, что вымыть всю чернь не получится. грохочащая боль побуждает на короткие крики. они кажутся совершенно дополняющими страх, абсолютно гармоничными горячим слезам. крики – всплески крови; крики – удары по костям. как странно, что драки нет. есть только минхо в маленькой комнате, где гниющий потолок и холодный красный пол. где зубы плавятся и стынут, где ему наверняка мерещится, что он избит снаружи и внутри. где остаётся лежать на красном полу, корчась, вздыхая и замирая.

***

…вспоминая раннее красное утро… минхо знакомится с ханом аккуратно, бережно, словно трогая лепестки цветов. но тот, на самом деле, размороженный скелет, покрытый кусками холодной плоти. тот – шаткая кукла с тонкими руками, поредевшими зубами, тусклыми глазами и грубыми на ощупь волосами. тот, казалось, крошится при прикосновениях, а в крайнем случае – бесследно исчезает. …вокруг них гремит отчаяние; вздымается скептика, тлеющая на сепиевых ресницах густыми вихрями сигаретного дыма, и закрадываются короткие бездыханные слова на кончиках языков. их утро жестокое, но пока ещё спокойное. они видят деревья, видят свёртки, видят дома. они решаются вырастить безразличие с общего острия иглы, совсем не зная друг друга. но зная, что жизнь не так ценна. – я знаю человека, который может достать всё на свете, наверное… – размеренно рассказывает хан, потрясывая в костистой руке колбочку. – гречневая каша это прикольно, скажи? – да…я пока что не знаю. распереживавшаяся лань! минхо чувствует, как его сухожилия скручиваются, связываются в трагические сценарии картин, обливаются кровью и просто болят. он не новичок и не завсегдатай, его сгибы в точках, но это не веснушки; его тело худощавое и психика, как рыбий скелет: ломкая. хан дотряс колбочку, со скрипом иглы перелил всё в шприц и…улыбнулся. улыбнулся так, словно в руках держит полевой цветок. а, может, так и есть? – волнуешься? – нежно цокнув и проткнув чужую вену, уточняет, утешая, хан. – не волнуйся. и спускает поршень до упора. минхо огненно выдыхает. всё то же самое – себе, старательно, не нежно, по итогу приятно до маковых букетов в сердце. они на вид полумертвые, раскиданы на качелях на детской площадке. они не хотят и даже не могут произносить слова, поэтому слепо и глухо общаясь друг с другом, дошли до края. для них нет поводов ступать с обрыва, но они не знают, что он ждёт их впереди. им проще передвигаться по крайностям: слепые идут через рощи, слепые идут через площади. слепые не видят времени, глухие – не слышут возгласы. их полдень в ошмётках наливается кровью. хан и ли только познакомились, совсем не спонтанно став друг для друга ничем и одновременно всем. как бы то ни было, не видя в жизни как таковой ценности или бездарности, они нашли общий язык, который выражался, скорее в немых изгибах губ, чем в ярких всплесках рук. хан всегда был таким. он всегда любил героин. но он никогда не упоминал того, что любовь растёт слишком быстро и будто бы нарочно совращая, – превращается в пристрастие и манию. он и не стал говорить о подобной мелочи минхо: тот и сам об этом знает. просто считает себя особенным. они тихонько отходили от того наслаждения: могли двигаться и по чуть-чуть прорезалось липкое зрение, рты ещё были сшиты, получалось только ме-е-едленно мямлить. что-то невнятное, тягучее. хан ведёт минхо вдоль мягких домов, расплывчатых дорог и витрин, в которых отражаются они сами – словно бензиновые разводы. – как ты? – еле размыкая губы, спрашивает хан. – хорошо… так вязко. минхо кажется, что если его прямо сейчас прошибет клин сквозь всё тело через живот – он сможет идти дальше. конечно, эта мысль собиралась в кучу по киселевым комочкам очень медленно, так, что завершив её, он сразу всё забыл. и вернулся обратно. не болезненно, а резко. а хану стало плохо ровно в ту же секунду. он почти сразу это понял и одарил минхо, прощально проведя по его холодной щеке мокрыми пальцами рук. эта встреча явно не последняя. осень только начала подогревать горизонт оранжевым пламенем зажигалки.

