любовь в чистом виде (в попытках найти способ вернуться)

      Сынмин не мог даже представить, что когда-нибудь он сможет оставить Чана. Отношения для него — это нечто прочное и серьезное, и, хотя он не верит в вечность, ему хочется, чтобы они длились долго. У него случаются моменты, когда сомнения одолевают его. Бывает, что Чан раздражает его или злит, но гнев Сынмина быстро сходит на нет. Иногда они ссорятся, но потом всегда мирятся.       Сынмин думает (больше надеется), что Чан сомневается значительно меньше. Он ответственный. Он никого не подводит. И в том числе не подведет Сынмина, точно не намеренно. Он не причинит Сынмину боль, не нарочно.       Но наступает день, когда Чан делает именно то, чего Сынмин всегда так боялся.       Сынмин не уверен, что его тело еще функционирует. Кажется, нет. Кажется, что он в оцепенении и одновременно с этим испытывает боль, что бессмысленно, но тогда… Что сейчас вообще имеет смысл? Сынмин не знает, поздно или рано просыпается. Хорошо, что ему не нужно идти на работу.       Он не может.       Он бы не смог.       Чан был достаточно милосерден, чтобы расстаться с Сынмином в субботу.       Сынмин с трудом поднимается с постели. Идти куда-либо нет смысла, но и лежать тоже смысла нет. Все бессмысленно, потому что Чан больше не рядом.       Его следы повсюду. Его подушка все еще на кровати. Его одежда все еще в шкафу. В ванной его шампунь, зубная щетка, полотенце. В посудомойке стоят кружки, из которых он пил, и тарелки, из которых ел. Такое ощущение, что он все еще здесь, только его нет.       И все это пришло из ниоткуда, ушло в никуда, свалилось снежным комом — как если бы Сынмина на улице расплющило инопланетной ракетой. Ничто не могло подготовить его к внезапной перемене. А была ли она внезапной? Может, были какие-то знаки, на которые он не обратил внимания, что-то, что он не заметил. Был ли Чан недоволен их отношениями? Он не выглядел несчастным. Бывали моменты, когда он чувствовал себя подавленным, но разве это не свойственно всем?       Сынмин чувствует, что должен злиться, что должен больше грустить, но вместо этого он как будто плывет по течению. Как будто его выбросило в пустое, темное пространство. Он не знает, где верх, где низ, куда идти; он не знает, что он там делает и как оттуда выбраться. Может быть, это пространство должно навевать на него тревогу, но, похоже, он даже не способен чувствовать. Волноваться и беспокоиться. Он просто пуст.       Из этой пустоты его вытаскивает шум. Шаги.       Единственные, кто имеет доступ в квартиру, — это он и Чан, что может означать только одно. Ну, разве что кто-то мог вломиться в квартиру, что почему-то не пугает Сынмина так сильно, как должно было бы.       Он выходит из спальни и слышит голос Чана. Он не понимает, что Чан здесь делает и с кем разговаривает. Он сказал, что проведет несколько дней у Чанбина или где-то еще, а потом что-нибудь придумает. Прошел всего один день, если только Сынмин совсем не потерял связь с реальностью. Так что же Чан здесь делает? Он передумал? Он пришел извиниться?       Когда Сынмин заходит на кухню, Чан стоит там с телефоном в руке как ни в чем не бывало. Его лицо настолько ничего не выражает, что Сынмину хочется ему врезать. Словно все эмоции, которых он был лишен, обрушиваются на него сиюсекундно. Как будто волна ярости подталкивает его со спины. Черт знает, как он не свалился навзничь от силы этой злости, как удержался на ногах.       — Че ты здесь делаешь? — спрашивает он.       — Э… Ты о чем?       — Ты меня правильно понял, — сквозь зубы процедил Сынмин.       — Я… Живу здесь? Что происходит? Ты злишься на меня?       Сынмин чувствует, что вот-вот взорвется.       — Ты еще смеешь спрашивать меня об этом?       Только теперь выражение Чана меняется. Он делает шаг к Сынмину, выглядя обеспокоенным. Как будто он имеет право волноваться, как будто он имеет право стоять перед Сынмином и смотреть ему в глаза.       — Эй, правда, что случилось?       На короткое мгновение этот вопрос заставил Сынмина потерять дар речи. Как Чан может спрашивать его о том, что не так, после того, что он сделал? Как Чан смеет говорить с ним так ласково, изображать невинность и заботу? Но прежде чем Сынмин успевает что-то сказать, он замечает это на столе.       — Что это? — спрашивает он.       Чан поворачивается в сторону, куда указывает Сынмин, и снова смотрит на него.       — Эм… Кексы?       — На кой ты их сюда принес? Ты что, хочешь поиздеваться надо мной?       — Что?.. Сынмин, я не понимаю…       Сынмин чувствует, что сходит с ума.       — Это что, пранк? Потому что если это так, то это не смешно, — говорит он сквозь слезы.       Он не знает, почему ему вдруг захотелось плакать. Это похоже на признание поражения, на признание того, что ему не все равно, хотя должно быть плевать. Чан не плакал, когда расставался с ним вчера. Он не заслуживает слез Сынмина.       Но Чан выглядит просто растерянным. Он такой хороший актер. Но разве это не жестоко? Какой смысл продолжать этот цирк — розыгрыш, пранк, соцэксперимент, Сынмину плевать, как можно это назвать, — если и так понятно, что он причиняет невыносимую боль?       — Пожалуйста, расскажи, что случилось, — просит Чан. — Я действительно не понимаю ничего из того, что ты говоришь.       — Что значит «не понимаешь»?! Ты сказал мне, что ты… — Сынмин давится словами, лезущими глубоко из глотки. Он не может произнести эти слова. И это злит его еще больше, потому что вчера Чан не испытывал никаких трудностей, когда говорил их.       — Я сказал тебе?..       — Не прикидывайся тупым, Чан! Это не смешно, — и все. Этого достаточно, чтобы Сынмин заплакал. И прежде чем слезы полностью затуманили его зрение, он не успевает заметить боль на лице Чана.       Сынмин в недоумении. И что еще хуже — у него даже не хватает сил оттолкнуть Чана, когда тот подходит ближе и обнимает его. Не прошло и дня, а он уже так соскучился по нему.       А Чан просто держит его. Он держит его, ничего не говоря, и Сынмин уже думает: а вдруг он все-таки не врет? И тут Чан открывает рот. Он шепчет слова утешения, когда Сынмин начинает дрожать, убеждает, что все в порядке, умоляет рассказать, в чем дело. Похоже, он так же ничего не понимает, как и Сынмин.       — Чан…       — Да?       Голос Чана напряженный, хриплый. Только сейчас Сынмин набирается смелости посмотреть на него. Чан смотрит в ответ, не выпуская из объятий. Он все еще выглядит обеспокоенным и сконфуженным, и, хотя Сынмин смотрит на него долго, на его лице нет ничего постороннего. Нет никакой маски, которая могла бы сорваться, нет ничего, что скрывалось бы за внешностью, — Сынмин уверен в этом.       — Сынмин… — Чан начинает снова.       — Кажется, мне приснился очень плохой сон.       Чан проводит рукой по спине Сынмина.       — О чем он?       — Я не могу…       Чан не заставляет его говорить, просто продолжает гладить его спину.       — Но ты купил кексы, и в моем сне ты тоже их купил, поэтому я подумал… Боже, я поехал башкой, да?       — Нет-нет. Ну, я ведь не в первый раз покупаю кексы, так? Это просто совпадение. Вчера ничего плохого не случилось. Я клянусь всем, что у меня есть.       — Хорошо, — тихо отвечает Сынмин. Он вроде верит словам Чана. Он не был бы так жесток к нему, даже после необъяснимого разрыва.       Так ведь?       Сынмин все еще не уверен в том, чему верить, но, тем не менее, продолжает заниматься повседневными делами, испытывая смутное чувство дежавю. Все кажется таким знакомым, что даже жутко. Кино, которое они смотрят. Еда, которую они едят. Даже погода: утром светит солнце, а днем идет проливной дождь.       То, как Чан прикасается к нему во время секса, тоже кажется знакомым, но, возможно, так было всегда. Сынмин как будто знает, чего ожидать. Он предчувствует, что Чан возьмет его за бедра, и Чан это делает. Он предчувствует, что Чан его поцелует, и это происходит.       Затем наступает самое неприятное. Сынмин не может отделаться от мысли, что Чан скоро с ним расстанется. Именно это и произошло в том сне. Чан отстранился от Сынмина еще до того, как они кончили, и расстался с ним, вот так просто, оставив Сынмина озадаченным и совершенно разбитым.       Но сейчас Чан даже не вошел в него, потому что Сынмин не может достаточно расслабиться.       — Эй, все в порядке? — спрашивает Чан, наклоняясь ближе.       Сынмин даже не смотрит на него, зная, что Чан может сделать, зная, какую власть Чан над ним имеет. Нескольких слов будет достаточно, чтобы разрушить весь его мир.       — Прости, я, кажется, слишком напрягся, — признается он в конце концов, хотя и чувствует себя немного глупо.       Чан не спрашивает его почему. Может быть, сейчас просто не время для серьезного разговора. Может, он считает, что это остатки стресса после сегодняшнего утреннего инцидента. Вместо того, чтобы спросить об этом, он снимает презерватив и снова наклоняется, позволив их членам выровняться и поймав их в несильную хватку.       — Так лучше?       — Да, — выдыхает Сынмин и закрывает глаза.       Он все еще чувствует ужасную тревогу, но вскоре ее пересиливает удовольствие. Чан, неуклонно двигаясь ему навстречу, приносит некий комфорт, как волны, неуклонно бьющиеся о борта лодки. Это значит, что он не утонул. Это значит, что он все еще на плаву.       Сынмин кончает, вскоре за ним следует Чан, и тут его сознание заполняет какая-то пустота. Он даже не чувствует необходимости сразу же привести себя в порядок. Он смотрит на Чана, на его распухшие губы и кудри, прилипшие к потному лбу, и говорит:       — Ты меня бросил во сне, — Чан молчит, а Сынмин продолжает: — Сегодня во сне ты расстался со мной, когда мы трахались, и это было так странно. Тебе когда-нибудь снился сон, в котором как бы проходил весь твой день? Мне никогда. Но я слышал, что у некоторых такое бывало, и это, в общем, случилось и со мной. Поэтому я и испугался утром. Прости за это.       Сынмин встречается с тишиной. Чан даже не смотрит на него.       — Почему ты молчишь? — спрашивает Сынмин.       — Я думал о том, чтобы расстаться.       И вот так мир Сынмина рушится. Снова. Стеклянный потолок разбивается, и осколки падают на него. Корабль тонет, и он тонет вместе с ним. Чан смотрит перед собой, не двигаясь ни на сантиметр, словно пытаясь оградить себя от реакции Сынмина, словно пытаясь оградиться от ответственности.       — И че я должен ответить? — спрашивает Сынмин с комком в горле.       — Я лучше пойду. Прости. Я должен уйти, — говорит Чан, садясь. — Я тебе все объясню, только не сейчас.       — Ты не можешь сказать такое и съебаться! — возмущается Сынмин. — Пять минут назад все было хорошо, а теперь… Блять, на мне все еще твоя сперма, Чан!       Чан ничего не отвечает и выглядит таким же безэмоциональным, как и во сне Сынмина. Он надолго исчезает в ванной и появляется с мокрым полотенцем. Как только он пытается дотронуться до Сынмина, тот выходит из себя.       — Ты, блять, серьезно? — он вырывает полотенце из рук Чана и, скрутив ткань в жгут, бьет его. — Не трогай меня! Вообще, знаешь что? Хочешь уйти? Тогда уебывай, гондон! Не делай вид, что тебе не похуй на меня!       Чан, получив удар полотенцем, отступает, быстро собирает одежду и выходит из комнаты. Чуть позже Сынмин слышит, как закрывается входная дверь.       Сынмину кажется, что в этот момент сердце должно перестать биться, но оно бьется все быстрее и быстрее. Он пытается встать, но не может, поэтому садится на пятки и сжимает грудь. Ему кажется, что он умирает, что его вены вот-вот взорвутся, что артерии вот-вот лопнут и кровь брызнет во все стороны, превратив спальню в место кровавого преступления.       Он хочет, чтобы Чан увидел его таким. Он хочет, чтобы Чан вернулся и увидел его окровавленный труп, но он также не хочет умирать. Он просто чувствует, что умрет. И сколько бы он ни ждал, это чувство не проходит.       Он достает телефон и пытается набрать номер Чанбина, но сквозь слезы почти ничего не видит. Руки так сильно трясутся, что ему требуется целая вечность, чтобы просто разблокировать телефон, а когда он переходит к недавним контактам, там все занято Чаном.       Тогда он звонит Чану. Один раз. Два. Три.       На четвертый раз он с трудом завершает разговор и случайно отправляет на голосовую почту сообщение, которое состоит только из его неровного дыхания.       Вскоре после этого Чан перезванивает ему. Сынмин плачет от досады, пропуская звонок. Экран телефона намок от слез и перестал работать, пока Сынмин не вытер его. Но, к счастью, Чан снова звонит ему.       До полуночи остается одна минута, и на этот раз Сынмин отвечает на звонок.       — Сынмин? — на фоне какая-то суматоха, должно быть, он на оживленной улице. — Сынмин, алло? Ты тут?       Но Сынмин не может ответить. Из его уст вырываются лишь гортанное мычание и хрипы.       — Блять, блять… Ты дома? Я скоро приду, хорошо?       — Я умираю, — наконец смог вымолвить Сынмин.       — Нет, нет… — начинает Чан, но продолжения фразы никто уже не услышал.

