искры, лёд и взрывы

Бакуго любит кусаться. Нет, он реально много кусается. Настолько, что на следующее утро Мидория выглядит так, будто снова вернулся в первый год Академии и не может справиться с мощью своей причуды. Тодороки сначала не мог привыкнуть. Ему казалось, что это больно — то ли Мидории с его растерзанной шеей, то ли самому Бакуго, который заглушает скулёж и всхлипы, когда кусает веснушчатую шею Изуку. Или, лучше сказать, грызёт... Но у Мидории закатывались глаза и с губ слетал тихий стон, когда Бакуго покрывал его кожу саднящими полумесяцами. А Бакуго с силой подавался назад, насаживался на Тодороки, чтобы тот не замедлялся. Просто голова кругом от того, что со временем и Тодороки стало такое нравиться. Бакуго зевнул, широко разинул рот и с силой захлопнул — аж зубы клацнули. У Мидории, похоже, инстинкт выработался — он прикрыл шею ладонью и смущённо покосился на Бакуго. Тодороки почувствовал, как по спине бегут мурашки. Интересно, а каково чувствовать его зубы на себе... Одной ночью он наконец узнал. Они ввалились в комнату втроём, всё ещё на адреналине после миссии, грязные, потные, так и лезущие друг к другу и друг на друга. — Нет, ни за что, — пробормотал Тодороки, когда ладонь, покрытая шрамами, полезла ему в штаны, а около уха уже слышалось рычание. — В душ, ребят, сначала душ. Душ пролетел как-то быстро и совсем не умерил пыл. Тодороки вышел из ванной, сердце всё ещё предвкушающе колотилось в груди. Его тут же схватили четыре руки и потащили в спальню. — Долго, — кратко выразил недовольство Бакуго. — Идём, — улыбаясь, нетерпеливо прошептал Мидория. — Без меня бы начали... — пробормотал Тодороки и замолк, припечатанный к стене комнаты. Бакуго приблизил к нему своё лицо и презрительно (у него не получалось выражать привязанность иначе, когда он был возбужден) выдохнул: — Издеваешься? Без тебя не то. И, прежде чем Тодороки осознал его слова и обдумал ответ, Бакуго взял его лицо в ладони и поцеловал. Язык его тут же протиснулся меж губ, скользнул нарочно сильно по зубам, будто чтобы поцарапаться; Бакуго не дал ему вздохнуть, сразу же принялся кусаться. Кусачие поцелуи Тодороки уже знал, но всё равно в груди потяжелело от болезненно-приятного на губах. А ещё руки Мидории... Его ладони, сухие, горячие, шероховатые от разрезающих их шрамов, скользили под халатом по бокам и животу, и Тодороки рвано выдыхал воздух в колючий поцелуй Бакуго, чувствуя, что на одной стороне его тела ладонь Изуку кажется горячей, а на другой — прохладной. — Опять наполовину краснеешь, — прокомментировал Бакуго, усмехаясь, и Тодороки завороженно уставился на его острый клычок. — Я... — Тодороки всё ещё пытался обработать предыдущую фразу, как из головы вышибло вообще всё от горячего языка Мидории. Он целовал его живот, спускаясь всё ниже к лобку; языком обвёл линии мышц от тазовой косточки и мягко, совсем аккуратно прикусил кожу на внутренней стороне бедра, почти касаясь щекой полузатвердевшего члена. — Мидория... — выдохнул тихо Тодороки, жмурясь, и ахнул, когда Бакуго взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Ты сегодня чувствительнее, микроволновка, — опять это странное прозвище, — а ещё хотел, чтобы без тебя начали? — Ты выглядел гораздо более возбуждённым, чем я, — ответил Тодороки и сжал его запястье от удовольствия, прошившего тело. Мидория наконец коснулся его, облизал языком и провёл мягко ладонью. — Да ну? — хрипло рассмеялся Бакуго. — Меня, в отличие от некоторых, ноги ещё держат. — Не дразнись, Каччан, — со смешком сказал Изуку и шлёпнул Бакуго по бедру. Тот, замерев, покосился вниз. Тодороки видел, как наливается румянцем его лицо и шея. — Да всё, задрали эти прелюдии! — рявкнул он и, подняв Тодороки на плечо, а Мидорию схватив, как котёнка, под руку, побежал с ними к кровати. — Ну ты тяжёлый, Деку... — Ты такой сильный, Каччан, — улыбнулся довольно Мидория, усевшись на кровать, подозвал Тодороки к себе и тоже поцеловал. Бакуго хмыкнул; стащил с обоих халаты, сам разделся и отпинал на край. Не выдержав конкуренции, халаты плюхнулись на пол. — Сегодня я хочу побаловать полуледышку, — заявил Бакуго и потрепал Тодороки по волосам, спустился ладонью вниз по затылку и слегка сжал. — Пожелания? — Попроси не взрывать квартал в следующей миссии, — засмеялся Мидория. — Пожелания, а не требования невозможного, — фыркнул Бакуго и мягко, не похоже на обычные свои твёрдые и резкие движения, заставил Тодороки наклонить голову назад, чтобы посмотреть на его лицо сверху. — Ну? — Покусай меня? — отчего-то сказать такое получилось сразу. Тодороки смотрел, как красные глаза удивлённо моргают, как румянец на щеках снова усиливается. — Я, я не кусаюсь! — Да ладно, Каччан, у меня пластыря столько не уходило даже на первом курсе, — Мидория рассмеялся. — Мне интересно, какие ощущения, когда ты так кусаешься, — не обращая внимания на смех Мидории и удивление Бакуго, продолжал Тодороки. — И мне интересно, ты