Момент как вечность

      - Я не хотел этого делать, - мальчик смотрел на свои трясущиеся руки и повторял всего одну фразу. В помещении, где он находился, было полно народу, душно, и из каждого угла то и дело слышались обрывки фраз людей, говорящие спокойно, гневно и растерянно.       Растерянно.       Так он чувствовал себя в тот момент. Он все еще не мог воспринимать реальность, что окружала его; не мог оторвать свой взгляд от подрагивающих рук; не мог разобрать вопросы, которые летели в него от четырех людей, стоящих вокруг него; не мог чувствовать духоту, что стояла в помещении, и тошнотворный запах смеси пота и специй от лапши быстро приготовления. Он не почувствовал, как мама коснулась его плеча с тревогой переводя взгляд от лейтенанта к нему. Он не мог остановить свой лепет, не мог выбросить чужие воспоминания из своей головы.       Грязные руки.       Как же грязны были эти дрожащие руки, которыми он держал тела тех людей, которых видел в воспоминаниях. Перчатки из крови были надеты на руки, но его обладателя это не волновало, зато до смерти испугало его. Во рту стоял металлический привкус, и запах тухлого мяса все еще витал возле его носа. Его ноздри вздувались, на лбу выступили складки, брови сошлись на переносице.       Никто не понимал его.       Для них всегда было важно раскрытие дела, но не его чувства. Сколько раз он приходил в отделение полиции, и сколько раз он сдерживал себя от истерики… сбился со счета. И каждый раз это были люди – подозреваемые в тяжких преступлениях. Ему приходилось смотреть им в глаза, касаться их кожи, чтобы на мгновенье стать убийцей, после чего он резко отпрыгивал от преступника и дрожащими от страха глазами смотреть в лицо тому, кем он был минуту назад. Всякий раз, смотря в их лица, он не видел и капли сожаления о содеянном. Хоть бы раз, в их глазах промелькнуло раскаяние за то, что они вытворяли, но нет! Там всегда был холод, безразличие и голод. Именно голод пугал его больше всего. Этим людям было мало – они жаждали больше жертв в своем списке, в своей тетради смерти.       В тот раз ему чудилось, что рассудок медленно, но верно покрывался тьмой. Хотелось кричать, но кроме слов: «Я не хотел этого делать» - его рот произнести больше не мог. Он трясся от страха, оседая коленями на грязный пол. В глазах стояли слезы, но они не спешили сбегать по его щекам, освобождая мальчика от накатывавшейся истерики. Судорожно вздохнув, он подавил всхлип, громко шмыгнув носом.       - Дорогой, - голос мамы все еще дрожал, а рука крепче сжимала его плечо. Звуки постепенно доходили до его восприятия, и очертания предметов в комнате становились четче. Он повернул голову в сторону окна, за которым уже занимался оранжевый с красными отливами закат. Солнце медленно уходило за горизонт, уступая место новому месяцу после полнолуния. Форточка окна была приоткрыта, давая слабому вечернему ветерку пробежаться по комнате, на столько, на сколько это было возможным, чтобы оставить за собой слабые отголоски свежести.       - Я не хотел это делать, - прошептал мальчишка.       Мама вздрогнула, и из ее глаз потекли слезы. Для него было не понятно, от чего мама плакала, когда плакать должен был он, учитывая весь тот ужас, который он пережил за одну минуту. Только сейчас он заметил, что находился он уже не в комнате допроса, а в самом отделе тяжких преступлений.       - Что ты видел, малой? – присев на корточки, задал вопрос лейтенант Гон. – Он был один или с ним действовал кто-то еще? Сколько жертв?       - Да вы что не видите, что моему сыну плохо? – мама впервые накричала на лейтенанта Гона, это он помнил точно. – Когда вы уже перестанете звать моего мальчика в ту ужасную комнату? Он ведь еще ребенок!       Помощник Гона, сержант Ли быстро пододвинула стул возле мамы, и вложила в ее левую руку бумажный стакан с водой. Мама быстро нашла применение внезапно оказавшемуся стакану с водой, брызнув из него прямиком в лицо Гона. Некоторые капли попали на лицо ее сыну. Лейтенант на секунду зажмурился, затем достал из заднего кармана джинсов носовой платок, чтобы вытереть им свое лицо. Он не мог сказать ей ничего, потому что понимал ее чувства, как родитель. Но, в тот момент, ее сын был необходим всему отделу полиции, дабы предотвратить серийные убийства в их районе.       - Госпожа Пак, - сержант Ли осторожно позвала, - присядьте.       