*

      Сынмин просыпается в своей постели и не помнит, что произошло после того, как он позвонил Чану. Сейчас он один в их спальне. Значит, Чан ушел? А может, он вообще не возвращался?       Но когда Сынмин встает с кровати и направляется на кухню, он слышит тихую болтовню Чана и ощущает слабый запах кексов.       Чан заканчивает разговор до того, как Сынмин появляется в дверях.       — Привет.       И Сынмин приветствует Чана в ответ. Голос далекий, глаза устремлены в сторону. Неживой.       — Все нормально? Выглядишь не очень.       У Сынмина пересохло во рту. Как Чан может спрашивать его, все ли в порядке? После того, что вчера произошло? Поразительно: он выглядит искренне обеспокоенным и растерянным, как и вчера утром. Кексы снова лежат на столешнице, хотя вечером их там точно не было. А перед тем, как Сынмин вошел на кухню, Чан, как и вчера, и позавчера, разговаривал по телефону.       — Не знаю, — пробормотал Сынмин, вернулся в спальню и закрыл дверь, чувствуя, что сходит с ума. Он не может найти ни одного возможного объяснения тому, почему он переживает одно и то же третий раз подряд, разве что…       Он подрывается к кровати, выуживает из-под подушки телефон и убеждается, что да, сегодня суббота, тринадцатое июня. Опять.       Он не успевает толком сообразить, что, блять, происходит, как в дверях появляется Чан.       — Сынмин, че случилось?       Сынмин сжимает телефонную трубку, не зная, как все это объяснить. Он даже не уверен, стоит ли говорить об этом. Неужели он застрял во временной петле? В фильмах герои никогда не говорят другим людям, что они попали во временную петлю, верно? Они просто продолжают повторять один и тот же день, совершая все более и более уморительные поступки, пока наконец не сделают что-то правильное и не усвоят урок.       Собирается ли Сынмин нарушить некое вселенское правило, раскрыв свой секрет? Ну, даже если так, его вселенная уже сломалась, так что плевать на все.       — Эй, правда, что случилось? — повторяет Чан, присаживаясь рядом с Сынмином и переминаясь с ноги на ногу, видимо, думая, что Сынмина расстроили какие-то плохие новости.       — Странно, — начинает Сынмин. — Это типа… Просто очень тупо может звучать, но я знаю, что ты хочешь расстаться со мной, и я застрял во временной петле, потому что ты правда бросишь меня.       На мгновение между ними воцаряется тишина, а затем Чан говорит:       — Чанбин тебе рассказал.       — Чего?       — Тебе точно все рассказал Чанбин. Мы с ним общались тет-а-тет, я рассказал ему о своих чувствах, а потом он рассказал тебе…       — Чанбин ничего мне не говорил, Чан. Я застрял во временной петле, я же, блять, говорю…       — Можешь не защищать его. Не придумывай сейчас ничего, это все слишком нелепо звучит, зачем это?       — Ты реально мне не веришь, — перебивает его Сынмин, и почему-то эта одиноко брошенная фраза ранит его почти так же сильно, как и расставание. — Ты веришь моим словам?       — Петли не существуют в реальной жизни, как в это можно верить? Чанбин — единственный человек, который знает…       — Ответь на мой вопрос, Чан.       Чан устремляет взгляд в потолок. Это почти как закатить глаза.       — Это просто абсурд.       — Ты жестокий, — говорит Сынмин, удивляясь тому, как ровно звучит его голос. — Ты говоришь, что я вру, а сам в это время твердишь, что любишь меня, хотя это не так. Сколько времени прошло, как ты перестал любить меня? А ты меня вообще когда-нибудь любил?       Вместо ответа Чан выходит из кухни и скрывается в коридоре, принимаясь быстро натягивать на себя ботинки.       — О, и теперь ты просто уйдешь?       Чан уходит, не сказав ни слова. Он ничего не берет с собой, даже телефон. Сынмин беспокоится за него. Не имея возможности связаться с ним, Сынмин даже не знает, все ли с ним в порядке.       Видимо, Чан не то чтобы хотел с ним разговаривать. Он явно не хочет. Ему явно наплевать. Зачем он вступил в отношения, если они для него ничего не значат? Зачем ему вообще понадобился Сынмин? Сынмин ведь не богат и не стремится стать богатым. Ну, он, может, довольно симпатичный, так неужели все это было только ради секса? Или Чан мечтал о стабильных, длительных отношениях, но Сынмин его разочаровал? Может быть, Сынмину чего-то не хватает? Или Чан просто пустоголовый идиот?       Их жизнь казалась счастливой. Сынмин действительно думал, что между ними все хорошо. Конечно, может быть, первоначальная искра стала слабее, но он по-прежнему наслаждался присутствием Чана. Они периодически ходили на свидания и проводили много времени вместе. Они часто занимались сексом, и Сынмин считал Чана сексуальным. Их ссоры можно по пальцам сосчитать. В общем, Сынмин мало на что мог пожаловаться.       И если Чан был чем-то недоволен, почему он не сказал об этом раньше? Возможно, все это можно было бы предотвратить. Не похоже, что Сынмин не хочет или не может измениться.       Сынмин возвращается в спальню. Несмотря на то, что сердце бьется быстрее, чем положено, он не чувствует, что вены грозятся взорваться, как раньше.       Но ему страшно.       Что означает это зацикливание одного и того же дня? Неужели он будет жить так всегда? Неужели он застрял в петле странных снов? Это сбой в матрице? Неужели теоретики заговора все это время были правы?       Должен ли Сынмин сделать что-то, чтобы разорвать этот замкнутый круг, и если да, то что именно? Должен ли он придумать, как сделать так, чтобы Чан его не бросил?       Он пытается придумать, как ему лучше поступить, когда он проснется завтра. Перед самой полуночью Сынмин обнаруживает, что не может сопротивляться сну, а когда просыпается, на дворе снова суббота.

