You Light The Flames

Десятый день. Годжо находился в коме, медленно восстанавливаясь и выздоравливая, уже десятый день. За это время его кожа стала болезненно-бледной, а губы шершавыми и сухими, как бы часто и заботливо за ними ни ухаживали. Юджи вытирает кожу Годжо от конденсата, оседающего в душном воздухе больничной палаты, ткань следует по его коже очень бережно, осторожно, словно она фарфоровая, словно одно неосторожное движение и она тот час же разобьется вдребезги. Откинувшись на спинку стула, стоящего рядом с больничной койкой, Юджи издал тихий болезненный вздох, внимательно осматривая неподвижно лежащего мужчину, который казался ему сейчас непривычно уязвимым и хрупким. Обычно, большую часть времени, Юджи читал для Годжо новые тома манги, которыми они оба интересовались, и рассказывал незначительные новости обо всех остальных, кто всё ещё выздоравливал. Но сегодня Юджи предпочел спокойно посидеть, наблюдая за неподвижно спящим Годжо, и это зрелище причиняло Юджи невыносимую, ноющую глубоко под сердцем, боль. Между ними двумя всегда царила безмятежная атмосфера, когда они поглощали друг друга мягкими ласками губ и кончиков пальцев. Сатору действительно выглядел сейчас слишком скованным в постели, и у него наверняка будет болеть всё тело, когда он проснётся. «Если он проснётся», — как осторожно заметила Сёко-сан. Годжо было трудно исцелить полностью, буквально собирая его тело по кусочкам, даже при огромном уровне опыта Сёко-сан. Её, казалось бы, безнадёжная попытка сделать это, подпитывалась отчаянием ещё сильнее благодаря его собственным душераздирающим мольбам вернуть его к жизни. И она сделала это, теперь же оставалось только ждать, играя со временем в жестокую игру. Юджи проводит кончиками пальцев по ладони Сатору, и она реагирует лёгкой, едва заметной, пульсацией на его прикосновение. Итадори слышит приближающиеся шаги, но даже не думает отводить взгляд от Годжо. — Он выглядит посвежевшим сегодня, ты обтёр его? — это была Сёко-сан, тон её голоса был спокоен и нежен. — Да, из-за влажности в больнице его кожа выглядела неестественно — хотя, сейчас не особо лучше, — тихо бормочет Юджи. Он, наконец, заставляет себя поднять глаза на уставшее лицо Сёко-сан, похоже, она всё ещё не может прийти в себя после исцеления Годжо. Внутри него стыдливо вспыхивает обжигающее чувство вины. Юджи уже бесчисленное количество раз винил себя за то, что не вступил в бой раньше, даже если это противоречило желанию Годжо. Он понимает, что глубоко задумался, что в последнее время случается с ним всё чаще, а выражение усталости на лице Сёко-сан перерастает в беспокойство, беспокойство за него — Юджи не считал, что заслуживает этого, учитывая все обстоятельства и последствия битвы между Сукуной и Годжо. Юджи винил во всём только себя. — Юджи, ты в порядке? — голос Сёко звучит у него в голове. — Я думаю, что он передумает быть со мной, когда проснётся, — честно ответил Итадори. — Такого никогда не произойдёт, Юджи, — лицо Сёко-сан смягчается, успокаивая его, а на её лице появляется мягкая улыбка. — Знаешь, до того, как Годжо запечатали, он очень часто говорил о тебе, начиная с громких заявлений о любви, заканчивая восторганием твоим кулинарным талантом. Иногда начинало казаться, что ты приворожил его своими пирожными, — Сёко-сан говорит очень тихо и осторожно, позволяя своим глазам задержаться на Годжо, с нежностью обводя взглядом его безмятежное лицо, прежде чем продолжить. — Сначала я думала, что он делал это только для того, чтобы пораздражать меня, пока не поняла, насколько он серьёзен по отношению к тебе, — Сёко-сан вновь замолчала, будто сосредоточилась на собственных воспоминаниях. Юджи нагибается ближе к кровати, сдерживая застенчивый смешок, и