Через боль, кровь и слезы

Мир замирает, как в кино. А он перестает дышать и соображать, когда на него буквально набрасываются без предупреждения. Горячо и властно сразу же прижимают к стенке так, что лопатки и затылок взрываются болью от внезапного удара. Но он не успевает оттолкнуть, он словно тоже в этом кино, где его тело ему не принадлежит. Он не знает заранее, куда повернет сюжет. И точно не готов к тому, что происходит дальше. И совсем не контролирует рвущуюся наружу тихим смехом странную реакцию. Пока шеи касаются горячие губы прерывисто, обжигая дыханием, — это же ведь тоже смех, не стоны — руки уверенно скользят на поясницу под короткий фрак, а потом чуть вверх, по влажной спине. И вновь вниз, на резинку шелковых шорт, без стеснения ложатся на ягодицы. Через тонкую ткань — это остро и ярко. Безумно. Но ничего не получается сделать. Попытки оттолкнуть — жалкие, беспомощные, но это не слабость; потому что смех рвется наружу и из него, и сил не хватает. И он все не прекращается, нелепый, истеричный, следствие шока, потому что не смешно ни разу. Но надо же как-то это прекращать. Но ничего так быстро не заканчивается. Бьющейся неровным пульсом жилки на шее уже жадно касается язык, а затем снова мягкие губы: целуют, жмутся, мажут. До головокружения, потому что абсолютно неожиданно. А потом трогают мочку уха и втягивают ее; зубы царапают несильно, приятно; дыхание щекочет до мурашек. И вновь прикосновения возвращаются на шею, во власти поцелуев и легких укусов оказывается кадык. Хочется простонать, но получается только резко вдохнуть, стараясь не потерять сознание от запаха волос и кожи, от гаммы новых ощущений и этой горячей близости. И все сложнее удержаться на ногах. Хотя он не стал вновь напяливать туфли-убийцы вызывающе кровавого цвета — и без него все полыхает и горит огнем. Ладони без труда скользят под резинку шорт на ягодицы, и это уже слишком. Он хватает цепко за запястье — и одна рука исчезает, чтобы вновь вспыхнуть прикосновением на его шее. Но вторая остается, жадно скользит ниже, в ложбинку между напряженных до предела ягодиц. И он непроизвольно слегка подается вперед, чтобы уйти от откровенной ласки, и жмется пахом, чувствуя полувставший член не только у себя. Ох, черт возьми. И сильнее сжимает запястье, чувствуя учащенный пульс; старается вымолвить хоть слово сквозь рвущийся истеричный смех. Но не может, потому что вторая рука возвращается ему на бедро и так сильно сжимает уже покрасневшую от этих рук кожу, что наружу рвется только тихий стон. А он сам едва не впечатывается губами и носом в горячую влажную шею. И вновь задыхается от близости. И буквально физически чувствует, как дрожь волнами бежит по всему телу, а кровь неумолимо закипает и устремляется к паху. Еще немного, и ноги его точно подведут. И он позорно сползет по стенке на пол тряпичной куклой. Но хочется еще ближе и горячее. Потому что в одно мгновение он просто сходит с ума и теряет контроль. Он еще смеется и пытается сказать что-то внятное, слышит сквозь сладкий морок голоса и смех, но все-таки отталкивает от себя того, кому вот-вот готов был полностью отдаться, позволяя касаться себя там, где до этого никогда не позволял. И даже и подумать не мог, что тот захочет. Но сейчас слишком много свидетелей. И необходимо все прекратить. И он смог. Да. Хотя странный смех и внезапно выступившие слезы еще будут преследовать его ближайшие пару минут. Но истинные чувства он ото всех умело скроет. Даже от Него. Впрочем, так же, как и Он, предпочитая дальше веселиться с кем-нибудь другим, словно ничего и не было. Так просто легче вновь начать дышать и соображать. Но он не забудет, нет. И вернется к этому уже завтра. Уже придумал, вновь чувствуя прилив сил и это знакомое тянущее сладкое чувство внизу живота, заставляющее жмуриться и резче обычного втягивать воздух сквозь зубы. И ощущать горячие уколы на кончиках пальцев. Ярослав облизывает и закусывает губы, делает глубокий вдох и резко снимает футболку. Он смотрит на себя в зеркало. Замечает, как сам собой появляется румянец на щеках, как алеет кожа даже на шее, как в глазах загорается темный, но искрящийся огонь предвкушения. Но бедное сердце стучит в горле так сильно, что кажется, его можно вот-вот выплюнуть. И потерять навсегда. Но нет, он сегодня пришел не за этим. Он хочет наоборот безвозмездно подарить свое сердце. Пусть и очень боится. Он уже минут пять просто стоит молча перед зеркалом и смотрит на себя. Уже не чувствует прохлады на коже, не различает в отражении полок и шкафчиков — мир стирается от волнения и предвкушения. Себя тоже в какой-то момент теряет, смотрит сквозь. Мысли стремительно улетают во вчера, и он вновь закусывает губу, потому что стон рвется наружу. Только он вспоминает горячий язык на шее, губы в миллиметрах от