*

      — Чан, — обращается к парню Сынмин, как только видит его.       — М?       — Ты меня любишь?       — Чего? — Чан хихикает. — Ты сомневаешься?       — Просто хочу это услышать.       Чан пересекает кухню. От его шагов скрипит пол. Если бы сейчас была ночь, возможно, Сынмин чувствовал бы себя как в фильме ужасов, ожидая чего-то ужасного, ожидая нападения монстра.       Но Чан не похож на монстра — он выглядит совершенно обычным, как человек, которого Сынмин любит, несмотря на то что ему очень больно.       — Конечно я люблю тебя, — говорит Чан, еще не дойдя до Сынмина.       Эти слова вонзаются в сердце Сынмина, как длинные острые гвозди, и оставляют на его рубашке темные пятна крови. Значит, его не просто предали — ему еще и лгут.       — Посмотри на меня и скажи это еще раз.       — Сынмин, что случилось?       — Повтори.       В этот момент Сынмин ожидает новых вопросов. Ожидает новой ссоры. Но происходит совсем обратное.       Чан ладонями обхватывает его лицо и говорит, смотря ровно в глаза:       — Я люблю тебя.       Его слова звучат так чистосердечно, а выражение лица настолько невинно, что Сынмин хочет ему поверить. Он хочет забыть обо всем, что произошло. Стереть это из памяти. Чан любит его. И только это важно.       Но Чан спрашивает:       — Теперь скажешь, что случилось?       И Сынмин был бы лицемером, если бы отмахнулся от вопроса.       — Ты бросил меня вчера, — говорит он. — И позавчера.       — Чего?       — Ты расстался со мной, и я не знаю почему.       — Я не… Я не расставался с тобой, — Чан опускает руки и кладет их на плечи Сынмина, как бы пытаясь его успокоить. Он осматривает его с ног до головы, словно пытаясь найти причину его странного поведения. — Сынмин, с тобой точно все хорошо?       — Я заново проживаю тот день, когда ты меня бросил.       — Что? — слабо произносит Чан, и по его выражению лица Сынмин понимает, что на этот раз он верит. Или, по крайней мере, пытается.       — Мне нужно, чтобы ты помог мне. Ты сказал, что любишь меня, и если это так, то ты мне нужен прямо сейчас. Пожалуйста, скажи мне почему. Пожалуйста, скажи, что я должен изменить.       — Я не понимаю… — говорит Чан, и Сынмин замечает, как сильно Чан испуган.       — Я тоже. Но я должен что-то сделать, и я не могу сделать это один.       Чан открывает и закрывает рот, но в конце концов ничего не говорит.       — Чан, я не злюсь. То есть… Я злюсь. Я реально расстроен, но дело не в этом. Мне нужно найти выход из этой ситуации. Так ты поможешь?       После минутного молчания Чан кивает.       — Окей. Окей, хорошо. Спасибо.       Спустя несколько минут они сидят на диване, Сынмин с ручкой и блокнотом в руках, а Чан застыл, как деревяшка. Сынмин не обращает на это никакого внимания. Он согласен с Чаном из вчерашнего дня. Это абсурд. Очень, очень нелепо. И не похоже, что у них есть много времени, чтобы что-то придумать до конца дня.       — Ты сказал, что думал о том, чтобы бросить меня, — начинает Сынмин.       — Я не планировал расставаться с тобой сегодня.       — Значит, что-то случилось потом. Я каждый раз делаю что-то не так.       — Нет, Сынмин, дело не в тебе…       — Как это не во мне? Ты сказал, что не планировал расставание. Значит, я должен был что-то сделать, чтобы… Заставить тебя принять это окончательное решение.       Чан отводит глаза.       — Я не могу представить, чтобы ты сделал что-то такое.       — Тогда что еще может быть причиной?       — Ты можешь рассказать мне, что именно произошло?       И Сынмин кивает. Он в мельчайших подробностях рассказывает Чану обо всем, что произошло за последние три дня. Чем дольше Чан слушает Сынмина, тем более мрачным становится его лицо, но тем не менее он его не перебивает. Только когда Сынмин закончил, он сказал:              — Пиздец, мне так жаль.       Чан был таким безэмоциональным, когда расставался с Сынмином, но теперь он совсем другой. Он больше не холодная каменная статуя. Его лицо искажается от боли, и это пугает. Сынмин не может припомнить, чтобы Чан когда-нибудь выглядел так, будто вот-вот сломается. Он гладит Сынмина по щеке и продолжает:       — Боже, мне так жаль, что ты застрял из-за меня.       Сынмин хочет сказать ему, что они обязательно найдут решение вместе, видя, как быстро Чан загоняет себя в тупик, но уже слишком поздно. Чан закрывает лицо ладонями, наклоняется вперед и кричит, а Сынмин не знает, что делать, ведь он никогда не видел Чана таким.       В ярости Чан вцепился в свои волосы, легко вырывая из них целые пряди.       Испуганный Сынмин тут же хватает его за руки, пытаясь разжать кулаки.       — Нет! Чан, хватит! Пожалуйста, не надо!       Но Чан лишь меняет цель. Он дотягивается до стакана, стоящего на журнальном столике, и швыряет его в стену, разбивая на сотни осколков. Осколки стекла падают на пол, вода оставляет темные следы на крашеной стене, и тогда Сынмин понимает, что в очередной раз облажался.       Он переползает на Чановы колени и пытается снова ухватиться за его руки, жалея, что у него нет больше рычагов давления на него, жалея, что он такой слабый.       Чан не хочет причинять ему боль — это Сынмину ясно, и, возможно, именно поэтому он постепенно успокаивается. Через некоторое время Сынмин отпускает его руки и обнимает. Чан не сопротивляется. Он даже кладет голову на плечо Сынмина — может, потому что не хочет, чтобы было видно его лицо. Сынмин не знает, не спрашивает, просто обнимает его и, хотя не может оторвать взгляд от залысины на макушке, не говорит о ней ни слова.       Чтобы отвлечь внимание Чана от вороха мыслей, Сынмин решает потереться об него. Для этого у него есть все возможности: он уже сидит на коленях у Чана и прижимает его к себе. Оказалось, что его попытки отвлечь Чана сработали, и вскоре он уже чувствует очертания твердеющего члена под своей задницей.       Трудно тереться, когда между ними столько слоев одежды, но Сынмин старается изо всех сил. Он не хочет расставаться ни на секунду, боясь, что Чан тут же отвергнет его или снова сорвется. Он боится даже сказать что-нибудь, боится, что это испортит момент, что это как-то спровоцирует Чана. Поэтому он непрерывно трется об него, вскоре покрываясь потом и пытаясь хоть как-то справиться с тянущей болью в ногах.       Когда он уже не может держать ровный темп, Чан хватает его за ягодицы и помогает двигаться, хотя ему и не нужно долго терпеть. Сынмин удивлен тем, как быстро Чан кончает от одного только трения через одежду. Он засовывает руки в свои штаны и тоже быстро кончает. Затем он безжизненно опускается на Чана, и его сознание погружается в туманное пространство, где его уже ничего не волнует.       Однако этот момент покоя длится недолго.       — Блять, мне не стоило… О чем я, блять, думал? Прости. Прости, мне очень жаль.       Весь оставшийся день Сынмин пытается поговорить с Чаном. Пытается объяснить, что он его не винит, что он просто пытается найти выход. А чтобы найти выход, ему нужно знать, что чувствует Чан.       Но Чан ведет себя так, словно находится в каком-то трансе. Говорит, что это его вина. Говорит, что это он разрушил жизнь Сынмина. Уверяет, что тот не должен волноваться, что он сам найдет решение. Он все испортил, так что он все исправит.       — Я все исправлю. Обещаю, я исправлю все. Я не брошу тебя. Завтра, когда ты проснешься, даже если ты еще раз застрянешь, я вытащу тебя отсюда, окей?       Сынмин кивает, хотя и знает, что Чан не сможет сдержать обещание. Но он знает, что Чан честен. Он знает, что Чан верит, что у него достаточно сил на спасение Сынмина из этой дыры.