прижимается щекой к белоснежным простыням, прикрывая веки, пока еле заметный румянец расползается по его лицу. — Сатору чаще всего открывал свой рот, чтобы похвалить меня перед всеми, кто мог его услышать, — подтверждает Итадори, в его приглушенном голосе можно без труда расслышать радость, тесно переплетённую с нежностью. — Потому, что ты вернул мне страсть к жизни, Юджи, и зажёг пламя внутри меня, которое, как я думал, погасло навсегда… Тела обоих, Итадори и Сёко, замерли практически неподвижно. Воздух становится густым и тяжёлым и буквально застревает в их горле, пока ледяные длинные пальцы мягко опускаются на голову Итадори, перебирая короткостриженные волосы, так нежно и осторожно, будто на самом деле это Юджи являлся тем, кто мог сломаться от любого неосторожного движения. И, возможно, в этом был какой-то смысл. Ладонь соскальзывает с его волос, когда Юджи поднимает голову, неуверенно встречаясь взглядом с Годжо, в глазах которого виднеется заметная усталость. Итадори всё ещё молчит, его собственные руки поднимаются сами по себе, чтобы обхватить ладонь Годжо, опустившуюся ему на щёку. Сёко, тем временем, приходит в себя гораздо быстрее него, мгновенно включаясь в свою работу и проверяя жизненные показатели Годжо. В комнате повисает гулкая тишина, не считая шороха халата Сёко и лязга медицинского оборудования. Как только она убедилась, что с Годжо всё в порядке, она испустила протяжный глубокий вздох то-ли усталости, то-ли облегчения. — Всё не так плохо, как могло бы быть, кажется, ты идёшь на поправку. Тебе больно или дискомфортно где-нибудь? Годжо безо всяких колебаний отвечает «нет», и чувство облегчения накатывает на Итадори с головой, немедленно сметая внутреннюю плотину из напускных хладнокровия и стойкости. Однако, что-то, всё же, мешало ему наконец расплакаться. Сёко и Годжо перекидываются ещё парочкой фраз, пока она обещает, что навестит его через три-четыре часа, и советует, почти настаивая, за это время успеть утолить голод ещё и желудка, над чем Годжо только посмеялся. Единственное, что Юджи мог делать в это время, это замереть в кресле и слушать их разговор, едва осознавая то, что слышит. Иногда он нервно, словно в спазме, зажимал ладонь Годжо, лежащую на больничных простынях, в своей руке, от чего глаза Сатору всякий раз обеспокоенно возвращались к нему, встречаясь с ним взглядами во время осмотра Сёко. Возможно, если бы Юджи просто догадались спросить, он, как всегда и бывает, честно признался бы во всём. В том, как же глупо и трусливо он боится сейчас даже моргать. Иначе Годжо может просто исчезнуть. Его глаза начинают слезиться. Кажется, в какой-то момент Итадори перестал воспринимать даже голос Сёко, ничего не видя и не слыша кроме единственного человека перед собой, пока она снова не дотронулась рукой до его плеча, заставляя Юджи вынырнуть из тёмных глубин своих переживаний. Ладонь Сатору снова сжимается в его собственной, и Юджи осторожно переплетает их пальцы, когда, всё-таки, вновь обращает внимание на Сёко. — Присмотри за ним, хорошо? И не забудь про следующий осмотр. Пожалуй, мне пора оставить вас двоих наедине, — Сёко неспеша поворачивается на каблуках, уходя, и не переставая бормотать себе под нос о том, как сильно ей хочется закурить. Когда дверь плотно закрывается, Итадори оглядывается на Годжо, который, казалось, больше не сводил с Юджи глаз. — Теперь я могу получить приветственный поцелуй, Юджи? — заигрывает Сатору. Плотина, так стойко и непоколебимо сдерживающая все его чувства и эмоции под контролем, незамедлительно пошла трещинами где-то глубоко под рёбрами. Слёзы хлынули по щекам горячими водопадами. Он схватился за чужие бледные руки ещё крепче, несмотря на то, как сильно боялся причинить тому