То, что мы называем судьбой

Глубокой ночью снаружи маленького домика на горе Наньпин тихонько поскрипывала, терзаемая ветром, дикая слива. Порывистый и дерзкий – предвестник близящейся зимы – он гнул её тонкие ветви вниз, безжалостно срывая с них ещё уцелевшие листья, и, опадая, те укрывали землю сухим, шелестящим ковром. Одна из веток тихонько стукнула в окно, и Мо Жань, с самого детства привыкший спать очень чутко, немедленно открыл глаза. Необходимый навык; к примеру, когда неожиданно мог проснуться хозяин телеги, под колёса которой ты забрался, чтобы впервые за несколько дней провести ночь без льющегося на тебя сверху дождя. И тот хозяин явно не был бы рад увидеть маленького, грязного и зачуханного оборванца. Или вот в тереме Цзуйюй тем более нельзя было терять бдительность, ведь молодому господину А-Няню в любой момент дня и ночи могло взбрести в голову потренировать свои навыки фехтования или тумакоразвешивания. И тренировал он их всегда неизменно на Мо Жане. Мо Жань открыл глаза, разбуженный резким звуком, но в следующее мгновение его внимание привлёк другой звук, едва различимый, будто никто и не должен был его расслышать. В комнату пробрался туклый свет луны, выглянувшей из-за плотной пелены густо-грязных туч, и Мо Жань снова увидел, как его бог плачет. Чу Ваньнин… тихонько всхлипывал, между его сведённых бровей пролегла глубокая борозда, а из-под крепко смеженных век часто-часто текли слёзы. — Ваньнин, — обеспокоенно позвал Мо Жань, но Чу Ваньнин не ответил, лишь крепче сжал губы в тонкую полоску так, что они побелели. Он спал, и если бы Мо Жань мог проникнуть в его сон, он бы увидел сейчас, как в сознании Чу Ваньнина одна за одной проносятся самые чудовищные картины прошлых событий. Он бы увидел кинжал, с острия которого капля за каплей продолжала стекать его, Мо Жаня, кровь. Он бы увидел, как тот кинжал с чавкающим звуком раз за разом врезался в его грудь, выскребая оттуда осколки духовного ядра. Он бы увидел, как Чу Ваньнин собрал в руке духовную энергию и призвал Хуайшу, готовый вогнать её в грудь лежащего рядом живого мертвеца по самую рукоять. Он бы увидел тощего парнишку, свернувшегося калачиком на кровати, мечущегося в лихорадке от свежих ран на спине и зовущего маму. Он бы снова увидел себя, только уже взрослого, но всё так же разметавшегося по кровати в горячечном бреду, едва шевелящего пересохшими, потрескавшимися губами и просящего зажечь свет. Он бы увидел искрящееся снежное покрывало за окном – в самую холодную, безветренную ночь на горе Наньпин небо и земля слились в одно белое полотно. Он бы услышал то, чего не слышал сам ни разу – как хрустнула ветка сливы, обломившись под тяжёлым снегом. Зато слышал Чу Ваньнин. Слышал и слишком хорошо помнил до сих пор, тот звук навеки крепко отпечатался в его памяти. Мо Жань не мог всего этого видеть, но зато видел, как Чу Ваньнин дрожит, как беспокойно и прерывисто вздымается его грудь, как слёзы насквозь пропитали тонкие простыни, и сердце болело при мысли, что его сокровище одолевают кошмары. — Ваньнин, — снова позвал Мо Жань, коснувшись его лба – тёплого, покрытого испариной. — Ваньнин, проснись, это только лишь сон. Не желая пугать его резким пробуждением, Мо Жань осторожно поднялся с кровати и зажёг стоявший рядом светильник, и его яркий свет тотчас высветил тени, пролёгшие на лице Чу Ваньнина. — Видишь, свет горит, тебе не нужно бояться, — вновь опускаясь рядом, Мо Жань неосознанно повторил ровно те же слова, которые произнёс сам Чу Ваньнин той ночью, когда его, Мо Жаня, потерял. — Свет горит, просыпайся. Будто откликнувшись на тепло горящей свечи, Чу Ваньнин замер и наконец-то открыл глаза. И встретил обеспокоенный взгляд Мо Жаня. В его темных глазах тревожно плясали огненные всполохи. — У тебя снова были кошмары, — тот аккуратно убрал с его лица пряди взмокших волос. — Но теперь всё хорошо, я рядом. — Подтверждая свои слова, Мо Жань снова устроился на кровати, сгребая Чу Ваньнина одной рукой в свои объятия. Прислонившись к тёплой груди Мо Жаня, Чу Ваньнин почувствовал, как