Но госпожа Пак лишь отмахнулась и гневно уставилась на девушку. И эта женщина недавно плакала в три ручья, а теперь ее взгляд мог и убить на месте.       - Госпожа, я понимаю ваши чувства, - поднимаясь, сказал лейтенант Гон.       - Да что вы понимаете?       Выставив руки в защитном жесте, лейтенант продолжил:       - Я обещаю, что это последнее дело, которое непосредственно пройдет через малыша Ёля.       - Вы обещали это и в прошлый раз, лейтенант, и…       - Я знаю, и виноват в том, что не сдержал своего слова, но как бы это странно не прозвучало…       - Уж постарайтесь объяснится, - перебила его госпожа Пак, возвращая недавний должок.       - Все те дела, - лейтенант сглотнул невидимый ком, который внезапно образовался в его горле. Ему все еще тяжело было говорить об этом, да что говорить, одна только мысль об этом заставляла его разум холодеть от ужаса. – Так вот, все что помог нам раскрыть Ёль, связано между собой, и этот человек, которого смотрел Ёль должен вывести нас на главаря преступной группировки. Я не имею права распространяться информацией о делах полиции, но так как ваша семья стала непосредственной частью всего этого, вы имеете права знать. Как мать своего сына. – Лейтенант остановился, наблюдая за выражением лица госпожи Пак. Боковым зрением он заметил, как сержант Ли подняла мальчишку с пола и усадила в свое кресло, укрыв тонким одеялом и дав ему стакан с водой, чтобы прийти в себя. – Это не обычное дело о серийных убийствах, дело кроется в чем-то другом. И, когда Ёль будет в силах рассказать нам обо всем, что увидел, я надеюсь на скорейшее закрытие этого дела и дать возможность снова жить так, как и положено мальчикам в его возрасте.       Но малыш Ёль все еще пребывал в непонятном состоянии. Все его мысли были в том ужасном месте, которое он увидел в преступнике. Кровь. Повсюду была кровь. На дальней стене справа он даже различал какие-то слова, написанные… кровью. Откуда-то сбоку слышались болезненные стоны, еще дальше можно было различить крики и вопли, как Ёль понял, жертв. Он видел небольшой металлический столик, за которым сидели двое мужчин в черных брюках, темных лакированных туфлях, и черных рубашках с закатанными рукавами на локтях. Над ними висела одна лампа, освещая их грозные и грязные гримасы лиц. Но тут взор перемещается вниз, и он видит в – не своих – руках плеть, с конца которой капала кровь. Под его ногами лежала девушка на грязном матрасе с исполосованной спиной. Шрамы на ее спине кровоточили, кое-где виднелись свежие синяки, а где-то заживали старые, окрашенные в грязный оранжевый цвет. Девушка была обнажена. Казалось она и не дышала вовсе: лежала лицом в матрас, с выгнутой спиной, и подобранными под себя коленями. Словно эта поза единственная разрешенная в этом месте. И если она вдруг поменяет свое положение, ей достанется намного больше, чем она получила до этого. Рядом с матрасом он заметил засохшие пятна крови, но затем взгляд снова переметнулся на лежащую на полу девушку, и он видел, как плеть поднимается вверх и с силой хлестает по израненному телу девушки. Он слышит приглушенный стон – девушка еще жива! Затем он пинает ее в бок, от чего она переваливается на левый бок. Длинные светлые волосы девушки закрывали ее лицо, он уверен, что она пока еще жива, потому что заметил, как пряди, закрывающие ее нос, слегка приподнимаются от ее выдохов. Он опускается перед девушкой, почти с нежностью убирает волосы с ее лица, и заводит их за уши. В глаза сразу бросается отрешенное выражение лица. Девушка была жива, но уже давно мертва.       Ёль встряхнул голову, и посмотрел на рабочий стол сержанта Ли: перед монитором компьютера были разложены около десятка листовок различных цветов с объявлениями о пропажах девушек. За последние полтора года о пропавших было около тридцати заявлений, половину из которых уже нашли мертвыми. Взгляд задела одна из крайних справа листовок, на которой была изображена девушка со светлыми волосами. Он потянулся за ней, чем привлек внимание лейтенанта и его матери с сержантом. Ёль взял в руки объявление, внимательно рассматривая каждую черточку лица пропавшей девушки. Она определенно была похожа на ту, за избиением которой, он наблюдал. Только взгляды отличались: у той, что на фотографии – глаза источали жизнь, а у той, на которую он смотрел глазами насильника – были лишены всякой жизни.