боль, словно ухватился за спасительный круг, за единственного, кто всё ещё мог удерживать его на плаву и не дать утонуть. Взгляд Сатору смягчается, пока он осторожно высвобождает свои руки из цепкой хватки, а затем раскрывает свои объятия, такие необходимые сейчас, будто распахивая собственную душу наизнанку. Юджи вскакивает со стула, едва его не роняя, попадая в жаждущие распростертые объятия, уткнувшись носом в бледную, но контрастно горячую кожу на шее, ни на миг не прекращая дрожать от охватившей его истерики. Итадори сотрясается всем своим существом в крепких надёжных объятиях Годжо, неуклюже цепляясь за полы больничной сорочки. Сатору прижимается к нему ближе, не оставляя сомнений в реальности происходящего, с трепетом целуя кончики его волос, обхватывая одной рукой его судорожно дрожащее тело, а другую нежно запуская в короткие розовые пряди. В конце концов, рыдания понемногу стихают, превращаясь в легкую икоту, дыхание, наконец, выравнивается, когда он начинает расслабляться в руках Сатору. — Я здесь, Юджи, я здесь, всё хорошо. Когда Юджи отрывается от его груди лицо его выглядит раскрасневшимся, до боли измученным. Годжо не медлит ни секунды, чтобы стереть оставшиееся дорожки горьких слез с его лица, обхватывая ладонями его пылающие от жара щеки, привлекая Итадори ближе, чтобы наконец коснуться его губ поцелуем, медленным и нежным. Когда их губы, наконец, соприкасаются, сливаясь воедино, вздох неподдельного облегчения в унисон срывается с их губ. Отстраняясь, Годжо широко улыбается, прижимаясь лбом ко лбу Итадори. — Прости, что напугал тебя, малыш. — Пожалуйста, Сатору, больше никогда так со мной не поступай. На лице Годжо вырисовывается игривое выражение, когда он надувает губы и обиженно поджимает их. — Ты запрещаешь мне тебя целовать, Юджи? — Ты знаешь, о чём я говорю, Сатору, — болезненно-серьезно шепчет Итадори в то небольшое пространство оставшееся между их губами. Годжо вздыхает в поражении, подаваясь вперед, чтобы нежно накрыть губы Юджи своими, а затем, отстранившись, подарить ещё один поцелуй его мягкой щеке. — Я знаю, прости меня, этого больше никогда не повторится, — тихо бормочет Годжо, пристыжённо уткнувшись в чужую тёплую щёку напротив. Подвинувшись назад, он прислоняется спиной к больничной койке, устраиваясь поудобнее, и привлекая Итадори ближе к себе, молча приглашая лечь рядом. Юджи осторожно проводит рукой по животу Годжо, сдерживая дрожь, которая зарождалась внутри него при одном только воспоминании о том, что произошло не так давно, и будто бы не с ними. — Ну и как долго я был в отключке? — будто бы невзначай интересуется Годжо, позволяя собственным пальцам успокаивающе касаться раскрытой ладони Юджи. — Десять дней. — Хм… Вот как, а что с остальными? Итадори надолго сохраняет тревожное молчание в ответ на этот вопрос, прежде чем испустить тяжёлый вздох. — Всё в порядке, выздоравливают — некоторым понадобится немного больше времени, чтобы встать на ноги, — уклончиво отвечает Юджи, слова даются ему очевидно тяжело, на что Годжо лишь понимающе кивает, не решаясь больше настаивать и бередить ещё не зажившие раны. Вместо этого он вспоминает о словах Сёко, брошенных перед самым её уходом. — Малыш? О каком обследовании говорила с тобой Сёко? С тобой всё в порядке? — осторожно спрашивает Годжо, подавляя нарастающую в груди искру беспокойства. Итадори усмехается, слегка откидывая голову, и одаривая Годжо меланхоличной улыбкой. — После всего произошедшего, я, вроде как, приобрел новые способности благодаря поглощению картин проклятого чрева, не зная, чего ожидать, мы с Сёко-сан следим за тем, чтобы это не вышло мне боком, вот и всё. На лице Сатору без труда читалось потрясение только что сказанным. — В твоём теле