***

они виделись каждый день после этого. у хана была машина, в которой они нередко калечили вены. порой от спешки они разрывали их в клочья, но было так всё равно после. а иногда случалось так, что хан промахивался мимо вены, или та под давлением съезжала и жидкость из шприца затекала под кожу. было больно. но больно только в трезвом состоянии. они редко пребывали в нём. на руках у обоих появлялись не только дырки, но и шишки, синяки; иногда кожа принимала иссиня-зелёный оттенок, а губы в основном были белые, будто в пепле. они были безнадёжные, имитированно нежные, любовники, которые взращивали свое крохотное псевдосчастье на острие иглы. за частые долгие встречи, минхо научился танцевать нежно. танцевать безнадёжно. а хану нравился вид размокшего минхо. очень нравился. он научился читать его танцы. читать его мысли. он хотел целовать плечи ли; водить по тонкой коже синими пальцами, залезать под рёбра и массировать ими мокрое сердце. и так бесконечно. почти бесконечно. однажды хану надоел героин, а минхо уже не чувствовал себя. и соглашался со всем. – я же говорил…мой знакомый может достать всё, что угодно, – почти бодро припоминал хан, прикусывая сухую губу. он давно отошёл от последней дозы и медленно, но верно начинал ощущать боли во всем теле. – да… минхо соглашался невзрачно. молчание. самый ненавистный коматоз. джисон напоминает погоревшие леса и всех замученных животных в том огнище. он мокрый; еле бледный, более – сине-чёрный: как труп. но его острые и совершенно идеальные рёбра, локти, да и все остальные кости, и особенно – зубы, сродни останкам крупных тварей. тех тварей, что славятся своею красотой, как, например, тощие волчицы. а кожа его словно копирка: рисуй что вздумается, всё останется синюшной меткой, почти как угольным карандашом. а пот со лба стекает слёзно. ему порой трудно открыть рот, чтобы связать пару слов, ведь кажется, что сухожилия рвутся, как капроновые колготки. прямо у него под кожей. ему очень больно пребывать в трезвости. ему бы совсем немного, буквально капельку! чтобы прийти в себя. он может даже умолять об этом. но что-то в сознании твердит о том, что капля того вещества ему уже наскучила. нужно либо что-то сильнее, либо умереть быстро. а хан жадный до наслаждения: когда в его же смутном до ужаса сознании, возникает мысль о том, что есть что-то сильнее героина, он исходит ярчайшим оргазмом предвкушения до обморока и одичавших болей в желудке и кишках. это предчувствие его калечит не менее, чем сами наркотики. джисон отлип и встряхнулся. горло хрипит. он очень трудно разлепляет веки. –...фентанил, – давка. на все сто он уверен, что трахея обрела клыки и на каждый его звук приходится укус в нежную плоть. – фентанил. я хочу его. а минхо всё влипает в одну точку, но слы-ышит. все слышит, а отвечать совсем не хочет. но должен: – достань его. ...и джисон достанет обязательно. его невкусный знакомый, имя которого никто не знает, похож на галлюцинацию шизофреника. его лицо всегда в тени. джисон уверен, что тот имеет острые черты и грубые псиные зубы. порой отблески сонливой луны в ночи подсвечивали его волосы красной окаймовкой, он невероятно грубый и до зловещего совершенства скептичный. когда джисон спросил его про это вещество, тот сразу выдвинул сумму, чтобы её осилить хан сдал в ломбард кольцо из белого золота с вкраплениями драгоценных камней. то, что отдал безымянный знакомый весило не более чем гусиное пёрышко, но было сильнее удара грозы.