«Но Га Он. Двадцать один год. Совершеннолетняя. Первый курс университета. Факультет психологии. Последний раз видели в районе *** три месяца назад, в конце весны.»

      Сержант Ли, внимательно наблюдавшая за мальчиком, чуть наклонилась, чтобы их головы были на одном уровне.       - Ты видел ее, Ёль?       Мальчик кивнул в ответ.       Глаза лейтенанта распахнулись, он подошел ближе к столу, опираясь рукой об его угол.       - Он мертва, как и те, которых ты видел раньше?       Ёль отрицательно помотал головой. Лейтенант от возбуждения подался немного вперед.       - Он жива?       Ёль медленно поднял голову, смотря в упор на лейтенанта. Он чувствовал себя таким пустым. Словно кто-то выкачал из него всю энергию и чувства разом, не оставляя ничего на дне. Он перестал плакать уже давно, его больше не трясло, но увиденной недавно может значительно помочь отделу полиции в поимке преступной группировки. Он может помочь им закрыть наконец это дело. Он, наверное, сможет помочь себе, чтобы его больше не вырывали из его детства, дабы увидеть воспоминания преступников в угоду полиции. Это ведь было так удобно, пользоваться столь необычайной способностью, которая стала бельмом в жизни семьи Пак. Сердце сжалось от внезапно нахлынувших эмоций, но он смог обуздать порыв. Он ведь обещал себе, что больше никогда не позволит этому быть частью него самого; все эти чужие воспоминания и ощущения не будут частью его Я.       - Жива, - тихо ответил Ёль, - но уже давно мертва.       Лейтенант отпрянул, нахмурился, не понимая слов мальчика.       - Мальчик мой…       Госпожа Пак с болью смотрела в бесцветное лицо сына. Она теряла его на глазах. Ее бедный мальчик, который за последние два года видел столько ужасов, что она еще удивлялась, как он еще мог вести себя почти нормально, как его сверстники.       Почти нормально.       - Так она жива или мертва, Ёль? – заметив, что лейтенант сейчас скажет что-то грубой, сержант Ли решила сама вести разговоры с Ёлем.       - Она жива, - повторил он. – Просто, - Ёль замолчал, подбирая слова, которые точнее опишут то, что он видел, - просто она, будто ее душа уже не с ней. Ей много раз делали больно. Тот человек, - Ёль остановился, сглотнул и продолжил: - делал ей больно много-много раз. Она была голой. Там было много криков, и все они кажется исходили от девочек. Много крови. Их били странными веревками, они очень толстые и крепкие, и длинные.       - Плеть, - догадался лейтенант. – Ли, записывай.       Сержант быстро принялась записывать ключевые моменты из рассказа мальчика.       - Еще был маленький стол и лампа над ним. За столом сидели два больших человека, дяденьки в черной одежде. У одного были коричневые блестящие туфли, черные брюки и рубашка тоже черная. Второй был одет также, только туфли были черными. Они очень тихо разговаривали и улыбались, когда кто-то очень сильно кричал.       Лейтенант, давно привыкший к рассказам мальчишки в своей манере, терпеливо слушал чужие воспоминания.       - Все девушки лежали на старых матрасах, они видимо когда-то были белыми, но сейчас они грязные. Кажется, еще у одной стены друг на дружке лежало много матрасов. Как будто матрасная фабрика какая-то. Но комната была большая. Все стены были как будто из металла.       Лейтенант разочарованно покачал головой, от того, что информация действительно была скупой. Не было ничего за что можно было зацепиться.       - А те дяденьки, которые сидели за столом, ты хорошо их разглядел? – спросила сержант Ли.       