теперь есть что-то что может сравниться в силе со мной? — не понятно, всерьёз или шутя, бросает Годжо, однако Юджи не обращает на это особого внимания, и только жмётся к груди Сатору теснее. — Наверное, нет, и это не то, о чём мне хочется думать прямо сейчас. Годжо даже не нужно видеть лицо Итадори, чтобы понять, что он сейчас хмурится, всё было ясно лишь по тону его голоса. Годжо понимал, насколько произошедшие события могли выбить его из колеи, и знал, что он сам проведет остаток своей жизни расплачиваясь перед ним за все свои ошибки, наверстывая упущенное, ведь ради Юджи он пойдёт на всё, что угодно. Сатору слукавил бы, если бы сказал, что не скучал по Юджи со страшной силой, настолько, что даже стыдно самому себе признаться. Со дня попадания в Тюремное Царство и до момента сражения с Сукуной, у него едва ли был шанс побыть с Итадори наедине. Как же ему не хватало всего этого, не хватало его смеха, его улыбок, их совместных ужинов, наполненных уютом и ароматом домашней еды, возвращений домой, к Юджи, после долгих, кажущихся едва ли не бесконечными, дней борьбы с проклятиями. Он соскучился даже по их ссорам. Ведь тогда, по крайней мере, Юджи был рядом, с ним, живой, родной, осязаемый. Под волной охвативших его эмоций он только сильнее льнёт к Итадори, неосознанно, притягивает ближе, теснее, крепче, для того, чтобы вновь ощутить забытое им тепло, ощутить его снова, сейчас, в эту самую секунду. Сатору чувствует непреодолимую потребность быть ближе к Юджи, тело движется само по себе, стремится к нему, нуждается. — Юджи? — Хмм? — Итадори вопросительно хмычет, поднимая лицо с облюбованного местечка на груди, прикрытой больничной сорочкой, и Годжо, не теряя больше ни секунды, прикасается своими сухими обветренными губами к мягким жаждущим губам Юджи. Пусть угол соприкосновения был и не идеальным, им, честно говоря, было плевать. Годжо, напротив, прижимается лишь настойчивее, будто ожидая долгожданного разрешения, проскальзывая языком по чужим губам. Юджи незамедлительно приоткрывает рот, впуская его, перебирая в дрожащих пальцах спутанные белоснежные волосы. Медленное, почти ленивое скольжение их губ и языков заставляет Итадори судорожно поджимать пальцы ног. Заставляет забывать, какого это — нормально дышать, едва успевая хватать необходимый кислород через нос. Он предоставляет Сатору полный контроль, позволяя более умелому языку с наслаждением исследовать каждый уголок рта Юджи. Нуждающийся стон вырывается из его груди, пока чужой влажный язык переплетается с его собственным, а хватка на волосах Годжо становится крепче, когда губы Итадори на мгновение оказываются между чужими зубами. Прежде чем мужчина медленно отстраняется от него, он позволяет тонкой ниточке слюны как можно дольше соединять их губы, до того момента, пока Годжо сам в нетерпении не слизывает её. Лицо Итадори пылало, а в глазах в необъятном пожаре сгорали неподдельное желание и глубокая неисчерпаемая тоска. Они оба страстно желали друг друга, жаждали быть рядом, быть друг с другом. — Наверное, нам не стоит… — неуверенно начинает Сатору. — Этот этаж в нашем распоряжении, — поспешно перебивает его Юджи, настолько ему было необходимо всё то, что сейчас между ними происходило. Не так. Это было необходимо им обоим. Они потеряли и так слишком много драгоценного времени, и отныне он не намерен ждать и секундой дольше. В приступе нарастающего отчаяния он буквально может чувствовать, как зудит, сгорает и плавится на нём собственная кожа. И Сатору чувствует то же самое. Он глубоко вздыхает прежде чем с нежностью смотрит на Юджи. Годжо неуклюже поворачивается на бок, подпирая рукой голову, пока его свободная ладонь скользит по небольшому участку кожи на животе Итадори, там, где