***

полуночная осень обозначилась слеповатым ливнем, который вымочил кирпичные панельки до болотного цвета; а гниющие листья и слякоть замутнили лужи и разбитые тротуары вместе с перекошенными, переломанными бордюрами. там, рядом с домом, стояли такие же мутные ли и хан. они пытаются открыть железную дверь подъезда, но диво: в брюшной полости позеленевшего дома все жители отсыпаются, словно мёртвые крысы в подвале. джисон, раскореченный сильнейшей болью вырывает бордовую замагниченную дверь до такой степени зверски, что даже минхо на миг вздрогнул. это весьма было похоже на то, как из глазниц когтями вычесывают белёсые яблоки. и вот, они поднимаются (бегут) на положенный, третий, этаж. там у двери, под резиновым ковриком, лежит свёрток. этот особаченный знакомый совсем не заморачиваясь замотал фентанил в огрызок мусорного пакета. унизительно, как и должно быть. это все мерещится нереальным. а джисон наверняка может сказать, что только у реальности есть границы, те границы, что заставляют бескрайнее сознание и сухощавое тело страдать. реальность буквально давит, будто плоскогубцами по вискам младенца. череп крошится, боль невыносимая и возникла она вероятно от того, что сущее – смертно. сколько бы ни было внутри тонкокостной черепушке хана мыслей, он навсегда застрял в кольчуге боли и страданий. он уверенно, но на вид ужасно болезненно, спускается вниз, на улицу. за ним тащится минхо, ведя рукой по облезшей краске на лестничной клетке. в темноте она оливкового цвета, но когда лампочка на пролётах решает харкнуться светом – травяная, близ к болотной тине. ближе к главной двери из стены торчит ужасающий крюк, чьё явление абсолютно загадочно. у минхо проскочила мысль лечь на него, побыть рыболовной снастью. одернулся. забылся. магнит огромной двери болтается сверху беззвучно, его к тому же глушит ливень. минхо и хан выходят под горбатый, железный козырёк и даже немного по-нормальному решаются закурить сигарету. минхо осматривается: слева от двери, у слива, пристройка бетонного нечто, где в чёрной земле дохнут какие-то непонятные цветы и сверкают крышки от пива, вспененные харчки и всякая-всякая хрень. слева вывихнутые кости ржавых железных перекладин; доска объявлений на которой тех-то и нет, только едкий белый клей. сверху над покалеченной дверью исправно работает древняя лампочка цвета куркумы, внутри неё дохлые мухи, а еще некрасивые спирали которые так и норовят заискрить и вынудить засыпать весь асфальт и бедных оборванцев стеклом. дым к этой лампе даже не летит, он словно растворяется в дожде. бумажные фильтры джисон чудным образом так сгрызает (не специально), что всегда докуривает, держа сигарету ноготочками, чтобы не обжечься. и в этот раз так. он выкидывает окурок в имитрованную мусорку, в которой все ещё дохнут цветы, и храбро ступает под дождь. ли через пару секунд за ним. в машину они забежали быстро. джисон включил свет со звонким щелчком, вытащил свёрток, развернул его и полюбовался. минхо уже начал рыскать по бардачку в поисках колбочки, но полудохлый за рулём произнёс: – это даже разбавлять не нужно. оно само растворится, – минхо почему то восхитился, но промолчал. джисон оголадавши продолжил: – спичечной головки за глаза. а у джисона у самого глаза не больше спичечной головки! ли испытывает недетский страх и волнение. это безумно странно: умереть он не хочет. – давай ты первый? – думаешь отъедем прям в этой машине? – рассмеявшись спрашивает хан с уже готовым шприцем. – следи за мной. потом решишь сам сколько будешь себе ставить. и оно началось. ему стоило бы прикупить жгут. истончившиеся вены даже под самой прозрачной кожей тяжело выследить. он пальпирует пальцами свободной руки сгиб локтя, в зубах сжимая шприц. минхо внимательно смотрит. мягкий бугорок, который, если водить пальцем туда-сюда словно играется с ним. джисон нашёл то, что искал и легко потёр вену. вытащил шприц изо рта, ещё раз убедился в том что всё верно и ввёл иглу под кожу. острие провалилось в полость вены. он поднимает поршень – ёмкость шприца наполняется алым цветом; спускает поршень наполовину – его тело млеет, пот сочится со лба: он вновь поднимает поршень – кровь яркая, красивая! и опускает до упора – голова сваливается на бок. из хана словно пропали позорные капли живого. он дышит. шприц торчит из вены. минхо вытаскивает его. разглядывает, как котёнок свою мёртвую, растерзанную маму. время от времени поглядывая, он меняет только иглу шприца, заполняет практически тем же количеством. те же махинации. когда поршень коснулся дна, ли охватило ничто иное как нирвана, которая гудит в глотке сгустком рвоты. он резко открывает дверь машины и блюет на мокрый асфальт, блюет с закрытыми глазами от