- Нужно исправлять!

- Подожди, стой-стой-стой-стой. Хочешь сказать.. Нет, погоди. Ты говоришь, что вообще НИ РАЗУ В ЖИЗНИ не пил чай, и не, ну.. Пробовал что-то... Сладкое? Лололошка звучит так удивлëнно, что Абди хочет сквозь землю тут же провалиться. От его распахнутых, ярко-голубых, почти небесных глаз хочется тут же куда-нибудь скрыться, уползти, провалиться сквозь землю, но не чувствовать на своей тонкой и смуглой коже то, как тëмные зрачки то и дело проносятся по выпирающим рëбрам и впалому животу. - Н-н-ну.. Н-нет, я п-полагаю?... Он не смотрит, нет. Он не поднимает своего тяжëлого взгляда тëмно-медовых глаз, поставив брови "домиком". Ему стыдно, очень-очень стыдно за то что всего лишь пару слов случайных обронил, и теперь его едва ли не допытывают с расспросами, от которых хочется куда-нибудь как можно скорее скрыться. Ну да, не пробовал он сахара. Разве что горсточку, и то - украл, а потом самого себя ненавидел из-за боли в желудке и мерзкой приторности во рту. И чая не пил ни разу. Только аромат чувствовал, а потом отгонял самого себя, ведь негоже ему - богомерзкому, ленивому рабу - таким изысканным напитком лакомиться. - Надо срочно исправлять. "Хозяин" деловито топает миниатюрной ногой в туфле-"лодочке", подскакивает на месте, откидывает одним движением непослушную и до ужаса пушистую чëлку, и прыгает ровно на полтора метра к печке. Длинный чëрно-голубой шарф только шлейфом тянется, как вытянутый и очень ленивый кот. Абди за свою жизнь много котов повидал, любых размеров и комплекций, так что знает, о чëм говорит. Его в два слома наматывают на шею, чтобы не мешался; рукава закатывают, а кувшин с водой достают откуда-то и ставят на печку. Лололошка что-то напевает, отстукивает какой-то ритм носком ноги пока по ящикам шариться, откидывает крышку сундука как-то совершенно по-особенному. В тëплом и сухом доме, который он своими - небольшими по размеру, но ужасно мозолистыми и горячими - руками отстроил всë вокруг них, сделав это по-особенному уютным. Как и сам хозяин. Лошка в этих деревянных стенах, как что-то само собой разумеющееся. Как что-то, без чего дом выцветет и потускнеет, доски сгниют, а все с трудом накопленные ресурсы растащат и пропадут в песках. Он вертится, скачет, хихикает с чего-то вдруг, и радостно хмыкает, когда нужные листы нежно пахнущих трав оказываются в ладонях. - Я тебя уверяю, Абди, это очень вкусно! И не так много, так что плохо тебе не станет. Обещаю. Будет не правдой - разрешаю себя бить. Бить? Его? Спасителя безнадëжного раба, добрейшей души человека? Прекрасного товарища и его защитника, который от ругани Буриса только морщился да фыркал? Того, кто дал Абди крышу над головой, кровать, еду и лук? Кажется, Лололошка и сам понял, что за чушь сморозил, когда всего один взгляд кинул в полные ужаса каштановые глаза. - Ой, не-не-не, я не то имел ввиду!! Всмысле, эээ, ну, это, ты говори если тебе не хорошо станет, ладно? Уфх, бляха-муха, неловко-то как.. Чëрт, прости. Я не это имел ввиду. Ешь короче, не подавись только, я пока чаем займусь. Пирожное, которое ему всучили на глиняной тарелке - как крошечное произведение искусства. От нежного песочного теста, в котором ваниль практически на зубах чувствуется, до свежей клубники на шапке из жирных и тающих на языке сливок. А это даже ни слова про начинку, которая сама по себе как самое прекрасное в мире, что он мог только представить! Естественно, что от сладости вскоре не остаëтся и крошки. - Ты ешь, ешь, родной. Не подавись только. Чай подостыл кстати, во... Ему смотрят в глаза с ужасной нежностью. С такой, которой забитый и напуганный раб не видел ни разу в жизни, и которую вряд ли бы узрел. Всучают в руки не самую аккуратную чашку, явно что вручную вылепленную; тëплый, совсем не жгучий кипяток тихонько плещется там, на вкус оказываясь вовсе не как обычная вода. Этот вкус мягко перекатывается по языку, стекает по глотке и согревает изнутри. А ведь он даже не заметил, как на спину легла рука, и теперь медленно и аккуратно гладит его. Ранее сладкий, слегка горький и терпкий чай теперь на вкус солоноватый. Глаза как в молоко окунули, а по тонким и изгрызенным губам блуждает воистину идиотская улыбка. - Ой, Абди, ты чего?! Всë хорошо? Прости, я-я, я не буду больше тебя трогать-.. - Н.. Нет. В-всë хор-рошо, я п-п-просто.. Он шумно вдыхает. Нет, даже скорее всхлипывает, не в силах повернуть головы к наверняка встревоженному и испуганному Лошке. Да и разницы особой от этого нет: слëзы уже дорожкой текут из глаз, застилая всë пеленой, а сам бывший раб мелко трясëтся. Он не то что не может - даже просто не хочет убирать глупую и кривую улыбку. - Я... Я н-никогда не чув-вствов-вал этого. Всег-го этого. Этой-й... Забот-ты. А Лололошка действительно напуган. Сердце бьëтся быстро-быстро, как мечущийся от охотника кролик. Испугался ведь действительно, что вспугнул, задушил своей опекой, слишком насел и оттолкнул от себя запуганного и несчастного раба. Ан нет. Тот улыбается, как дурень, дубинкой по затылку огретый. Отхлëбывает потихоньку чай, и улыбается до ушей. Счастливо, и абсолютно по-глупому. Так улыбаются только те, кто нашëл крошечную крупицу счастья в адски долгом круговороте чувств полностью обратных, и теперь не может перестать радоваться этой крупиночке. Лошка знает, о чëм говорит. Лошка по себе мереет. А потому сам эту улыбку - совершенно идиотскую - зеркалит, и только ближе придвигается. - Будешь ещë чаю? - А... М-можно? - Можно, Абдишечка, можно. Тебе со мной - всë можно.