*

      На следующее утро Сынмин, как и следовало ожидать, все еще во временной петле. Но еще до того, как встать с постели, он решает, что ничего не расскажет Чану. Он будет жить так, как будто ничего странного с ним не происходит. У него появилась слабая надежда, что, возможно, Чан был прав. Может быть, Сынмин убедил его, и вчерашние чувства Чана каким-то образом перенеслись в эту версию реальности.       Когда он идет на кухню, чтобы встретиться с Чаном, то быстро убеждается, что это правда, только не в том смысле, в каком он хотел.       Первый странный признак — Чан выглядит... Потерянным. Как будто он оказался в каком-то странном месте и не помнит, как сюда попал. Но это его квартира. Это место, где он живет. Что могло заставить его выглядеть так странно?       — Все хорошо? — спрашивает Сынмин, направляясь к кофемашине.       — Да, просто… Просто было странное ощущение. Дежавю, — посмеивается Чан. — Ничего такого.       Но этого достаточно, чтобы заставить Сынмина замереть на месте.       — Что?       — Э-э, у меня было дежавю?..       — О. Окей, — Сынмин продолжает готовить кофе, стараясь не вести себя странно, даже когда Чан слишком долго смотрит на него. — И че было?       — У нас был потрясающий секс на диване. Думаю, нам стоит повторить.       Сердце Сынмина начинает биться быстрее. Это знак, что на этот раз все сложится хорошо? Помнит ли Чан о своем обещании?       — Давай я сначала позавтракаю.       — Можно я сделаю тебе минет, пока ты ешь?       — Ну, ты сказал, что хочешь потрахаться на диване, а я совершенно не собираюсь есть на диване. Ты же знаешь, я люблю завтракать за столом…       — Ладно, ладно. Я подожду. Терпение, только терпение.       — Как будто оно у тебя есть.       Как и следовало ожидать, терпения у него нет. Вскоре после того, как они сели за стол, Чанова нога оказывается между ног Сынмина, а затем Чан прижимает стопу к Сынминову члену, заставляя того застонать.       — Вижу, тебе нравится еда, — говорит Чан с ухмылкой.       — Заткнись, — отвечает Сынмин, но ничего не делает, чтобы прекратить этот разврат. Он допускает его, если Чан получает удовольствие. Кроме того, непрекращаемые старания Чана заставляют его член затвердеть, и вскоре он с трудом может усидеть на месте. Он быстро доедает свою еду и расстраивается, когда Чан не торопится перейти к главному действу.       — Какой же ты говнюк.       — Тебе это нравится, — отвечает Чан.       Слышать это немного больно. Может быть, даже больше, чем немного. Это проблеск их обычной, казалось бы, счастливой жизни, которую Чан почему-то решил смять в комок и выбросить в мусорку. Но, может быть, в этот раз все будет по-другому.       Когда Чан ведет его в гостиную, он, кажется, уже не так терпелив. Еще меньше он терпит, когда раздевает Сынмина, чуть не порвав при этом его одежду.       — Что я делал в твоем дежавю? — спрашивает Сынмин между поцелуями.       — Скакал на мне.       — Желание будет исполнено.       Обычно при анальном сексе они предпочитают пользоваться презервативами, но в этот раз Чан лишь спустил штаны и смазал свой член смазкой.       — Наклонись, детка.       Сынмин не ожидал такого приказа, но, тем не менее, выполнил его, положив руки на журнальный столик и открыв Чану свободный доступ к своей дырочке. Чан небрежно капает смазку меж ягодиц и двумя пальцами пытается протолкнуть ее внутрь.       Сынмин с трудом выдыхает. Если бы его руки не опирались на стол, он бы сжал их в кулаки.       — Вот так… Иди сюда, — говорит Чан и направляет Сынмина на свой член.       Сынмин без колебаний выполняет все, что говорит Чан. Даже когда Чан не дает ему времени на то, чтобы привыкнуть. Он хватает Сынмина за бедра и насаживает его на свой член, а Сынмин старается расслабить мышцы настолько, чтобы поспевать за темпом.       — Вот так хорошо, детка, — хвалит его Чан. — Теперь давай ниже. Глубже опустись.       И прежде чем Сынмин успевает собраться с мыслями, Чан хватает его за бедра и заставляет опуститься еще ниже. Сынмин не может сдержать неловкий громкий стон. Больно, но это приятная боль. Такой боли он, как теперь понимает, не испытывал уже очень давно.       — До конца, — приказывает Чан. Затем, когда Сынмин полностью вбирает в себя член, он снова хвалит, не ослабляя хватку на бедрах: — Вот так. Молодец.       Сынмин понимает, что если бы он попытался встать, то не смог бы, и от одной этой мысли у него кружится голова.       — Теперь прыгай на мне, сладкий, — говорит Чан. Его руки больше не сжимают бока Сынмина, а поднимаются к его груди. Его пальцы сильно сжимают один из сосков Сынмина, и тот беспомощно стонет.       Сынмин упирается в плечи Чана и прыгает на члене, но с трудом. Обычно они тратят больше времени на прелюдию. Обычно они используют больше смазки.       В конце концов Чан устает от жалких потуг Сынмина. Он жестом просит его отодвинуться, переворачивает его на подлокотник и трахает его в том темпе, в котором ему действительно хочется. Сынмин, не имея ничего, за что можно было бы ухватиться, позволяет использовать себя. Он чувствует, что его единственное предназначение — это быть игрушкой для секса, и от этой мысли ему становится на удивление хорошо.       Когда Чан кончает, он еще несколько раз толкается в Сынмина, и интенсивность фрикций заставляет Сынмина вскрикнуть. Когда Чан вытаскивает член, его сперма вытекает из дырочки, и Сынмин думает, что никогда еще не чувствовал себя таким грязным, как в этот момент.       Но тут Чан собирает сперму пальцами, наклоняется вперед и подносит руку прямо к носу Сынмина. Сынмин хнычет, ему не очень хочется проглатывать сперму, которая еще минуту назад была в его заднице, но Чан не убирает руку.       — Давай. Если хочешь кончить, вылижи мои пальцы, как хороший мальчик.       И Сынмин так и делает. Он сосет пальцы Чана, как самая конченая шлюха, и когда Чан собирает еще немного спермы, делает это снова.       В награду он переворачивается на спину и получает небрежный минет. Он так возбужден, что это длится всего лишь мгновение. А когда он видит, как Чан играет со спермой, покрывающей его грудь и живот, он просто открывает рот, позволяя Чану накормить его.       И тогда, когда они закончили, — совершенно неожиданно, но так предсказуемо — Чан расстается с ним.       Сынмин чувствует себя слишком униженным, чтобы даже попытаться остановить его.