наслаждения; его тело источает холод, он не чувствует ни рук, ни себя, точно так же, как и тот, за рулём. ли не может, не хочет закрывать дверь машины, он лениво выхаркал желчь и с непротертым ртом застыл так. если бы на нем не было одежды, было бы видно, что его красивые лопатки сведены, как птичьи крылья. пальчики робко держутся за твёрдый пластик машины, они влажные-влажные. он бы застрял в этом состоянии навечно. им так хорошо-хорошо-хорошо. дождь клацает по лобовому стеклу, стекая так же, как пот со лбов обоих. иконка богоматери смиренно смотрит в пустоту; погляди ты на неё с любой стороны – чувство, будто глаза продырявлены шилом, как у хана с минхо. с зеркала свисает плюшевое красное сердце в красивых пайетках, свет уличных фонарей изумительно ложится на их бледную кожу. блядство, какое же счастье пребывать в пустоте невесомости. джисона клинит, он размазанная по сиденью безвкусная жвачка, он поворачивает голову на другой бок, в сторону минхо, тело совсем не хочет двигаться. нахуй оно нужно? на взъерошенные волосы ли падает дождь, в ресницах застревают капли. он новорождённый больной котёнок, которого тащит за шкирку, вонзившись зубами, мама-наркотик. хитрая мама, злая мама, корыстная и пагубная мама. он медленно залезает головой обратно в машину, откидывается на спинке кресла, рот приоткрыт, веки пластилиновые. помесь нежного удовольствия и омерзительной дикости. джисон чувствует свою хрупкую руку, тянется ей к минхо. ещё чуть-чуть и они сублимируют в чёрно-синее небо. липкие губы, на которых появилась белая каша из мертвой кожи вперемешку со слюнями, разлепляются. – мы поедем к тебе домой. ответ ему не нужен. ему нужны силы, чтобы завести крошащуюся машину и надавить на педаль. но, блять, это невозможно. попытки не приложил, его разум пуст на пять седьмых. та самая двойка борется за волю или хотя бы здравомылсие о том, что в этом состоянии он проедет ровным счётом нисколько. нужно ждать. как же, сука, не хочется ждать. ведь время – беспощадное исчезновение их кайфа. диссонанс в подкорке смутного сознания, луна выглядывает отполированной монетой из-за тучи. постепенно, тягуче, мир в их глазах начинал просвечиваться сквозь тонкие ресницы. сначала свет, потом сердце, тьма, и всепоглощающая тьма: глаза богоматери. ли стаскивает рукав кофты на хлипкосжатый кулак и протирает рот, не порезавшись об его уголки. самая противная мечта настигла его, когда отблески сонного неба раздражали зрачок через мастичные веки. это блядство, чертово блядство. они лежали ещё (не)долго, с каждой секундой появлялась реальность, пропадало всё самое нужное им. они теряли свое пятиминутное счастье как самых близких людей. хан неторопливо, умеренно пессимистично, завёл автомобиль и ехал по коротким, тихим указаниям минхо. их ещё не отпустило до конца, но всё уже не то, как десять минут назад. на каждую единицу времени приходилось сравнение прошлого с настоящим. фары машины длинными лучами осветили вдребезги разбитый асфальт, два боковых колеса заехали на поребрик, хан заглушил хриплый мотор. щелкающими звуками оба вышли из машины. фонарь над ними давно потух, единственное что хоть чуть-чуть освещает дорогу – пару горящих окон дома, в котором живёт минхо. все панельки сделаны с такой дурной любовью, что заходя внутрь, кажется, будто становишься с ними одним целым с ним. запах лестничной клетки – это спертый аромат цитрусов, свежей глянцевой краски и побелки (на которой выцарапаны кучи обзывательств и каракули). ковролин в прихожей минхо пропах чем-то гадким, он как заселился в квартиру бухущего арендодателя, так ни разу не пытался выбить этот запах. хан разувается, его промокшие носки оставляют на красном полу в коридоре следы; он заходит в комнату: раскладушка сломана, у чугунной батареи, на которой потихоньку слезает белая краска, лежит тонкий матрас. на полу клоки шерсти и где-то в углу стоит стол. минхо крадется позади и подталкивает хана вперёд. тот послушно проходит и без раздумий, страха боли, падает с прямых ног на матрас. разве может стать ещё больнее? все что было в машине повторилось вновь. и повторялось ещё достаточное количество раз, чтобы в один несчастный момент оба не могли жить без очередной дозы. минхо начал делить разовое употребление на три части, не чтобы получить удовольствие, а чтобы перестать ощущать дикую ломку от которой он не может ни пить, ни есть, ни даже, как ему кажется, стоять на двух ногах. они озверели до той степени, что совершенно все украшения на тонких руках хана, были заложены в ломбард; что в передышках – приступах голода, они выносили в тканевых сумках почти весь магазин. оба едва могли говорить, джисон превращался в одичавшую псину. говорил грязные и мерзкие вещи.