Ёль задумался, но ответил:       - Кажется на правой руке одно из них была татуировка, вот здесь, - он показал на внутреннюю часть локтя.       - А, что за татуировка ты помнишь?       - Какие-то цифры, - нахмурившись ответил Ёль. – Прямоугольник, и в прямоугольнике еще что-то было нарисовано, я не разглядел, так как тот дяденька повернулся к девушке и продолжил ее бить.       Лейтенант постучал пальцем себе по подбородку, размышляя. Мать Ёля подошла к сыну, присев около него на корточки, мягко поглаживая его колени. Минуту размышлений прервал второй сержант Ким, с каким-то белым листом в руках.       - Лейтенант, - громко сказал Ким, буквально влетая в кабинет.       - Что? – рявкнул в ответ Гон.       - Поступило еще одно заявление о пропаже девушки в районе***. Родные утверждают, что она возвращалась с подработки около восьми вечера, когда ее сестра связывалась с ней в последний раз. Вот наводка, - он протянул лист лейтенанту, на котором была изображена фотография молодой девушки. Не сказать, что красивая, но довольно заметная и привлекательная для мужского пола. – Зовут Ли Миён, двадцать три года, учится в университете Ёнсэ, второй год. Связывались с ней два дня назад, только сейчас запрос обработали и начинают поиски.       «Тридцать вторая жертва» - промелькнуло в голове в Ёля. Если они найдут кого-то еще, кто, по их мнению, является ответственным за похищения и заставят вновь оказать им свою услугу, Ёль сойдет с ума. Он достаточно натерпелся за последние два года. Он устал. Он чувствовал будто постарел лет на десять, если не больше, а ведь ему только десять. Хотя, он не уверен, что у двадцатилетних чувства и восприятия такие же, как у него сейчас.

***

      Суматоха, творившаяся в полицейском участке, постепенно угасала. Госпожа Пак крепко сжимала ладонь сына в своей, тревожно оглядываясь на здание, из которого они вышли пару минут назад. Малыш Ёль шагал в унисон своей матери, стараясь придать своему лицу нормальный вид, но в этот раз ему это не удалось. Хотелось забиться в какой-нибудь отдаленный уголок планеты, где нет людей и слушать лишь размеренное щебетание птиц, шелест листвы или шум морского прибоя. Что угодно, но только не людей. Он поднял голову, всматриваясь в тучное серое небо.       - Кажется будет дождь, - пробормотал мальчик.       Госпожа Пак услышала не сразу, но остановилась и посмотрела на сына, а затем тоже подняла свой взгляд на небо. Она вытянула ладонь вперед, будто зная наперед, что сейчас на ее раскрытой ладони окажутся бесцветные капли дождя, чего естественно не произошло.       - Да, возможно ты и прав, - ответила на замечание госпожа Пак. Она слегка присела, чтобы их глаза были на одном уровне, и слабо улыбаясь, спросила: - голоден? Ёль внимательно всматривался в лицо своей мамы, и понимал, как тяжело ей дается каждый такой визит к лейтенанту Гон. Он проклинал свой чертов дар. А, в особенности, тот самый день, когда о нем узнали господа полицейские.       - Слегка, мам, - ответил Ёль, стараясь, чтобы его голос звучал правдиво. Мысли о еде – последнее, о чем он мог думать после увиденного в комнате для допросов.       Госпожа Пак, прикрыла глаза, и задумчиво промычала, затем с лживым энтузиазмом посмотрела на сына.       - Как на счет чачжанмёна?       Уголки губ мальчика поднялись вверх.       - Звучит здорово.       Взяв сына за руку, они направились к остановке, чтобы сесть на свой автобус и по пути домой заглянуть в любимую лавку, где они постоянно ели чачжанмён.