Ты можешь лучше, Солдат!..

— Vstat', Soldat! Vsyo snachala! Ещё раз! Недостаточно хорошо! Ты можешь лучше! Он сжимает пальцами своё бедро так, что останутся чёрные синяки, насильно загоняет воздух в рвущиеся лёгкие. По лицу льётся пот. За этим не видно, как из глаз струйками бегут слёзы. Баки Барнс когда-то с весёлым тщеславием мечтал быть лучшим. Солдат не знает Баки Барнса, он даже не помнит, что такой вообще был. А вот кусочки прошлого того парня, его чаяния и мысли порой вспыхивают в виде разрозненных образов-картин. Хорошая оценка по математике, сладкий вкус прилюдной, при всём классе, похвалы, — и знание, что, по правде говоря, могло бы быть не «хорошо», а «отлично», если бы не решал задачку небрежно, на переменке, если бы занимался как следует, а не выезжал на том, что даётся чистой интуицией, без избытка стараний. Возглас рефери «Бокс!», крики болельщиков из ямы зала, свободное безостановочное перемещение по рингу; или стремительные извивы на танцплощадке: везде наслаждение каждым движением, быстротой, проворством, наслаждение восхищёнными взглядами окружающих, — и тяга поддать ещё покруче, понимание, что, пожелай он, будет способен выжать из себя что-то вовсе головокружительное. Армейский тренировочный лагерь... ну, тут уже приходится выкладываться без поддавков, но и вопреки нешуточному напряжению и томительной рутине радует собственная крепость, ловкость, натренированность, льстит возможность чуть-чуть порисоваться, выполняя упражнения и задания, не всегда посильные для остальных. Баки Барнса природа одарила с такой щедростью, что превосходство приходило к нему как бы само. Упорных трудов, которые требовалось вкладывать в свой успех, выпадало на его долю не так уж много. Это делало лёгким его нрав, делало его самого солнечным, необидчивым и великодушным: несложно быть щедрым на улыбки и рукопожатия с побеждённым соперником, когда победу не надо выгрызать лютой злобой и кровью, биться за неё из последних сил. Баки Барнс, которого не помнит Солдат, соревновался и побеждал на тех уровнях, которые считали особыми другие. Ему не приходилось всерьёз состязаться с самим собой. Не приходилось, стиснув зубы, штурмовать высоты, рекордные не для кого-то постороннего, а лично для него. По-иному шло лишь один год, на настоящей войне. Лезь из шкуры вон, превышай все свои привычные нормы — не то будешь мёртв. Или, что хуже, будет мёртв кто-то ещё. Тот, с кем ты рядом. Кто надеется на тебя. Видит в тебе опору. Кого ты не можешь подвести. Но именно это осознание ответственности за чужую жизнь и позволяло Баки выходить за рамки того, что прежде было ненужным или казалось малодоступным: трудности и жертвы замечались меньше, оттого что он переносил их в помощь другому, а не ради одного себя. ...В «ГИДРЕ» не существует никакого «другого». Есть только один Солдат. И «ГИДРА» желает сделать из него совершенство. Лишить его малейших слабостей и огрехов. Желает, чтобы он всегда действовал со стопроцентной отдачей и безукоризненной эффективностью. На максимуме, с использованием всех, до донца, своих способностей. Чтобы «ГИДРА» получила то, чего она хочет, Солдат должен забыть слово «я» и слово «невозможно». — Встать, Солдат!.. Слёзы и пот текут по его лицу. Лёгкие горят, сердце выскакивает от перенапряжения, кожа вся в ссадинах, колени подламываются. Он полон отчаяния. Он не может больше. Не хочет. Он не в состоянии дальше выдерживать эту муштровку. У него не осталось терпения приниматься за то же занятие опять и опять. Сколько можно. Он желает, чтобы всё это наконец прекратилось. Тот, кем он был прежде, имел шанс на избавление: превышенные нагрузки довели бы его до смерти. Чёртова сыворотка лишила Солдата этого убежища. Сколько бы раз он ни падал, регенерация восстановит его обратно. — Встать, Солдат! Всё сначала! Ни мольбы, ни протесты здесь не действуют. Хочет он или нет, его поднимут в любом случае. Поднимут и заставят. Тот, другой, прежний, которым он раньше был, не вынес бы, не сдержался, прохрипел бы «Больше не могу!» Он смолчит, потому что сейчас эти слова были бы ложью. Он сумел бы солгать тренерам, обманываться самому у него не выйдет. Он щадит себя, он жалеет себя. Раз дыхание у него есть и пульс колотится — значит, он может. Значит, предел ещё не перейдён. От Солдата хотят совершенства. Солдат трезво видит, сколько ещё в том, что он делает, шероховатостей и ошибок. Как далеко он от того, чего ему следует достичь: от истинного мастерства. Он знает, что не прошёл и половины пути до границы своих возможностей. Стало быть, его дрессировщики правы в беспощадной требовательности к нему. Выходит, нужно делать то, что ему приказывают. Нужно вставать и начинать работать заново. Он упирается исцарапанным кулаком в землю, отталкивается и становится на ноги. — К старту, Солдат! Начать упражнение снова! — Солдат готов, — рвано, сипло выдыхает он. — Солдат... приступает... к выполнению... задачи.