его, руки на теле, под одеждой; как сложно становится сдерживаться. Слишком много сразу всего случилось. Это пока с трудом вписывается в его картину жизни, что вчера в одну секунду разлетелась на тысячи осколков и пока еще не до конца собралась во что-то другое. И это другое волновало до дрожи в коленях, но было пока призрачным, не осязаемым: теплые мягкие губы так и не подарили ему вчера настоящий поцелуй. А хотелось безумно. И он ведь едва сдержался, чтобы не попросить. Но слава богу, вокруг были люди, просто не представилось удобной возможности. А сегодня все иначе. Сегодня он решится. И получит свое. Он все придумал идеально. Ярик еще раз глубоко вздыхает и подмигивает сам себе. А потом снимает джинсы и носки, все аккуратно складывает на стиральную машинку, где уже лежат в стопке чистые футболки. Медленно трет щеки и виски, зачесывает пальцами волосы назад — голову он сегодня уже помыл, просто причешется перед выходом. Все равно ведь непослушные волосы не будут лежать так, как ему хочется. И вчера постоянно лохматились. Пришлось даже немного подсобрать их в пучок уже во время концерта. Может, и сейчас так сделать? Нет. Пусть будут распущенные. И пусть их потом лохматят хоть до состояния «ударило током», пусть зарываются в них, трогают, гладят, целуют, тянут не больно, но ощутимо назад. Он все позволит. Он хочет. Лишь бы только случилось. Но ведь вчера ему четко дали понять, что желание есть. Иначе он бы ни за что сейчас не стоял в чужой ванной в одних трусах, с чулками в руках, сгорая от нетерпения и сладкого волнения. Не дышал бы глубоко и немного прерывисто, не расправлял бы дрожащими пальцами тонкое черное кружево. И не улыбался безумно и шало, чувствуя предвкушение. Жаль, что в зеркало видно только лицо и шею. Если подняться на носочки, то мелькнут ключицы и плечи, кончик татуировки. Но ноги никак не оценить со стороны. При этом вчера он себя видел в зеркале. Но вчера были шелковые шорты почти до середины бедра и ткань непрозрачная у чулок. Сегодня же он просто в черных обтягивающих боксерах, совершенно не скрывающих легко возбуждение. А чулки наоборот сильно выше колен, но зато хорошо держатся на бедрах. И он проверил, чтобы были под кружевом вшиты тонкие резинки — не сползут, потому что тратиться еще и на специальные крепления не было возможности. Чулки Ярику понравились. Они приятно и плотно облегали ноги, крепко держались на бедрах, даже когда он сделал пару шагов по ванной туда-обратно. И на ощупь приятно: не обычный капрон, а мелкая сеточка, заканчивающаяся широкой полоской кружев. Эстетически все верно и красиво, ничего лишнего. И даже обувь на каблуке сейчас была бы лишней. С уютным махровым халатом чуть ниже колен никакие туфли не смотрелись бы уместно. Тапочки тоже с чулками выглядели бы странно. Придется уязвимо идти без обуви. Ну, что ж. Ярик еще раз прошелся чуть влажными ладонями по волосам и сразу по шее. Проверил, крепко ли завязал пояс на халате — надо и чтобы не развязался сам, и чтобы не слишком туго. Облизал, вновь прикусывая, губы и вышел из ванной. Сашка сидел за компьютером в наушниках к нему спиной. Уже что-то опять нашел на ютубе и теперь слушал, слегка покачивая головой в такт. Но ничего, отвлечется. Хорошо бы, конечно, свет выключить — будет не так страшно. Но уже поздно, в темноте Казьмин ничего не рассмотрит. А Ярику сейчас очень надо, чтобы на него посмотрели. Чтобы заметили не только чулки, но и легкие серые тени на веках. На красную помаду он так и не решился. Да и где ее взять было? Ничего, естественной красноты тоже должно вполне хватить. И Ярик еще раз облизал жадно губы и подошел к Саше, тронул за плечо. Тот, ожидаемо, обернулся и уставился прямо в упор, вопросительно кивнул и свел брови. — Наушники сними, Саш, — и сказал, и показал жестами Баярунас, переминаясь с ноги на ногу. Новая волна страха тут же подкатила к горлу, словно только этого и ждала. В ванной представлять все себе было чуточку легче. Сейчас же, стоя перед Сашей, пусть и пока сидящим в кресле и не особо заинтересованным — почти невыносимо. Но сбегать ни в коем случае нельзя. Потому что уже поймал его взгляд, уже почувствовал тепло твердого плеча через ткань футболки, уловил знакомый запах парфюма и волос. И вспомнил вчерашние горячие прикосновения этих красивых пальцев, сейчас бьющих по клавишам и клацающих по мышке, чтобы остановить видео. — Чего? Ты что хотел? И где там застрял, вообще? — Саш, я это… — и Ярик стал медленно отходить от кресла к середине комнаты. Пусть Саша увидит его во всей красе, пусть встанет, наконец, из-за стола. Ведь он волнуется сейчас так сильно, что уже едва соображает, что собирается сделать. Но раз решил, то пути назад уже нет. Он останавливается, ловит еще один прямой вопросительный взгляд Казьмина, развернувшегося к нему в кресле, и