*

      На следующее утро Сынмин решает уйти из квартиры и не возвращаться. Он оставляет Чана и его кексы — только перед тем, как закрыть дверь, кричит, что пойдет в магазин, чтобы у Чана не было возможности задать какие-либо вопросы.       Он знает, что Чан будет волноваться, и это тяготит его, но он не знает, что еще можно сделать. Ему нужно время, чтобы подумать, где-нибудь наедине с собой. Ему нужно время, чтобы собраться с мыслями, дать волю эмоциям. Он хочет составить план и в следующий раз, когда увидит Чана, действовать в соответствии с ним. Он не хочет чувствовать ярость или всепоглощающую печаль, но и не хочет чувствовать пустоту. Он хочет чувствовать, что контролирует ситуацию, хотя в данный момент это совершенно не так.       Он едет на метро в район города, где никогда раньше не был, и завтракает вафлями в маленьком ресторанчике. Затем он гуляет по улицам со стаканом кофе в руке, пока снова не проголодается, — и так до позднего вечера.       В это время он пытается позвонить Чанбину, зная, что Чан говорил с ним о своих чувствах, но оказывается, что его телефон не ловит сигнал. Это означает, что Сынмин не знает, где он находится, и не имеет возможности связаться с Чаном и сообщить ему, что с ним все в порядке. Он чувствует себя виноватым, но он не хочет возвращаться. Он не хочет снова переживать расставание с Чаном. Не сейчас.       Сынмин продолжает бродить по улицам Сеула и все больше задумывается о том, не потеряет ли он сознание в тот момент, когда часы пробьют полночь, и не перенесется ли обратно в свою спальню.       Скорее всего, так и будет.       За несколько минут до конца дня он перестает идти. Он прислоняется к стене и смотрит на свой телефон, время от времени прикасаясь к нему, чтобы экран не погас.       И тут, когда до полуночи осталась одна минута, он слышит, как кто-то зовет его по имени.       Это знакомый голос. Голос, который он прекрасно знает, принадлежит человеку, которого, как ему казалось, Сынмин очень хорошо знал. Обернувшись, Сынмин видит бегущего к нему Чана, но, прежде чем Чан успевает добежать до него, все вокруг темнеет и превращается в одно огромное черное пятно.