***

когда небо стало разить сиянием красных кристаллов, а дожди продолжали литься, словно кровь из глазниц священных икон, хан и минхо истошно и тщетно пытались прийти в себя. пытались ощущать в себе человеческое. минхо неравнодушен к хану ровно настолько, на сколько плохо ему без иглы в тонкой вене. хан не знает каково ему с минхо, просто есть и есть. "пропал бы ли сиюсекундно – не пришлось бы делить постыдные кропали фентанила на двоих. мог бы все вливать в себя без зазрения совести." – для минхо тот мыслит именно так. и ведёт себя тоже. приступы агрессии джисона похожи на стеклянную вьюгу. они тащатся по району, близ дороги и остановок, где лезут на головы друг друга цветочные лавки, а горшочки с розами стоят под козырьками и неприметно гибнут. хан проскакивает мимо и харкается в бутон именно тогда, когда минхо хотел их украсть для себя. – вы любите розы? а я на них срал! – с выражением выкрикнул хан. – и харкал. состояние ужасное, полутрезвое, больное до хромоты и красного кашля. – я не могу больше. минхо изуродован худобой, изношен до дыр в руках и ногах, замучен до желания скорейшей смерти. и хан тоже. в тот алый и такой плещущий слюнями, слезами и дождём, вечер, минхо оступился. он захотел соскочить с фентанилового рая, попробовать вернуться даже к героину, только не терзать себя страшными ломками, бессонными ночами.