тянет за пояс халата, который тут же неумолимо распахивается. Ярик почти не дышит, но не может отвести взгляда. Саша же чуть выгибает брови, смотрит на него пристально, едва опускает взгляд и тут же возвращается к глазам. — Это чего такое? Мама, помогите! — и Сашка начинает игриво закрываться от увиденного руками и хохотать. — Боже, сгинь, сгинь! Помогите, спасите! Голый Баярунас, ааа! Казьмин слегка крутится в кресле, продолжая смеяться и утирать невидимые слезы. Ярослав же застывает на месте и не может даже запахнуть халат. Вообще не может даже руки поднять. Все, конец всему? Сердце можно смело выплевывать и ни о чем не жалеть? Он смотрел и не мог поверить, а его сердце, так отчаянно бьющееся в груди, казалось, теперь стучало еще сильнее, стремясь расколоться на части и исчезнуть. И лучше бы так оно и сделало. Он бы тогда сразу умер и не чувствовал бы этого невыносимого стыда, что сейчас пламенем начал охватывать всю его кожу. — Саш, Саш… — голос появился, но обессиленный, блеклый, тихий. — Боже, Ярик. Кривые волосатые ноги — это не то, что я мечтал увидеть перед сном. Ну ты и псих, конечно. И почему я? Ставь свои извращенные эксперименты на ком-нибудь другом, умоляю. Вчера же многим понравилось. Ты из образа никак не выйдешь, да? Или запланировал так еще и на концерте заявиться? Экспериментатор, блин. — Саш, нет, я… — И еще в гости напросился, чудовище. Только за этим, что ли? Ярик, Ярик, ты куда сорвался? Опять в ванную? Ты только пол после себя вытри. Ой не могу, блин. До истерики довел. Уф. И Сашка вновь напялил наушники, отвернувшись к компу, как ни в чем не бывало. Смех еще немножко щекотал горло, но дыхание вскоре выровнялось. Он как раз только-только нашел на ютубе того самого японского исполнителя, чьи песни из аниме ему так нравились. И хотел позже Ярику показать — может, они что-нибудь возьмут себе для концертов? Ярослав, ослепленный сразу и разочарованием, и обидой, и стыдом, и болью, влетел в ванную, тут же закрываясь. Слезы отчаяния выступили без спроса, но парень их словно не заметил. Хотя видимость они ему уже очень здорово подпортили — он врезался коленом в ванну. И едва не взвыл, тут же хватаясь за край раковины. Один всхлип, второй, третий — неконтролируемо и горько. То ли от вспышки боли в колене, то ли от несправедливости и обиды. И это огромное и тяжелое чувство неминуемо заставило его согнуть плечи и опуститься на пол, прижавшись спиной к ванне. Он крепко обхватил колени и сначала просто пытался спрятать в них пылающее лицо — ненависть к себе была уже вновь здесь, совсем рядом. Он так глупо ошибся и поверил в невозможное, он собственноручно яростно расцарапал до мяса и крови свое сердце, что теперь не хочет больше дышать. Всхлипы и начинающиеся рыдания перекрывают ему кислород, убивают, но приближают к цели. Он слышит сквозь замутненный разум свой голос, а также Сашины слова, безжалостно рассекающие плоть его надежды. Но как же так? Ведь это не он, а Саша, сам, прижимал его вчера к стенке, целовал в шею и ласкал у всех на виду. Да, они смеялись, как придурки, взбудораженные и окрыленные прошедшим концертом, они немного выпили, но ведь было же. И совсем не в шутку, как показалось всем со стороны. Ведь Ярослав чувствовал его возбуждение, его настоящее желание. И он не идиот. Он так думал и надеялся еще несколько минут назад. Но не теперь. Сейчас он истерично рыдает, безжалостно вцепившись в собственные колени. Он ненавидит себя, не Сашу. Только он один во всем виноват. И он заслуживает этой боли, этих страданий. Он скалится и впивается короткими ногтями в ноги, не снимает, нет, а буквально сдирает с бедер чулки, оставляя красные полосы на коже. И потом еще и еще царапает себя, цепляясь за сетку и кружево. Но не может порвать. Остервенело стягивает чулки до щиколоток, продолжая царапать кожу, снимает и кидает в угол. И вновь его накрывают рыдания от отчаяния. Он бьет по гладкому невинному шкафчику под раковиной кулаком — злость на себя никуда не уходит. И в тоже мгновение вскакивает на ноги: совсем рядом на осколки звонко разбивается стакан с полки. — Блять! Черт! Осколки сверкают заманчиво и так же больно и остро на темном кафеле, как и его заплаканные глаза. Но разбитый стакан немного отрезвляет. Ярослав осторожно опускается на колени и собирает крупные осколки в ладонь — конечно же, режется, но считает, что заслужил, и продолжает складывать и остальные. Потом кидает их в ведро под раковиной, туда же пихает и несчастные ни в чем не повинные чулки, видит там рулон с бумажными полотенцами. Ладно. Так безопаснее. Почти улыбается, сгребая оставшееся на кусок бумаги. Но вдруг чувствует, как резко колет под коленом — не заметил. Ну что ж, еще немного крови — на ладонях почти не чувствует, стирает салфетками. Он заслужил. Но почти не больно. Ярослав