мазнул чем-то мокрым по его коже, и поспешил утереть ещё не высохшие слёзы. — Мне и правда приснился дурной сон, — пробормотал он дрогнувшим голосом. — Я тебя разбудил? — Ничего, это пустяки, — Мо Жань лишь крепче прижал его и ласково погладил по виску. — Всё уже прошло. Хочешь, расскажи о том, что снилось? Чу Ваньнин только покачал головой. А затем прошелся пальцами по неровным краям шрама, оставшимся от ужасной раны. Всё было ясно без слов, и Мо Жань лишь накрыл его тонкое запястье своей ладонью, крепче прижимая руку к своей груди, туда, где билось его сердце. Слышишь – чувствуешь? Вот оно живое, равномерно стучит под рёбрами. Тук-тук-тук-тук, просто слушай, оно не перестанет, тук-тук-тук-тук, пусть оно успокоит тебя, тук-тук-тук-тук, я с тобой, я рядом, я всегда буду с тобой, я никогда тебя больше не оставлю. Переплетясь руками и ногами, они долго лежали в объятиях друг друга в тёплом полумраке, мирные и ласковые, и думали каждый о своём. Мо Жань снова думал о том, как в детстве всегда наивно держался за веру в то, что под конец его жизни ему суждено испытать много радости. Что бесстыжего щенка с волчьим сердцем где-то там ждёт что-то очень хорошее. И именно сейчас, наконец-то сейчас, пройдя через столько нечеловеческих испытаний и пережив столько страданий, которых с лихвой хватит на несколько человеческих жизней, он на самом деле был счастлив. И сейчас в этом счастье не было той едкой горечи неизбежного. Сейчас он чувствовал только безмятежность, благодарность и безграничную нежность. А Чу Ваньнин просто смотрел на последние отблески пламени догорающей свечи и наслаждался тишиной, которую нарушало лишь только мерное биение сердца Мо Жаня, и Чу Ваньнин думал о том, для него это были лучшие звуки на свете. — Как думаешь, кто из нас влюбился первым? — Что? — растерялся Чу Ваньнин. Неожиданный вопрос выдернул его из размеренной полудрёмы. — Мог ли ты полюбить меня ещё тогда, когда впервые увидел? Ну конечно, мог, ведь уже тогда я был очень красив и хорош собой – за мной все девицы из окрестных деревень ухлёстывали, — со смехом произнёс Мо Жань. — Да что ты, — к лицу Чу Ваньнина немедленно прилила кровь, и его щёки заалели, будто яблоневый цвет на кристально чистом снегу. — А вот среди учениц пика Сышэн мне снискать той же популярности не удалось, ведь мысли едва ли не каждой второй были заняты только одним лишь прекрасным и недоступным бессмертным из павильона Алого Лотоса, который к их великому сожалению и не думал быть благосклонным хоть к одной из них. А всё почему, кажется, я знаю, почему, — разошедшегося и очень довольного собой Мо Жаня было не остановить. Но Чу Ваньнин и не пытался, он лишь выразительно промолчал, ожидая, когда тот навеселится вдоволь. — А я уже тогда понимал, что это ты. Понимал, но до конца сам не осознавал. И вообще, знаешь, я уверен, что это было начертано нам судьбой. — Ммм? — Наша встреча – это то, что мы называем судьбой. Ну, знаешь же, если два человека встретятся однажды – это случайность, а если они встретятся снова – это судьба. Вот и у нас так вышло. — Мне хотелось бы верить, что мы сами ответственны за свою судьбу, — тихо отозвался Чу Ваньнин. — Ну да, поэтому я встретил тебя дважды, и во второй раз – наверняка, — Мо Жань улыбнулся и нежно погладил его по голове. В этих словах звучала большая любовь и безграничная привязанность. Мо Жань прижал Чу Ваньнина к себе ещё сильнее, заключая в плотное кольцо рук. Ему хотелось отвлечь того от тяжёлых мыслей, принесённых кошмаром. В самую первую их встречу он был на грани смерти, слишком слаб, чтобы удержать своего благодетеля возле себя, слишком мал, чтобы его запомнить. В своей прошлой жизни ему снова это не удалось. Мо Жань потерял его, раздавил и уничтожил. Но сейчас Мо Жань крепко держал своё сокровище в руках, не желая отпускать ни на секунду. — Засыпай, сокровище моё. Я буду обнимать тебя и никуда не уйду до самого утра. Этой ночью и всю свою жизнь теперь я буду рядом. Всю твою жизнь. Обе наших. Не думай ни о чём, просто спи. А я буду охранять твой сон. Всегда.