***

адрес хана – не дом и не улица, его адрес: верёвка, петля. минхо никогда у него не был, даже не может наверняка сказать о том, что тот живёт не в промозглом переулке. ему вообще-то не особо это интересно, он просто хочет обнять его, почему-то кажется, что так станет хоть на долю страданий легче. но как же страшно обнимать гнев во плоти, ли едва хватает смелости позволить себе коснуться его костлявых кистей, а какое на ощупь тело – он и представить не может. пытается это сделать в одиночестве на тонком матрасе; в танце с самим собой в обшарпанной комнате, задевая ветвистыми руками ручку двери и какие-то непонятные банки на письменном столе; в грязной душевой кабине, пробуя вспенить скользкий обмылок, чтобы очистить свое тело. ли и вообразить себе не может, что где-то на краю города хан джисон лапает его сердце и бережно касается его кожи. им плохо. и узнать отчего именно – невозможно. хан мокнет под дождём, ковыряется в карманах синими пальцами, выискивая брелок, на который зацеплен ключ домофона. брелока пластиковая и дешевая, с изображением припухшего глаза. домом является тёплое место, неестественно ухоженное и вкусно пахнущее. будто джисон вовсе не знает о иглах, порошках, сигаретах… ноги отсыревшие тащат на кровать. он немытый и влажный, старается заснуть как можно быстрее; его сны не имеют оттенка, тонкие силуэты, бесподобный образ танцующего минхо. мерещится, что он смотрит во снах через щелочку двери в квартире ли, маниакально наблюдает за ним, всей странностью своей натуры, боясь наткнуться на взаимность. в его снах намного больше правды, чем в его реальности. …у минхо в капище три сытых кота, которые греют его по ночам и косо смотрят, когда тот под эффектом. ли стыдно являться домой, ему стыдно перед котами! его душа проста так же, как прозрачно стекло. его мысли – конструктор тревоги, страданий и мании. он разбирает свой письменный стол, в попытках найти хоть крошки какого-нибудь порошка. стол напоминает могилу: пыльные банки, прозрачные файлы с неизвестными внутри бумагами, зиплоки, иголки, горы шприцев, капли крови, ложки (с тыльной стороны в золе), пыль, окурки и сущий кошмар. минхо неприятно приближаться к этому месту, а обитает он в нем практически всегда. свет рассеивается по жёлтом потолку короткими миганиями. нервный тик лампочки и минхо. ничего нет. ни-че-го. его тошнит, он вот-вот сблюет и все силы, видимо, были затрачены на чувственный танец, поэтому встать с матраса невозможно. звук тишины давит на перепонки белым шумом, коты прячутся по углам, ночь начинается – в горле желчный комок. рвотные позывы выдавливают слезы из уставших глаз, минхо постепенно, изощренно начинает настигать ломка. он рыгает, раздирая стенки глотки, тело выкручивает, в живот словно врезалась фура, шею словно давят строительной цепью, снова и снова и снова. сильнее и сильнее. не дают умереть, только пытают. он в очередной раз кашляет, выплевывая слюну с кровью, кое-как поднимается на локти и сблевывает на пол. лучше не стало нихуя, все хуже и хуже. ли готов поклясться на коленях, были бы силы, что его выжимают, как половую тряпку, что его беспомощное тело словно ковыряют изнутри куски арматуры. пальцы рук трясутся, позвоночник едва не ломается внутри, ноги сводит одичавшей болью, ли будто кусают огромные кошки. он убил бы себя без раздумий и это было бы лучшим его решением. обколотое наркотиками время течёт так медленно и мучительно. каждая секунда – удар по костям из ниоткуда. к минхо сбегаются коты, обнюхивают и трутся тёплыми боками о тело в конвульсиях. температура точно превышает норму, кровь точно скоро закипит и растворит вены, кожа начнёт сползать шматками сгнившего мяса. кошки съедят эту гадость? ли неинтересно, мыслей нет совершенно. боль, боль и боль. он точно не продержится и ночи, кишки связаны в крепкий морской узел, минхо остаётся только ползти до туалета. он ляпается ладонью в лужу блевоты, гусеницей старается добраться до нужного места, приступ рвоты его сбивает. снова! настойчивости ли хватило бы, чтобы бросить наркотики или добраться до очередной дозы в таком состоянии. он пока не знает, на что горазд. его кости отбивает молотком мясник, который скрывался под маской воздушной зависимости. машина переехала бы с меньшей болью. мучение дороже смерти. это сущее блядство! ад при жалкой жизни страшен и глаза у него чёрные, как у богоматери в машине хана. удар! ещё удар! в спину вонзились тысяча колов; ключицы скрошились в порошок, минхо ползет и ревёт. его крик пугает тишину, котов и боль. он неосознанно, уже в полуобмороке добирается до туалета, выблевывает все, абсолютно все. хотя в нем ничего и не было. ему лучше было бы вскрыть вены и слить всю отравленную кровь, ещё пару секунд и он найдёт в себе храбрости разбить стекло и порезать руки, чтобы забыть навсегда боль. он – брошенная в лужу игрушка, которую несколько раз переехала машина, которую вклочья разорвали собаки и кошки, которую сшивали и рвали, ломали, били, ковыряли грязными палками и делали все что угодно, чтобы она страдала. глаза красные, стеклянные. минхо хочет их вытащить и выбить все свои зубы об обод унитаза, он блюет вновь и вновь. норовит упасть головой в унитаз и захлебнуться собственной рвотой. челюсть скрипит, кольца трахеи обрастают шипами, что тычут друг в друга и кровоточат внутри, лёгкие сжимаются так больно, а сердце не выдерживает. кровь, слезы, сгустки слюны, желчи, рвота, ли потеет. в глазах темнеет и переливаются разноцветные круги. минхо выбирается из туалета в коридор. зрение предательски меркнет. он теряет сознание и валится на пол виском. боль никуда не исчезнет. …похолодало, сквозняк пробирает кожу мурашками, мокрые кошачьи носы тычутся в лицо минхо. тёплые шерстяные бока стараются согреть. луна снова мерещится в подкорке смутного сознания. бледная луна, некрасивая. ли замечает её, практически не открыв глаза. тело вспрело, по ощущениям, позеленело. минхо приподнимается на локтях сбитых в кровь, голова раскалывается. время где-то четыре утра. дождь скоро прольётся. он пытается выдать хоть звук, ведь чувствует, будто говорить больше не может. кровь как будто засохла в горле толстым слоем. глаза сухие, но липкие. ли поднимается окончательно. похоже, ночью его правда кто-то бил. тело все ещё выламывает, но не так сильно. он хромает до матраса, ищет телефон. он просит дать возможность уколоться вновь. ведь так должно стать лучше (?)

