Золотые драконы

Утро годовщины правления началось прекрасно — раскрыли пару заговоров, выздоровела императорская наложница, а еще принесли новое ханьфу — Тасянь-Цзюнь хотел такое с детства, услышав от матери, что знатные особы носят красивые одежды. (Самые красивые, конечно, у императора). Тогда и пообещал запальчиво: «Тогда я стану императором!» Но драконы, дра-ко-ны! Мама говорила, они приносят счастье. Придворные наперебой заверяли — драконы увеличивают… статус. Тасянь-Цзюнь облачился в одеяние и взглянул в бронзовое зеркало, что с поклоном поднесли (и трудом держали) несколько слуг. Золотые вышитые драконы скользили по черному шелку, придавая владельцу монарший (дальше некуда) вид, и Тасянь-Цзюнь немедленно отправился похвастаться обновкой. Дверь павильона Алого Лотоса он распахнул без стука, приличная наложница должна быть всегда готова. К радостям. Играм тучки и дождика. То есть к визиту супруга. Чу Ваньнин… то есть Чу Фэй не выглядела сияющей от счастья. Ойкнула, подвинулась на кровати (заваленной, для разнообразия, не маслеными шестеренками, а разноцветными лоскутками), будто что-то прикрывая.Тасянь-Цзюнь великодушно не обратил внимания. — Смотри! — торжественно возвестил он, обернувшись вокруг себя и ожидая оваций, аплодисментов, положенного (до обморока) восторга. Ладно, с обмороком можно подождать, обморок — это на императорские руки… Чу Фэй молчала. — Смотри! — снова провозгласил император. Взметнулись полы ханьфу, золотые драконы царственно выгнулись на шелке, зашипели, привлекая внимание. Чу Фэй недоуменно хлопнула ресницами. Тасянь-Цзюнь закатил глаза. — Так и быть! Объясню на пальцах. Твоих! Чу Фэй вздрогнула и спрятала руки в белые шёлковые рукава. Тасянь-Цзюнь нахмурился. Это не лезло ни в какие ворота! Он шагнул к постели, подхватил лёгкие руки Учителя, сдернул в сторону шелк… и обмер. И пальцы, и ладони усыпали мелкие красные точки — как если бы Чу Фэй решила заняться самоиглоукалыванием. — Это что? — медленно спросил Тасянь-Цзюнь. От такого тона свита обычно отступала на шаг назад. Но свиты не было, а Чу Фэй привыкла. Привыкла и упрямо молчала. Снова подвинулась на кровати. Что она там… Тасянь-Цзюнь не выдержал. Резко подался вперёд, оперся коленом на постель, и торжествующе выхватил из-за спины Чу Фэй (чуть ниже, из-под)… Платок. Вернее, кусок ткани с золотистой молнией и серебряной линией — иголкой. — Это что?! Чу Фэй покраснела. Тасянь-Цзюнь взглянул на пылающие уши и все понял. Как же это… как это! Внутри закипело возмущение, будто в котел плеснули раскаленного масла, да там же и сварили (кстати, надо взять способ на заметку). Стоит отвернуться и все отнимут. Все хотят отнять! Власть, наложницу, мир. — Немедленно отвечай, кто это сделал… — потребовал он, потрясая платком. — Нет, этот достопочтенный сам найдет! О, он найдет! Всех и вся! Первая улика обнаружилась под кроватью. Экий невнятный росчерк, похожий на стебель цветка (что за непристойные намеки его наложнице!) Вторая — за ширмой для переодевания. Расписные журавли заслоняли крыльями искривившийся свечной огонек. Разумеется, тоже расшитый золотом. Третья улика нашлась под подушкой (потому и разозлила больше) — на ней красовалось невнятное и тоже золотое нечто. — А этот (смертник) ухажер упорный! Думаешь, этот достопочтенный ничего не понял? Мало того, что он насмехался над императором, посмел оказывать знаки внимания Чу Фэй, так еще и преподнес платок с иглой, чтобы