*

      Снова утро. Сынмин замечает, что крем на кексах стал другим. Он может поклясться, что раньше он был красным.       Теперь он синий.       Он также понимает две вещи. Первая: несмотря на множество петель, он так и не попробовал их. Утром они были на кухонном столе, а потом их не стало. Эти блядские кексы появлялись каждое утро, но Сынмин ни разу не ел их и не видел, как их ест Чан.       И вторая: вчера днем не было дождя. Точнее, дождя не было в последней петле, хотя во всех остальных он шел.       Это должно означать, что Сынмин что-то делает правильно. Или неправильно. Определенно что-то, что влияет на его реальность. Типа брошенного камня в дом, разбивающего маленький уголок окна при попытке проникнуть внутрь. Всегда что-то.       — Доброе утро, Чан, — говорит он и понимает, что уже не чувствует особой злости. Чан нашел его. Вчера Чан каким-то образом нашел его. — Ты купил кексы?       — Да… — Чан нервно дергает себя за ухо. — На годовщину… То есть я знаю, что это не совсем праздник, но мы впервые встретились ровно четыре года назад, верно? Ах, это было так давно… Я всегда с нежностью вспоминаю тот день. Ты сразу привлек мое внимание.       — Это очень мило, — говорит Сынмин, чувствуя, что его рот словно набит ватой. Его глаза быстро наполняются слезами, и, хотя он очень старается, ему не удается их сдержать.       — Эй, ты плачешь? — Чан стискивает лицо Сынмина в своих ладонях. — Неужели мои слова довели такого прекрасного человека до слез?       Сынмин кивает и зарывается носом в шею Чана. Меньше всего ему хочется, чтобы Чану стало его жалко, из-за чего он и не бросит его.       — Оу, детка…       — Я забыл, — признается Сынмин. Его голос звучит приглушенно, но слова все же доходят до Чана, который начинает успокаивающе гладить Сынмина по спине.       — Ничего страшного. Ты не обязан помнить все. Некоторые вещи для меня важнее, чем для тебя. Я думаю, это нормально.       — Ты важен для меня.       — Эй, я не это имел в виду.       — Тебе иногда кажется, что я уделяю мало внимания? — спросил Сынмин, отстраняясь, чтобы взглянуть Чану в лицо.       — Чему?       — Нам. Тебе.       — Сынмин… Почему так внезапно?       — Ну так, ты так думаешь?       — Пожалуйста, не говори за меня.       — Так… Думаешь?       Через мгновение Чан отвечает:       — Да. Я так думаю. Нет, я как бы… Думаю, тебе не плевать на нас, но, честно говоря, я… Блять. Это глупо. Не знаю, стоит ли это говорить. Я не хочу разрушать все. Я правда не хочу все разрушать.       Сынмин не знает, что и думать по этому поводу. Значит, Чан не хочет рушить их отношения? Тогда почему снова и снова расстается с ним?       — Думаю, важно быть честным, особенно в отношениях, — дипломатично отвечает Сынмин. — Ты не обязан ничего говорить, если не хочешь, но я хочу тебя выслушать.       Чан кивает и смотрит в пол. Сынмин высвобождается из его объятий и садится за стол. Он знает, что с Чаном лучше не торопиться. Иногда ему хочется открыть его створки, как у моллюска, и вытащить весь жемчуг, что у него внутри. Бывает обидно, когда человек ничего не говорит. Когда Чан недоволен, он не говорит об этом. Когда он разочарован, он не говорит. Когда ему больно, он не говорит. И самое страшное, что раньше все было иначе.       В начале их отношений Чан рассказывал Сынмину о многих своих проблемах. Потом, с течением времени, он стал делать это все реже и реже. А Сынмин, как дурак, думал, что это означает, что Чан стал меньше беспокоиться, что их отношения оказывают на него какое-то лечебное воздействие. Что они излечили его от большинства проблем.       Как же он был глуп.       — Могу я поделиться с тобой кое-чем откровенным? — спрашивает Чан, присоединяясь к Сынмину за стол. Он кладет руки на поверхность и нервно сжимает их. — Но я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно.       — Конечно.       — Нет, правда. Я хочу, чтобы ты знал, что не сделал ничего плохого.       — Хорошо, — говорит Сынмин, уже зная, что будет дальше.       — Я… Думал о том, чтобы расстаться.       В наступившей тишине становится так неуютно, что Сынмину хочется убежать.       — Ты не удивлен, — говорит Чан, вглядываясь в лицо напротив, и Сынмину хочется что-нибудь сломать.       Потому что сколько бы раз он ни слышал это, ему все равно больно. Это все еще злит его, снова и снова. Он чувствует себя беспомощным, и, хотя Чан постоянно повторяет, что он не виноват, он чувствует, что не справился. Даже если он знает, что можно было исправить в лучшую сторону, назад дороги нет. У него есть шанс изменить небольшой фрагмент реальности, но этого недостаточно. За один день весь ущерб не исправить.       Он хочет спросить Чана: «Ты действительно бросаешь меня или говоришь, что только думал об этом в прошлом? Эти мысли ушли?». Инстинкт подсказывает ему, что нужно держаться за Чана, не отпускать его. Он чувствует, что не может остаться один. Он не знает, как прожить свою жизнь без кого-либо. Он думает о воспоминаниях, связанных с Чаном, и задается вопросом, не была ли их любовь всегда слишком слабой; а его сердце все разбивается и разбивается, пока ему не начинает казаться, что в нем почти ничего не осталось.       — Почему?.. — спрашивает Сынмин. Он хочет закончить фразу, но ничего толкового в голову не приходит.       — Я недостоин тебя, — быстро отвечает Чан. — И я подумал, что, может быть, лучше покончить с этим, пока все не зашло слишком далеко.       Сынмин чувствует, что сейчас взорвется. Он хотел сохранить спокойствие. Наконец-то у него появился шанс поговорить с Чаном о его чувствах, но теперь он собирается потратить его впустую, и все из-за своих глупых эмоций.       — Что ты имеешь в виду? Все уже слишком далеко: ты столько раз говорил мне, что любишь меня, мы живем вместе…       — Мне жаль.       — Хотя бы назови причину. Настоящую причину, а не такую глупую и пустую, как эта!       Чан сжимается и отводит взгляд, а Сынмин тут же жалеет о своих словах.       — Я знал, что ты не поймешь.       — Как я могу понять, если ты не хочешь сказать мне, в чем дело?       — Я же разговариваю с тобой сейчас! Я только что сказал тебе, что я чувствую, а ты мне ответил, что это полный бред.       — Потому что это так и есть!       Сынмин хочет заплакать от разочарования.       — Мы на разном уровне, Сынмин. Поэтому ты не понимаешь.       — Чего, блять?       Чан делает дрожащий вдох, прежде чем продолжить.       — Помнишь, мы пошли есть гальби, и я выложил нашу фотку в инстаграм? Один из моих старых друзей увидел ее и спросил о тебе. Я сказал ему, что ты мой парень, и понял, что он… — Чан поджал губы и не закончил.       — Что он?..       — Чувствует отвращение, — Сынмин открыл рот, готовый проклясть этого человека, но Чан прервал его. — Нет, прежде чем ты что-то скажешь, он не гомофоб. Насколько я знаю, он би. В общем, он сказал мне, что рад, что мне перепало. Что мне повезло, что такой, как ты, захотел со мной встречаться.       — Кто он?       — Это не важно.       — Чан, кто он? Я убью его.       — Сынмин, пожалуйста, успокойся, ты выглядишь безумно.       — Может, и так! Как ты можешь… Как ты можешь бросать меня из-за одного тупого еблана?       — Дело не в этом. Во-первых, я не собираюсь сейчас с тобой расставаться. И послушай, я не могу… Каждый раз, когда ты представляешь меня кому-то как своего парня, мне становится стыдно. Это самое справедливое, что я могу сделать.       — Что? — спросил Сынмин, ничегошеньки не понимая.       — Я не знаю, что еще тебе сказать.       — Чан, мне это ни о чем не говорит. Почему ты стыдишься меня?       — Блять, это не… Я не стыжусь тебя. Я… Наоборот.       — Я все еще не понимаю.       — Каждый раз, когда мы говорим кому-то, что мы пара, мне хочется, чтобы земля сожрала меня и забрала на дно. Я чувствую такой стыд, от которого невозможно избавиться. Мне кажется, что я каким-то образом разрушу твою жизнь. Как будто я должен бросить тебя, потому что я для тебя плохой.       — Значит, ты считаешь, что мне будет лучше без тебя, а то, что я думаю, вообще не имеет значения?       — Это касается только меня. И мне не все равно, что ты думаешь…       — Не похоже, что тебе не похуй!       — Сынмин, пожалуйста, дай мне сказать.       Тот неохотно замолчал, поджав губы.       — Недавно, когда меня спросили, есть ли у меня кто-то, я ответил, что нет, — признается Чан. — Не то чтобы я хотел притвориться, что я холост, просто я не хотел, чтобы они спрашивали о тебе. Если бы они увидели тебя или поговорили с тобой, они бы сразу поняли, что то, что я с тобой встречаюсь, неправильно и отвратительно.       Сынмин хочет ответить на это односложно: «Ты еблан?». Он и не подозревал, что у Чана такие мысли. Да, его самооценка всегда была низковатой, но чтобы до такой степени? Сынмин пытается придумать какой-нибудь мягкий, но логичный ответ. Он не хочет, чтобы Чан думал, что его высмеивают, но в то же время не хочет показать, что Чановы переживания хоть в какой-то мере оправданы.       Это совершенно не так.       — Почему ты считаешь, что встречаться со мной неправильно и отвратительно? — спрашивает он в конце концов.       — Да типа… Не противно. Может, я плохо объясняю. Я отвратительный, понимаешь? Мне противна каждая частичка себя.       — Например? — спрашивает Сынмин, как будто берет интервью у незнакомца, а не слушает, как его самый любимый человек рассказывает о себе ужасные вещи.       — Я не знаю, что ты видишь во мне, и не знаю, как ты можешь считать меня привлекательным, если… Если ты так считаешь.       — Считаю, — шепчет Сынмин, но Чан, кажется, его не слышит.       — Я выгляжу вдвое старше, волосы выпадают, нос слишком большой, глаза слишком маленькие, а лицо такое… Уродливое. С тех пор, как я прекратил ходить в спортзал, я превратился в картошку, а ты такой же красивый, как и всегда. У тебя чистая кожа и блестящие шелковистые волосы. Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел, и ты заслуживаешь того, чтобы быть с кем-то, кто ближе к тебе по статусу.       — Чан, послушай, вот как ты меня видишь. Я слышал, что я похож на мешок с костями, и люди смеются над моими зубами, хотя я уже давно перестал носить брекеты.       — Ты идеальный, — Чан надулся.       — Я знаю. И ты тоже идеальный. Для меня. Мне похуй, что ты картошка или кто-то еще. Ты это ты. Мне важно, чтобы ты без боли и сомнений принимал это, — Сынмин берет руку Чана и медленно массирует его кисть. — Я знаю, что у тебя постоянный стресс и что ты плохо спишь, так как же я могу винить тебя за то, что у тебя выпадают волосы? Как я могу жаловаться на это? Я только хочу, чтобы у тебя все было хорошо, ты же знаешь.       — Но это значит, что я недостаточно стараюсь.       — Чан… Пожалуйста, поверь мне только на этот раз. Я знаю, что ты упрямый, и знаю, что даже если скажу тебе одно и то же тысячу раз, ты все равно не поверишь, но для меня это тоже важно.       — Почему?       — Потому что я люблю тебя. Я люблю тебя. В этом вся суть.       Чан кивает, слова Сынмина, возможно, постепенно доходят до него. И Сынмин понимает, что, пройдя через множество циклов, он так и не попробовал сделать самое простое. Он просил Чана сказать ему, что тот любит его, но так и не сказал этого в ответ.