убирает выступившую каплю с колена и облизывает палец. Слезы. Боль. Кровь. Идеально. — Ярик. Ты где там? Ау! Но он не может так долго сидеть в ванной: Сашка уже его потерял. У Сашки нет ни боли, ни крови, ни слез. И не надо. Ярослав кое-как умывается холодной водой, чистит зубы, вновь надевает и крепко завязывает халат. Еще раз осматривает пол в ванной — исчезновение стакана Казьмин точно заметит, но нельзя, чтобы он напоролся на его останки. Он не заслужил боли. В комнате свет выключен, а Саша все так же сидит за компом в наушниках. Играет. Хорошо, что диван у дальней стены, и в углу лежит сложенный плед. Ярослав молча ложится, отвернувшись к стенке, и укрывается с головой. Хочется вновь зарыдать, уткнувшись в подушку, но он жмурится и кусает губы — нельзя. Даже через наушники смогут услышать. И опасения подтверждаются — друг тут же замечает его появление в комнате и снимает наушники. Но почему? Неужели чувствует? Или осознал ошибку? — Ярик, ты чего? Спать уже лег? — Да. Спокойной ночи, Саш. Наверняка, Казьмин привычно ерошит челку, кривит в недоумении губы, очень сильно хочет возмутиться, но голос друга и его короткий красноречивый ответ полностью выбивают его из колеи. А Баярунас не готов сейчас разговаривать, отвечать, оправдываться, объяснять. Он просто хочет поскорее уйти хотя бы из реальности, раз не может совсем из жизни. Он сильнее притягивает к груди саднящие колени, съеживается под пледом и старается не дышать. Только бы не зарыдать, только бы не зарыдать. Только бы Саша отстал. И чувствует напряженное вопросительное молчание друга за спиной всеми фибрами души. И сильнее сжимает челюсть, даже накрывает рот влажной ладонью. Но вдруг у Саши звонит телефон, и он сбегает на кухню. Ярик слышит его топот, отнимает руку и громко всхлипывает, сильнее прижимаясь к подушке, отчаянно и беспомощно. Так быстро это все не закончится. Наверно, он сегодня так и не заснет. Лишь бы только Саша ушел поскорее к себе. В идеале, хорошо бы положить рядом телефон, завести будильник на раннее утро — тогда получится быстро и незаметно уйти, — но тот остался где-то на столе рядом с компом, а встать сил просто нет. Ну или хотя бы дождаться, пока Казьмин тоже ляжет спать. Саша принимает внезапный вызов уже на кухне, прикрыв дверь, чтобы не шуметь. Но он обязательно после разговора пойдет и допытается, какого хрена сегодня творится с Яриком и почему он так резко и совершенно неожиданно улегся спать. И он не слышит, как в гостиной Баярунас скидывает плед, резко снимает халат — у Сашки всегда жарко, окна из-за дороги почти не открываются никогда, да еще и компьютер работает — и снова сворачивается в клубочек под пледом, впиваясь ногтями в ноги. Слезы текут сами собой. Тихо и почти в тишине. — Привет, Вань. Ты чего так поздно? — Саш, Ярик трубку не берет, ты в курсе, где он? — Эм. Он у меня, вообще-то. Уже спит. — Как у тебя? Реально у тебя? Все хорошо у вас? Ты пойми, я знаю, что не мое дело, а только ваше личное, но я чего-то волнуюсь. Так вы все разрулили? — Чего разрулили? Я не догоняю, Вань. Да и Ярик сегодня фокусы всякие выкидывает. И ничего не объясняет. Хотя, это ж Баярунас. Кто знает, чего там в его голове творится? — Ты так говоришь, как будто вы ничего не выяснили. Ты хоть протрезвел после вчерашнего, Саш? И что Ярик выкинул? — Я вроде да, нормально. Хотя что-то мне вчера все-таки жуткое подлили явно. Я помню фрагментами нашу афтерпати. — Казьмин, так что Ярик выкинул? — А, ты сейчас упадешь, Вань. Прикинь, заявился передо мной в трусах и чулках. Я так и не понял, чего он хотел, честно. — О, Господи. О нет. Подожди, в смысле, ты не понял? Ты что ему сказал, Саш? — Да я охренел знатно. Что сказал? Да не помню. Поржал. Постебал, как обычно. Ноги кривые и так далее. Да какая, Вань, разница? — Ох, блин, Сашечка. После вчерашнего — большая. — Коряковский, ты чего? — Ты реально ничего не понял? Ты помнишь, что вчера было в гримерке после фестиваля? — Говорю же, фрагментами. Вы мне херни какой-то плеснули крепкой, меня и отрубило. Постой, а что было-то? — Ой. Я тебе не завидую, Казьмин. Ох, ты офигеешь. У меня видео есть. И я сейчас его тебе скину. И сам решай, что делать дальше с Яриком. Но Саш, очень прошу, будь максимально добр к нему. И осторожен. Я переживаю. Но это реально только ваше личное с ним. — Эм. Я ничего не понял. Но уже волнуюсь. Скидывай видео, я посмотрю. — Тогда до связи, Саш. И удачи. Завтра созвонимся. — Ага, обязательно. Казьмин сидел весь, как на иголках, пока видео загружалось. Ваня успел его и напугать, и заинтриговать. Что же там такого было в гримерке, что так его взволновало? Сам он ни черта не помнил, как ни пытался. После фестиваля они разошлись не сразу. Праздновали удавшийся концерт, распили шампанское на всех, по одному-два бокала. Поздравляли