Нежность

Больше, чем грубость и жестокость Тасянь-Цзюня, Ваньнина разбивала его нежность. Он привык к беспощадному гневу, к вечной терании, к оскорблениям и постоянным унижениям. Учитель винил себя в том, что довел своего ученика до подобного. И какого только греха не совершил Мо Жань за свои тридцать лет? — Чу Ваньнин брал их все на себя. Ведь когда-то тот был ребенком, желающим совершать все самые добрые поступки. Когда-то он писал письма своей умершей матери, защищал червяков от дождя, помогал бедным и старым, хотел спасти как можно больше людей. Но стал Императором, наступающим на бессмертных. Главным страхом всех царств, одно только имя которого любого бросает в дрожь, заставляет упасть на колени и молить о пощаде. Ваньнин не мог не считать себя виноватым в этом. Он был плохим учителем и никудышным наставником. Люди создали ему образ, которому он так отчаянно хотел соответствовать, но выполнить самое элементарное, воспитать достойного ученика и помочь ему исполнить детские, поистине праведные мечты — он не смог. Старейшина не обижался на Мо Жаня. Не злился на него и не испытывал гнева. Он был в отчаянии, подавлен и разбит. Ему было больно за того человека, который, пусть и совершал все ужаснейшие поступки, но никак не мог отпустить своих внутренних терзаний. И он бы хотел помочь ему, хотел бы дать возможность отпустить все то, что его мучает. Но Ваньнин не знал, как. Не знал, что ему делать. Долгие годы он провел во тьме, находясь рядом с учеником, который стал монстром. Находясь с человеком, который не считался с чужими жизнями и не знал цены ничему. То, насколько глубоко несчастным он был, никак не могло скрыться от взора Чу Ваньнина. Впрочем, у него самого состояние было ничуть не лучше. И его это убивало. Он был лишен всяких сил, и его беспробудно любящее сердце лишь усугубляло ситуацию. Когда Тасянь-Цзюнь срывал на нем злость, говорил что-то действительно отвратительное, ужасное и ранящее — он понимал, что заслужил. Хотя ему было тяжело это все слышать, ведь от того светлого человека, каким Мо Жань был раньше, ничего не осталось, но, по крайней мере Ваньнин, уничижая себя и загоняя в глубь собственных переживаний, понимал, что этого достоин. Однако, стоило Тасянь-Цзюню прийти к нему с иными намерениями и крепко обнять, как душа, казалось, окончательно разрывалась на куски. Он привык к тому, что, не важно, чем он был занят мгновение назад, Тасянь-Цзюнь придет и принудит его к исполнению любых самых грязных желаний. Привык к тому, чтобы быть прижатым к кровати, чтобы тонкие его запястья держали так, что на следующий день на бледной коже останутся синяки. Его согласие никому не нужно было, его боль лишь насыщала черное сердце безумного императора. Казалось, что к такому привыкнуть невозможно, но эти мучения стали настолько нормой для него, что он считал это своей карой. Наказанием за все те проступки, за все ошибки, которые он совершил, воспитывая своего ученика. Ведь кто, как не учитель, должен понести ответственность? Но стоило Мо Жаню прийти с иными намерениями, и сердце, казалось, кровью обливается. Если, ранее в край разъяренный Мо Жань, вдруг теперь приходил к нему с нежными объятиями, тянул за собой на кровать, прижимал к себе и прятал лицо у груди, будто желая скрыться от этого еще куда более жестокого мира… Ваньнин чувствовал себя просто втоптанным в землю. Он ослабевшими руками обнимал широкую спину ученика, прижимал его к себе и прятал нос в длинных темных распущенных волосах. Вместе с тем он зарывался в них пальцами, путаясь ими в прядях и едва сдерживая на глазах слезы. Этот человек в его объятиях был достоин всего. Он мог стать странствующим заклинателем, помогающим другим. Мог стать известным старейшиной, лучшим учителем. Лучшим, чем был сам Ваньнин уж точно. И, блуждая по этой беспробудной тьме, учитель Чу, ныне потерявший все под именем Чу Фэй, спрятанный за вуалью своим же учеником, винил исключительно себя. Слыша, как тяжело дышит в его объятиях Мо Жань, чувствуя его крепкие руки на своей спине, ощущая его тепло в этом холодном месте, не способном прогреть заледеневшее от боли и страданий сердце… он думал, что просто умрет на месте. Он был готов к тому, чтобы его убили. Он был готов и к тому, что тот будет дальше мучить и насиловать его. Однако к нежным, ласковым поцелуям; трепетным объятиям и словно осязаемой тишине, так и разрывающей душу, он подготовиться никак не мог. Эта мягкая сторона его ученика давно была скрыта. Он не видел его таким уже долгие годы и увидеть никогда более даже и не надеялся. Его легкие касания ложились на сердце Ваньнина тяжелым грузом. Его все более крепкие объятия вынуждали отпустить себя и позволить слезам скатиться по щекам. Вынуждали сердце забиться чаще. Ранее непобедимый Старейшина Юйхэн, теперь не мог сдержать даже собственных эмоций, так и захлестнувших его от малейшего проявления любви. Вернее, нет. Это не любовь. Просто Ваньнин был нужен ему, и чувство, что он правда нужен этому человеку, безусловно, действовало на его теперь такое слабое эмоциональное состояние сильнее, чем что-либо. Почему Ваньнин не мог посчитать это любовью? Конечно, потому что никто не смог бы полюбить