*

      — Доброе утро, Чан, — говорит Сынмин. — Ты купил кексы?       — Да… — Чан дергает себя за ухо. — На годовщину типа… То есть, я знаю, что это не совсем праздник, но мы впервые встретились ровно четыре года назад, верно? Ах, это было так давно… Я всегда с нежностью вспоминаю тот день. Ты сразу привлек мое внимание.       — Это очень мило, — Сынмин подходит ближе. — Никогда не знал, что эта дата так важна для тебя.       — Встреча с тобой? Это лучшее, что случилось со мной в жизни. Я должен это отметить.       Сынмин протягивает руку к одному из кексов.       — Почему синий?       — Потому что тогда ты пил синий коктейль, глупыш.       — Правда?       — Поверь мне, — Чан посмеивается.       — А можно… Можно мне их съесть?       — Конечно, я купил их для тебя.       Сынмин осторожно разворачивает упаковку и берет один кекс.       — Красиво.       — Надеюсь, будет вкусно.       — Ага… — пробормотал Сынмин с набитым ртом. — Съешь и ты.       — Потом, — махнул рукой Чан. — Но я могу съесть тебя, если хочешь.       — Чел, дай мне хотя бы позавтракать.       — Ладно, ладно, — смеется Чан и уже собирается выйти из кухни, как Сынмин останавливает его.       — Подожди, — Сынмин берет его за руки и делает шаг вперед, чтобы они могли стоять лицом друг к другу. — Спасибо. Я люблю тебя, знаешь?       — Пытаешься исчерпать годовой запас признаний в любви? — шутит Чан.       — Как грубо, — Сынмин игриво шлепает его по груди.       — Я тоже тебя люблю, милый.       — Будь серьезнее.       — Я серьезно!       Сынмин щурит глаза, а Чан обнимает его так крепко, что Сынмин почти забывает, как дышать.       — Ох, я люблю тебя, — Чан улыбается и заливается румянцем. — Не смотри на меня так.       — Я люблю тебя, — шепчет Сынмин в ответ.

*

      Когда Сынмин просыпается, Чан уже рядом с ним. На кухне Сынмин обнаруживает, что в упаковке не хватает одного кекса.       Когда он возвращается в спальню, чтобы проверить дату, то чувствует огромное облегчение.       Сегодня воскресенье.       Но несмотря на то, что с плеч Сынмина свалился огромный груз, ему не хочется сильно радоваться. Более того, он до сих пор не знает, что делать.       Он снова ложится в постель и смотрит на Чана, который все еще крепко спит. Он — тот человек, которого Сынмин любит больше всего на свете. Он так заслуживает любви, но так не умеет ее принимать.       Наблюдая за Чаном, Сынмин чувствует, что его сердце одновременно и пусто, и переполнено.       Он вышел из петли, но это только начало.