друг друга и Сашу Утюпина с идеей и воплощением, обнимались, целовались, строили планы на будущие концерты. Ярослав, как всегда, оказался в центре внимания. Теона Дольникова от него все не отходила и сыпала комплименты. Другие не могли забыть откровенные наряды. Сашка тоже искренне радовался за друга и за остальных. Потом часть ушла, кто-то остался. Кроль и Графов пили и всем наливали. И Ярику тоже. А потом появилась странная бутылка какой-то настойки. И вот после нее Саша уже ничего и не помнил. Домой, наверно, поехал. Помнил фрагментами, что ехал в машине с Коряковским и Мирой на такси. А Баярунас еще оставался с остальными. И ничего необычного, вроде бы, не было. Саша хмыкнул сам себе и включил видео. Тут же убавил звук — мало ли что. Так, гримерка, ясно. Чего? Ярик снова в этих шортах и чулках конферансье? Такого он точно не помнит. Интересненькое. Баярунас стоит почти возле стенки, кривляется, смеется и при этом явно с кем-то заигрывает, строит глазки, но не видно, с кем именно. Слышен только общий гогот. И Казьмин сам непроизвольно улыбается. Потому что Ярик выглядит слишком довольным и явно немного пьяным. Но все в один момент кардинально меняется. И Саша тоже непроизвольно напрягается, чувствует, как пот выступает на ладошках и холодит спину. Твою мать, это что, он? И какого хрена он делает? О, господи, боже мой. Это пиздец. Это полный пиздец. И это конец. Саша не смог увидеть, где именно была его рука у Ярика за спиной, но по реакции Баярунаса почти догадался. И снова мысленно немножко впал в состояние шока. А потом включил видео с начала. И еще раз внимательно все посмотрел. И специально попытался вглядеться в лицо Ярика. Там эмоции сменяли одна другую со скоростью света, и это было очень хреново. Потому что так с друзьями не поступают. Даже будучи в нетрезвом виде. А то, что Саша абсолютно не соображал, что делает, это очевидно. Он не помнил абсолютно ничего. И это и было самое страшное. А потом внезапно пришло осознание: Ярик, похоже, помнил все. И сделал выводы. И эти выводы привели его сегодня сюда, и заставили вновь надеть чулки, потому что… — Блять. Блять! О, господи, боже мой. Ярик, твою мать. Саша вскочил со стула, прошелся по кухне, снова сел, едва не вырвав челку. Налил воды и выпил залпом. Снова сел и включил видео. И посмотрел еще несколько раз, благо, длилось оно минуту. Но эта минута, похоже, в одночасье вчера перевернула Ярику жизнь. И, конечно, он подумал, что и Саше тоже. Поэтому и пришел сегодня вечером, поэтому и …о, боже. А ведь вместо ответа он получил только едкий сарказм и насмешку. Только безжалостный смех. — О, господи, Ярик, что же я натворил. Что же ты натворил. И что мне теперь делать? Так, Казьмин, сядь, успокойся и подумай. Хорошенько подумай. Загляни в себя и дай ответ на один простой вопрос. Нет, на два вопроса. Первый: «Случайно ли ты вчера набросился на Баярунаса или же действительно этого хотел, но боялся?» и второй: «Жалеешь ли ты?». Саша прошептал себе эти два вопроса и зажмурился. Словно так, ничего не видя, он быстрее сможет найти ответ. Ярик уже дал ему ответы на все вопросы, теперь его очередь. И удалось кое-что вспомнить и немного разобраться. Да, на него действительно вчера сильно подействовали эти чертовы чулки и шорты. Все смеялись и нахваливали смелость Баярунаса, его безбашенность и талант. А Саша на какие-то пару секунд реально залюбовался, почувствовал желание. Оценил, так сказать. Но тут же прогнал эти чувства и мысли. А потом еще Ярик так здорово, профессионально и очень чувственно спел дуэтом с Теоной. Сцена его просто невозможно красила, высвечивала достоинства и скрывала недостатки. И Саша не мог этого не замечать. И видимо, алкоголь заставил его полностью спустить тормоза и позволить гораздо больше, а главное, то, чего он так сильно боялся, но безумно хотел с недавних пор. И чулки еще эти, сработали триггером. У каждого свои, да. А у чертова Баярунаса слишком стройные для мужика ноги и тонкая талия. И ведет рядом с ним похлеще, чем от алкоголя: от взгляда сияющих глаз, от тепла прикосновений, от энергетики его невозможной, от харизмы, от голоса самого красивого; от того, какой он весь, от макушки до кончиков пальцев. И лучше не смешивать. Но вчера, похоже, Саша все-таки смешал. И неизбежное произошло. А сегодня еще и довел ситуацию до точки кипения и невозврата. — О, боже, Ярик. Ярик, прости меня, прости. Пожалуйста, только прости. Я дебил, я осел. Я… вот же хрень. Саша совсем отчаялся, продолжая в прострации сидеть на кухне с выключенным светом. Что делать теперь, он не знал. Как идти и извиняться, когда он буквально сам и собственными руками закопал свое счастье? Теперь никаких сомнений и вопросов зато не осталось, почему Ярик так быстро убежал и теперь отвернулся к стенке. Плачет? Наверняка. Скорее