кусаешься, потому что тебе больно? — Нет, не... не больно мне, — пробормотал Бакуго, потерев смущённо шею, и толкнул Тодороки на кровать. Тодороки улёгся, коснувшись головой коленей Мидории, и довольно прикрыл глаза, когда ладонь Изуку опустилась ему на щёку. — Каччан к тебе часто повёрнут спиной, когда мы втроём, — мягко произнёс Изуку, лаская его щёку под шрамом. — Ты, наверное, поэтому не понимаешь, ты же не видел его лицо. — Да ты вообще мало что понимаешь, микроволновка, — буркнул Бакуго, на четвереньках подползая к ним, и ткнулся головой в плечо Мидории. — Эмоциональный интеллект у тебя такой же. — Какой? — не понял Тодороки. — Как у микроволновки, — фыркнул Бакуго. — Не обижай его, Каччан, — Мидория мягко ущипнул его за нос, и Бакуго зубами попытался поймать его пальцы, снова клацнул ими. — А я и не говорю, что это плохо, — ответил он. — Наоборот, хочется увидеть, что же там за непроницаемым спокойным лицом. — О, ты тоже многого не видел, Каччан, — улыбнулся Мидория. — Когда Шото входит в тебя, у него очень красивое лицо. Бакуго и Тодороки смущённо переглянулись и отвели взгляд. Мидория захохотал. Похоже, Тодороки начал понимать. Бакуго вовсе не было больно. Ему было хорошо. — Вот так, Каччан, молодец... — шепчет мягко и успокаивающе Мидория. Он медленно входит, поглаживая подрагивающие бёдра, и у Бакуго искусаны уже до крови губы. Его светлые брови надломлены, а ресницы, пушистые, русые, дрожат. — Ещё немного... — Да хватит уже всё комментировать, — выдыхает Бакуго; его голос ломается, он роняет голову на плечо Тодороки. Тодороки сидит напротив, поддерживает, наблюдая, и отвлекает от малейшего дискомфорта — ласкает сочащийся смазкой член. Бакуго всхлипывает, кромкой зубов задевает его плечо. — Тебе так больше нравится, — улыбается Мидория, ведя ладонью по спине, и Бакуго изгибается, поднимает голову и смотрит затуманенно на Тодороки. Кажется, таким Тодороки его ещё действительно не видел. Мидория начинает медленно двигаться, и Бакуго снова кусает губы, чтобы стоны не рвались так быстро наружу. Тодороки кладёт ладонь ему на щёку — Бакуго тут же льнёт к ней — и целует. Бакуго тут же кусает. Нижнюю губу, верхнюю, Тодороки чувствует лёгкий металлический привкус, Бакуго рвано дышит, стонами заканчиваются его выдохи, он опускает голову и приникает губами к шее Тодороки, над кадыком. В первую секунду его укус неприятен, но чем больше ускоряется Мидория, чем отчаяннее хватается руками Бакуго, чем ощутимей вибрация его голоса, которую он заглушает, когда прижимается ртом к его шее — тем Тодороки всё больше и больше хочет, чтобы Бакуго кусался ещё. Тодороки садится к ним ещё ближе, так что Мидория буквально прижимает Бакуго к нему в качестве опоры и всё сильнее толкается внутрь, глубже, сильнее, так, что Бакуго вообще перестаёт уже думать о том, как бы скрыть стоны. Кажется, что Тодороки и сам чувствует удовольствие, с каждым толчком прошивающее тело до самых позвонков; удовольствие, от которого внизу живота всё приятно натягивается; удовольствие, от которого Бакуго всхлипывает, рычит и, как дикий зверёныш, кусает от переизбытка ощущений первое, что увидит. Шея уже совсем горит и саднит, правда, на холодной стороне поменьше, но Тодороки не хочет, чтобы Бакуго прекращал. Мидория шепчет о том, какой Каччан сейчас красивый, как он уверен, что Каччан сейчас красив — видишь, Шото, ему вовсе не больно, ему очень, очень хорошо. — И ты смотри, Каччан, — Мидория с силой отрывает Бакуго от шеи Тодороки и заставляет того смотреть, держа за щёки одной ладонью, и Тодороки чувствует, как мгновенно вспыхивает от пристального взгляда их обоих. — Смотри, как темнеют его глаза, когда он смотрит на нас, на тебя, когда ему нравится то, что происходит. У него на лице всё написано, Каччан. Вы просто оба друг друга не видели так, как видел вас я, — говорит Мидория мягко и ласково, и от этой нежности в его голосе Бакуго жмурится и мотает головой, рушится на Тодороки и вскрикивает, когда Мидория шлёпает его по ягодице. Тодороки возбуждён слишком сильно для того, кто долгое время уже просто смотрит. Он обнимает одной рукой Бакуго, позволяя полностью опереться на себя, и обхватывает другой их члены, прижимая друг к другу. Бакуго рычит, толкаясь в ладонь, и кусает его в место, где шея переходит в плечо, и рычит, хнычет, пока ладонь скользит плавно, так, как нужно, по их предсемени. Мидория делает ещё несколько сильных и глубоких толчков перед тем, как Бакуго сжимает зубами кожу, Тодороки думает, что он прокусит его насквозь, и в эту же секунду он больше не может сдерживаться. Бакуго царапает короткими ногтями его спину, зубами вцепившись в шею, и Тодороки тяжело дышит, уронив голову назад, пока по его ладони стекают белёсые горячие капли. Мидория роняет голову между лопаток Бакуго и тоже тяжело дышит, приходя в себя. — Придётся завтра надевать что-то с высоким воротом... — шепчет после Тодороки, когда в зеркале рассматривает алые полумесяцы.