***

однажды выживший человек, боясь вновь ощутить страдания, готов вернуться в прошлое, чтобы ещё там покончить с собой. но в прошлое вернуться нельзя, потому страх греет сосредоточение на грядущем самоубийстве.

...он не стал тянуть со временем, собрался сразу во что попало. и выбежал на улицу. путь долгий. все прохожие пялятся на ли, как на огромный пестрый постер. а тот мечтает только о том, чтобы все прекратилось. минхо добрался до дома. честно, в его башке ноль мыслей и чувств. хан встретил его через приоткрытую дверь. – растяни это как сможешь, позже мы разберёмся, – протягивая в трясущуюся руку свёрток, говорит хан. так спокойно, что страшно. и закрывает дверь. минхо нахуй не нужно растягивать. он хочет сдохнуть и поскорее. его путь всего один и он очевиден. во внутреннем кармане ветровки лежит шприц. он все подготовил. в подъезде тихо, он даже не стал спускаться с этажа. оперевшись на пепельные перила лестницы, спиной к спуску, он вонзил в себя шприц и все, что было, впустил внутрь вены. стало хорошо. так хорошо, что у минхо закатились глаза и отказало все тело. он пошатнулся назад, потерял равновесие и кубарем покатился вниз по лестнице со шприцем в вене. никакой боли. его глаза приоткрыты, сонная улыбка острится на лице. он лежит и постепенно засыпает. хан выглянул за дверь, услышав шум. и бесслёзно наблюдал за тем, как гибнет его равнодушная лань.