всего, даже рыдает. И винит во всем себя, очевидно. Только себя. Стоп, а что он так долго в ванной делал? Он же нет…нет…? И быстрее, чем ожидал, Саша тоже рванул в ванную и закрылся. Судорожно начал все осматривать: если Баярунас совсем отчаялся, то следы точно найдутся. Но ведь глупо же, да? Ярик — он повзрослел, он изменился за последние пару лет, он не мог. Он не стал бы так подводить его и пугать. Хотя сегодня его ранили очень сильно и очень больно. Саша включил воду, умылся, почистил зубы, чтобы отвлечься, а потом еще раз осмотрел пол, встал на колени, машинально открыл шкафчик под раковиной и увидел свисающий из ведра чулок. И почувствовал, как к горлу неизбежно подкатил ком, и выступили непрошеные слезы. Сел на пол и, глубоко вздыхая, закрыл глаза. И позволил слезам течь самим, обжигая щеки. Надо, заслужил, потом станет легче. И нет, вовсе не истерика. Просто еще несколько минут, чтобы решиться пойти к Ярику и поговорить о неизбежном. И так Саша и просидел несколько минут, забывшись, не прикасаясь к лицу. Слезы высохли. Мысли прояснились. Он начал вставать, упираясь ладонью об пол, и вдруг вскрикнул — что-то сильно кольнуло. Саша отдернул руку и пригляделся — в мягкую ткань впился кусочек стекла и уже пустил кровь. — Что это? Откуда? Саша вынул, ойкнув, осколок и заглянул под ванну — там сверкнул еще один, побольше. Вытащил и его осторожно, но все равно резанул неприятно по пальцу. Только настоящих ран им тут еще и не хватало — с душевными никак не справятся. По второму осколку Саша сразу понял, что разбили стакан. — Блять, Ярик, надеюсь, что ты случайно. И не поранился, потому что я, дебил, еще как. Саша еще раз помыл руки — кровь не бежала, ранки не глубокие, но саднят, напоминают о себе, — и вернулся на кухню. Он не мог просто вот так взять и разбудить Ярика, если, конечно, тот действительно спал. Но было тихо. Нужны более продуманные действия. И возникла идея сделать Баярунасу чай. Точнее, Саше и самому сейчас очень захотелось выпить и, желательно, не чая, но нет, больше никакого алкоголя на ближайшие месяцы. А вот ромашка отлично подойдет. И можно еще и пустырника долбануть. Всего и сразу, чтобы подействовало. Травки же, ничего опасного. Саша сделал две кружки чая, немного подумав, все-таки достал пустырник, выпил и с ощущением полной безысходности и глубокого сожаления направился в гостиную. На часах уже перевалило за полночь. Ярик все так же лежал под пледом, отвернувшись к стене. Но Казьмин едва не навернулся с кружками, запнувшись о его брошенный халат. И выдал себя, не специально, с головой. — Ай! Ты спишь? Эй, Ярослав. — Нет, Саш. Саша даже опешил ненадолго от столь быстрого и внятного ответа. Что ж, уже хорошо, с ним разговаривают. Вся обида, видимо, утекла горькими слезами в подушку, и теперь осталась только пустота. Безразличие? Страшно. — Я принес тебе чай. Ромашку. Выпьешь со мной? — Нет, Саш. Я буду спать. — Ярик, пожалуйста. После ромашки спать будешь еще крепче. — Саш… не надо, пожалуйста. А утром я уйду. — Мне так и общаться с твоей спиной? — Саш. — Ярик, я прошу. Тебе ничего не надо говорить, я сам все скажу. Просто выпей чай и послушай меня, ладно? Ярик, мне очень надо. Правда. Я — дебил, мне надо… мне надо поговорить с тобой. — Ты не дебил, Казьмин. А вот я… — Ну повернись, пожалуйста. Я и пустырник тебе принес, кстати. Валерьянку не стал… И Саша замолчал, потому что Ярик наконец-то привстал и повернулся. Удивленно уставился на протянутую кружку, словно не верил до этого в ее существование, и сел, смаргивая оставшиеся слезы и шмыгая носом. Саша поджал губы от нахлынувших чувств. Сейчас бы просто обнять его покрепче, да прижать к себе, и сказать, что нужен и важен, а не вот это вот все. Но нет, так нельзя и нечестно. Сначала придется извиниться за свое плохое, очень плохое поведение. Вчерашнее и сегодняшнее. — Я тогда комп выключу и ночник зажгу, ладно? Ярик кивнул и забрал кружку обеими руками, тут же принюхиваясь к аромату чая. Саша включил неяркий свет лампы и вернулся. Недолго думая, уселся на пол полубоком, потому что смотреть прямо в глаза было все еще совестно. Да и выглядел Ярик плохо даже в полутьме. Но чай покорно начал пить, усевшись поудобнее на диване. — В общем, я начну. С начала. Да? Ладно, не отвечай. Слушай. Вчера я. Вчера… в общем, я сам ничего не помню. Не помнил, и поэтому, можно сказать, что и не знал. Я правда ничего не помню, Ярик. Есть такая дурацкая особенность у меня: если выпить больше положенного, то память отшибает. И как показал вчерашний вечер, тормоза слетают. Напрочь. Да, мы, блин, пили только шампанское. Но помнишь, — и Саша немного развернулся к другу, заглядывая опасливо в глаза. Ярик не отвел взгляд, — принесли откуда-то настойку? И Утюпин всем разлил. — Я не пил. — Да? И правильно. После той