заполучить каплю крови императорской наложницы… Стоп! Он насмехался? Или… они? Тасянь-Цзюнь вылетел из Павильона, чудом не запнувшись о собственных золотых драконов. Они уже не радовали. — Казнить! И этого! И тебя тоже! Тем, кто попадался императору в крытой галерее, не везло. Но все встречные на редкость подозрительны, каждый мог замыслить коварство! Этот смотрит так, словно боится погореть, у того дёргается глаз (точно виноват!), а этот прихрамывает, чтобы на него не подумали, но Тасянь-Цзюня не проведешь! Отряд стражников хватал тех, на кого указал император, заламывал руки и волок на платформу Шанъэ. После пятидесятого подозреваемого Тасянь-Цзюнь перевел дыхание и дошел до собственных покоев. Пора успокоиться. Но ему все равно было не по себе. Кто осмелился ухаживать за Чу Фэй? За окном кричали — людей волокли на казнь, но вместо бальзама на сердце во рту горело как от уксуса. Тасянь-Цзюнь впечатал кулак в невысокий лакированный табурет, тот жалобно крякнул и осел двумя половинками. Даже он, будучи учеником, не осмелился бы подойти к Чу Ваньнину! Или… осмелился? — Эй, кто-нибудь! Кто-нибудь немедленно явился — мелко засеменил старый евнух, прислуживающий Тасянь-Цзюню уже… сколько? Не вспомнить. — Принеси мои прежние одежды! Небольшой сверток Тасянь-Цзюнь выпотрошил мгновенно. Упали на пол императорской спальни ученическое ханьфу, зазвенела, покатившись, заколка, лег поверх… платок? Император присмотрелся. И еще раз, внимательнее. На ткани раскрывал алые лепестки кривой яблоневый цветок, старательно прошитый стежками справа налево. Тасянь-Цзюнь вздрогнул. Когда-то давно, в прошлой жизни, он его помнил, не хватало малости, но… Виски заломило. — Н-н-наложница Ч-ч-ч-чу к императору! Чу Ваньнин зашел. И опустился на колени. Поза Тасянь-цзюню нравилась. Повод — нет. Он нутром чуял, зачем явился Учитель. — Будешь просить о пощаде? — нахмурился он. — Этот Учитель… — Виноват и все такое? — перебил Тасянь-цзюнь. — Знаю, знаю, разумеется, виноват, но… Император не договорил. Осекся. Замер, склонившись в неудобной позе, спину не схватило чудом. На узкой исколотой ладони лежал платок с расправившим (очень старавшимся расправить) крылья золотым драконом. (У него же получится?) Тасянь-Цзюнь, поморщившись, распрямился. Подошёл к окну, нарочито лениво взмахнул рукавом. — Отменить казнь! Немедленно. — А что же я напишу в отчете? — смешался распорядитель казней, замявшись у платформы. — Что и всегда, — отозвался старый евнух, наблюдая, как с людей снимают веревки. — Неподходящий для казни лунный день, не сочетающийся с девизом правления. — Спасибо, — выдохнул Чу Ваньнин. Тасянь-Цзюнь поджал губы и вгляделся в красные ладони. Опустился рядом — правитель же может снизойти! — подхватил ладони в свои руки, огладил большими пальцами выступающие бугорки. — В следующий раз… в следующий раз… — строго проговорил он. Не придумал подходящей угрозы и заменил поцелуем. «Золотые драконы. Откуда он узнал?» Тасянь-Цзюнь засыпал на коленях наложницы, мысли текли лениво, а глаза слипались. Чу Фэй водила ладонью по его волосам, приглаживая таким знакомым жестом, будто так уже было. Было? Император, наступающих на бессмертных, не успел вспомнить или додумать — он крепко спал, прижав к себе Чу Ваньнина. Сонно пробормотал что-то, Чу Ваньнин, расслышав, улыбнулся на шепот — как пару дней назад: — Золотые драконы, мама! У меня теперь есть золотые драконы… «И ты никогда больше не будешь голодать».