такого жестокого и черствого человека. Никто бы не посмотрел в его сторону, не пожелал бы быть с ним и не открылся бы ему. Однако сейчас, повторяя слова ненависти изо дня в день, Мо Жань, все же, показывал ему ту часть своей души, которая нуждалась хотя бы в одном близком человеке. В том, кто знал его, как никто другой. В том, кто всегда был рядом, кто осуждал, наказывал, ругал, но все равно оставался с ним. Больше у него никого не было. «Я ненавижу тебя,» — наконец разрывало тишину, такую одновременно давящую и комфортную. Полную чувств и несбывшихся надежд. «Я знаю,» — тихий, едва различимый шепот. Ваньнин не мог позволить голосу дрожать. Не мог позволить себе ту слабость, которая так и сковала его тело. Он прижал Мо Жаня крепче к себе и коротко поцеловал его в макушку, а тот, еще более тяжело вздохнув, оставил очередной легкий поцелуй на ключице своего учителя. «Ты ничего не знаешь…» — вновь подал голос Мо Жань. Все так же тихо, полушепча, но говоря это с самой открытой и болезненной злостью. Тем не менее, он отстранился. Заглянул в покрасневшие глаза напротив. Давно погасшие, жизнь в них оставалась будто последним бликом. Словно, стоит еще одной слезе скатиться, и в этом холодном взгляде ничего не останется. «Не смотри так,» — говорил он негромко, и слова в этом потоке было почти не распознать. Тихо, невнятно, напугано. Ладони Вэйюя, касающиеся исхудавшего лица Чу Ваньнина, были самыми чистыми и теплыми. Они будто согревали его изнутри. В то время как руки Тасянь-Цзюня оказались покрыты кровью бесчисленного множества жертв. Бедных, несчастных и, что самое главное, совсем невиновных людей, которые просто хотели жить. Такое нежное касание с его стороны лишь добивало Ваньнина. Он не понимал, к чему все это. Не понимал, почему бы ему просто не взять его силой, почему он душит его своим теплом, своей растерянностью и податливостью. Бессмертный Бэйдоу все так же гладил его по волосам, пока не решил коснуться щеки. А тот, как покладистый щенок, приластился. Его потерянный взгляд наполнился теми чувствами, дать описание которым Ваньнин не смог. В этих глубоких глазах было столько эмоций. Казалось, в них отражается весь мир. В то время как глаза самого Ваньнина были полны боли и разочарований. Но только лишь это разочарование мог заметить Тасянь-Цзюнь. «Ты считаешь, что я ужасен…» — утверждал он, на что учитель коротко качал головой. — «Я отвратителен, ты меня ненавидишь. Презираешь.» В горле у Ваньнина стоял комок. Он не мог ничего ответить, у него не было сил выдавить и слово. «От природы дурной характер не поддается исправлению… не так ли?» — риторически спрашивал он, все еще тихо, словно стараясь не разрушить атмосферу. — «Я так устал, учитель…» Это было последнее, что он сказал, прежде чем спрятать лицо у шеи своего наставника, вдохнуть все так же сладковатый, успокаивающий его аромат чужого тела. Он почти не чувствовал запахов, но именно этот позволял его сердцу обрести покой и хоть ненадолго отпустить душевные терзания. И пока Ваньнин, прикрывая глаза и вновь в голове говоря себе, насколько он ужасен, вновь крепко обнимал человека, находящегося рядом, этот самый человек прижимался холодными искусанными губами к его шее. Он целовал его и слабо кусал нежную кожу, не чувствуя никакого сопротивления со второй стороны. Но когда он приходил в таком состоянии, «наложница Чу» просто не могла сопротивляться. Мо Жань мог сколько угодно накачивать его афродизиаками, чтобы тот позволил себя отпустить себя, но только в такие искренние и болезненные для души моменты Ваньнин позволял без каких-либо мыслей дать ему полную власть над собой. Не только над телом, но и над разрушенной, разорванной на части душой. Он не препятствовал Мо Жаню, пока тот его обнажал, отвечал на бесчисленные поцелуи, прижимал холодное, сильное тело к своему. Он и слова против не проронил, лишь слезы, которые император с такой нежностью сцеловывал с лица, на котором так и застыло выражение обреченности и безысходности. Сам Ваньнин, стоило ему поймать чужие губы, с такой горечью целовал их, будто понимал, что в итоге, совсем скоро, они оба умрут. Это было очевидно. И вину за это старейшина всецело брал на себя. Просто в моменты, когда его ученик вновь показывал эту свою мягкую натуру, открывал свою душу и, уставший, приходил к нему после долгих битв и сражений, чтобы просто обнять, поцеловать. Побыть рядом… Он не мог сдерживать всех чувств. Ему было тяжело и больно. Ему было страшно. Но он не боялся находиться рядом с этим императором. Это все еще был его Мо Жань. Ему было страшно лишь за то, до чего дальше дойдет этот человек, и к чему он себя приведет. Когда он обнимал его, когда целовал в такие моменты, Ваньнин считал, что сам все разрушил. Когда он приходил, просто чтобы побыть рядом. Чтобы полежать в его объятиях и отдохнуть от мучений… Сейчас, будучи под его сильным и властным телом, и после, прижимая к себе его такого спящего и беззащитного. Ваньнин чувствовал еще большую тоску. Вселенскую печаль за все свершившееся. Все же, стоило Мо Жаню показать, что он тоже человек, и его сердце все еще живо, и Чу Ваньнин испытывал такие мучения, будто душу его разрывают на части.