херни меня и шибануло. Точнее, я уже не помню, что там дальше происходило. Помню фрагментами. Помню, как смеялись дружно, что-то обсуждали. Но я нифига не помню, что ты снова в конферансье наряжался. — Не помнишь? Тогда откуда знаешь? — Мне позвонил Коряковский. Ты трубку не брал вечером, он заволновался. И, короче, Ваня мне видео прислал. Ярик, я посмотрел. — Какое видео, Саш? — Вчера, из гримерки, где мы с тобой. Тебе сбросить? — Да. И телефон мне дай, пожалуйста. Он на столе, кажется. Ярик внимательно посмотрел видео, не показав ни единой эмоции, и вновь вернулся к чаю. — Если ты ничего не помнишь, то забудем. Спасибо за чай, Саш. Я тогда спать. У Саши внутри все буквально похолодело от его голоса. Вот же не наигранные эмоции, а разбитые, хрупкие чувства, что он даже не в силах контролировать свой голос. Что ему так больно. Что он не простит и не забудет. Ярик уже хотел было снова лечь, поставив кружку на пол, но Саша положил руки поверх пледа ему на ноги. На тех же самых эмоциях, на порыве непрошеных чувств. Ведь больно теперь не только Ярику. Не только у него сердце сходит с ума в грудной клетке и мечтает разбиться, как чертов стакан в ванной. — Подожди, Ярик. Это еще не все. И Баярунас замирает, не может даже ноги поднять, хотя чувствует уже, как с них немного сползает плед, открывая ступни и голени. А Саша не убирает руки, сжимает пальцы и смотрит так пристально, что хочется верить в лучшее, хочется избавиться от боли. — Саш. Отпусти. — Нет. Точнее, извини, но нет. Ты потом, если захочешь, отвернешься к стенке. Но не сейчас. — Саш, ты не пил ведь? — Ромашку. И пустырник. — Да все нормально. Можешь идти спать, Казьмин. — Нет. Не могу. Не хочу. И Саша еще непроизвольно потянул плед, в знак протеста, и тот еще больше открыл ноги. И мелькнули полосы ниже колен. — Ярик. Это что? И не успел Баярунас открыть рот, чтобы ответить, как Сашка задрал плед к коленям и уставился на темнеющие полосы. Тут же схватил телефон и посветил без разрешения фонариком. Ярик очень хотел спрятаться вновь под плед, но не посмел сбросить теплых рук. Черт. — Ничего. Чулки… снимал. — Блять. Ой, прости. Прости. Больно? — Саш, не надо. Я сам виноват. Я сам дебил. Но у Саши был другой ответ на этот счет. Он уже, как завороженный, пялился на полосы, кое-где на засохшую кровь — вот же Ярик придурок, — и гладил их кончиками пальцев, вызывая дрожь. И видел, что полосы уходят и под плед, выше. Вот же вдвойне придурки, и один, и второй. А Ярик теперь вновь не дышал, закусив губу. Нет, царапины уже не беспокоили, даже странно, что Сашка с его-то зрением что-то там смог рассмотреть. Красное сойдет, царапинки, — вот надо же было умудриться ногтями, конечно, даже и не заметил, — быстро исчезнут. Только в сердце останется след, глубокая рана, которую, увы, не залечишь чаем с ромашкой. А Саша не мог остановиться. Он все водил и водил по коленям пальцами, сминая мягкие волоски. Потом он обнял обеими руками ноги Ярика и вдруг прижался лбом к коленям, а руки положил гораздо выше, еще сильнее сдвигая плед. И тяжело выдохнул. Ярослав напрягся еще больше и от безысходности и полноты ощущений обхватил себя за плечи, едва сдерживая новую порцию слез. — Прости меня, Ярик. Пожалуйста. Я такого тебе сегодня наговорил. Нормальные у тебя ноги. Нет, даже не так, — и Саша поднял голову, встретился с испуганным ошеломленным взглядом и тут же убрал руки. — Прости. У тебя красивые ноги. Мне они очень нравятся. В чулках — особенно. — Саш, ты что такое говоришь? — Ты мне весь нравишься, Ярик. Весь. Понимаешь? — Саш, не надо. Я не выдержу, пожалуйста. Но Саша понимал и чувствовал, что если сейчас не скажет главного, то совершит еще одну непростительную ошибку. Дрожащий Ярик с влажным болезненным взглядом, такой трогательный в его руках, такой открытый и искренний, безумно красивый и желанный. Он не заслуживает больше ни капли боли и страданий. Он прав, он не выдержит. И Саша тоже больше так не выдержит ни минуты. — Да, я вчера так набросился на тебя, потому что… Потому что был пьян. Да. Этого не отнять. Но ведь я же ведь именно на тебя набросился, понимаешь? Я хотел …именно тебя хотел. Наверно. Блин, я не помню. И это ужасно. Но сейчас я трезвый. И да, знаю, после всего, что я тебе наговорил, я даже пальцем не имею права к тебе прикасаться. Но я хочу. И поцеловать твои многострадальные колени хочу. — Саш, не надо. Пожалуйста. Ты, кстати, тоже прости, я стакан тебе там разбил, случайно. — Да похер на стакан. И да, я знаю, нашел осколки и порезался. — Блин. — Фигня. А ты? Ты-то не порезался? Кстати, может, ноги перекисью смажем? — Не надо. Фигня. — Но я видел полосы. И на бедрах. Ты… Ярик, блин. — Все нормально. Это просто… реакция. Псих я немного. — Псих. А я урод. И придурок. И пить не умею. — Да это я придурок. — Нет. Ты смелый. А я — трус. И Саша вдруг замолчал, вновь внимательно заглядывая в глаза и укладывая мягко и очень осторожно руки чуть выше колен, а потом склоняясь и так же невесомо целуя сначала одно, а потом и второе. — Ярик. — Саш. Ты. Это, зачем? Я… Блин. — и Ярослав несмело тянется к лицу друга и так же осторожно обхватывает его ладонями, отводя от себя. Саша покорно поднимает подбородок и тянется навстречу. — Прости меня, Ярик. — Саш. — И могу я уже тебя поцеловать куда-нибудь повыше, а? Разрешаешь? — А я разве вчера сопротивлялся? И наконец-то на тонких губах мелькнула легкая улыбка, а в глазах сверкнул тот самый прекрасный огонек, что Саша так любил замечать. Ладонь очень мягко и осторожно ложится на шею. Саша тянет его к себе, но не чувствует ни капли сопротивления. Ярик первым прикрывает глаза, красиво дрожат ресницы, а губы раскрываются сами собой. Еще заметна припухлость от слез, горьких и неправильных — Ярик не заслужил этой боли, и Саша мягко ведет большим пальцем по скуле, гладит веки, брови, сначала дарит ласку, словно выпрашивая разрешения на поцелуй. Но ведь ему уже дали свое согласие. И от этого еще чаще бьется сердце, когда счастье, вот, уже в твоих руках. Саша целует его осторожно, нежно, гладит по шее дрожащими пальцами, пока не чувствует, как Ярик уверенно закидывает руки ему на плечи и зарывается в волосы, и льнет ближе, тянет на себя, укладываясь на диван. И Саша поддается, но разрывает почти невинный поцелуй и смотрит в глаза напротив. — Ярик, — и вновь ведет пальцами по лицу, гладит по волосам, убирая мешающиеся прядки, и хочет быть аккуратным. Потому что, да, черт возьми, перед глазами еще фрагменты из того видео, где он совсем себя не сдерживал и был грубым. — Саш. Я хочу, пожалуйста. Забудь обо всем. И Ярик целует его сам. Теперь глубоко, напористо, с жаждой и нетерпением. Обнимает еще крепче, хаотично гладит плечи и спину и тихо стонет, когда Саша в ответ прижимается к нему, цепляет за подбородок и перехватывает инициативу. Чувствует, что больше можно не сдерживаться. И скользит ладонями по горячим бокам, по поджатому животу, на бедра. Гладит и успокаивает, дает надежду и уверенность. И ощущает теплые ладони и у себя под футболкой, ногти легко проходятся по пояснице, но без нажатия, просто щекочут. Правильно, Ярик, хватит на сегодня красных полос. И Саша нежно прерывает поцелуй, тянется к открытой подставленной шее, мажет по ней кончиком носа, и вдыхает запах, и жмется нежной улыбкой. И целует снова и снова. Чувствует, как Ярик выгибается под ним уже совсем откровенно, вскидывает бедра, как в ответ касается так же жадно, беспардонно снимает с Саши футболку и тут же целует в шею, спускается на ключицы, а потом заглядывает в глаза. И Саша видит там только нежность и желание, ни капли упрека и обиды. И пока Ярик жадно водит горячими ладонями по его груди, Саша начинает ласкать его через ткань, и тот тут же благодарно втягивает воздух сквозь зубы и жмурится, и подается вперед, и опускает ладонь на Сашин член. Целоваться и любить друг друга на диване почти неудобно, но после всего пережитого сегодня они не смогли бы прекратить и на полу. И стоя у стены. Просто надо было уже скорее перейти эту границу, переступить, оставить все недомолвки и непонимание, а главное, ошибки, за чертой. Чтобы вместе сбросить напряжение и выдохнуть. И без слов дать ответы на все не заданные вопросы. Легко и просто — такой нужной и долгожданной близостью. — Ярик, еще раз прости идиота. — Простил. Сашка, я так счастлив. — Могу сделать еще счастливее. Пошли спать ко мне в кровать, а? — Да. Ромашка твоя, кажется, начинает наконец-то действовать. Или это ты, — Ярик улыбнулся и ласково взъерошил и без того уже растрепанные его же руками волосы, погладил по скуле от виска к подбородку. — Я? — Саша попытался искренне удивиться, но тоже улыбнулся и вновь чмокнул в подбородок. — Ага. Так хорошо с тобой. И хочется еще, Саш, правда. Очень. Но я сейчас вырублюсь, наверное. Ярик зевнул и тут же закрыл глаза. А Саша снова поцеловал его мягко и начал поднимать, обнимая за плечи и прижимая к себе. — Еще бы. Ты такой стресс пережил, а теперь расслабился. Пошли спать, мой хороший. — Ага. Твой, Саш. Только твой. Правда, без чулок уже. — Ерунда. Это мы тоже решим. — Ловлю на слове. И Саша все решил, на следующий день сунув Ярику в руки две упаковки с чулками и загадочно улыбнувшись. — Ну, чтобы не осталось никакой психологической травмы. Я и себе купил. Хотя я в них странно выгляжу. Вот как так, Ярик? Тебе все это очень идет: ты просто секси в чулках, в юбке, в платье, а я — как пугало. — А тебе и не надо, Саш. Главное, знаешь что? — Что? — Что тебе очень сильно иду я. В чулках, в юбке, в платье. Безо всего. — Безо всего. Да. — А ты идешь мне, Саш. Подходим мы друг другу. — Подходим, Ярик.