неприлично задралась рубашка. Он не упускает из виду дрожь, в ответ на его собственное прикосновение. Такая простая манипуляция, и такой честный исчерпывающий на нее ответ. — Такой чувствительный, Юджи, а ведь я едва коснулся тебя, — кокетливая ухмылка расплывается по лицу Годжо, когда он скользит пальцами выше и рубашка послушно медленно задирается от движений проворных длинных пальцев. Дрожь проносится по телу Итадори незамедлительно, и он отводит смущенный взгляд, почти отворачиваясь. — Прошло много времени, — защищается Юджи, слегка надувшись. — Ты прав, мой драгоценный и преданный ученик. Никто и никогда не сможет доставить тебе столько же удовольствия, сколько могу я, очевидно же, — нагло дразнится Сатору, наклоняясь вперед, и касаясь губами уха Итадори, соблазнительно прикусывая мочку. Щеки Итадори снова вспыхивают красным, а дыхание замирает где-то между горлом и лёгкими, пока зубы Годжо продолжают прикасаться к такому сверхчувствительному месту. Жжение внизу живота лишь возросло от такой, казалось бы, простой ласки. Глаза Юджи закатываются к потолку, и лёгкие отказываются вырабатывать необходимый ему сейчас кислород, в то время пока эти греховные губы опускаются ему на шею, острыми клыками едва ощутимо впиваясь в неё. Проворные пальцы Сатору начинают методично расстегивать пуговицу за пуговицей на студенческой рубашке Итадори, такой же, которую Годжо и сам когда-то носил, будучи ещё студентом. Расстегнув последнюю, мужчина распахивает рубашку, оставляя ее висеть на плечах, а его горячие ладони, не теряя времени, приветствуют милые торчащие соски. Очередная неконтролируемая судорога прошибает яркой молнией всё тело юноши, срывая с его губ беззвучный, задушенный хрип. — Юджи всегда был таким красивым, особенно здесь. Один из его сосков слегка зажимают, нежно лаская, перебирая между подушечками пальцев, и веки Итадори вмиг становятся неподъёмно тяжёлыми, прикрываясь под тяжестью охватившего его удовольствия. Порочный рот Годжо всасывает кожу на загорелой шее Юджи, заставляя его испустить первый глухой стон, эхом отзывающийся от стен серой больничной палаты. Годжо не тратит много времени даром, его рука дразняще медленно скользит вниз, путешествуя по напряженному животу, минуя тугую резинку чужих шорт, чтобы поскорее обхватить ладонью полутвёрдый член, слегка ослабляя накопившееся в нём напряжение, которое, в свою очередь, не переставало лишь нарастать. Последовавший за этим судорожный стон наслаждения становится для Сатору спусковым механизмом, заставляющим собственные бёдра вскинуться вперёд, наплевав на боль в области талии. Губы мужчины вновь пленяют губы напротив, языком и зубами, пока он ритмично, в сводящем обоих с ума, медленном темпе надрачивает истекающий смазкой член Итадори. — Сатору, пожалуйста, — Юджи вскрикивает, как только жаркие губы отрываются от его рта. Мужчина моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на чужом лице, пока его собственное раскраснелось от желания, полное необъятной нежности, той самой, которую Юджи так давно на себе не ощущал и по которой так сильно скучал. Одной рукой он останавливает движения ладони Сатору, а свободную опускает вниз, пытаясь снять ненужные шорты, которые сейчас казались слишком тесными и неудобными, спуская их к ногам в рекордно короткое время. Он присаживается на кровать и раздвигает ноги для Годжо, несмотря на то, как сильно его накрывает смущение от осознания того, насколько он сейчас обнажен. Более очевидного разрешения продолжать Годжо и не надо было. — Детка, приоткрой свой ротик для меня. Юджи послушно открывает рот. Длинные пальцы скользят в горячую полость рта, которую так обожал мужчина напротив, и Итадори проводит по ним языком и обильно смачивает пальцы слюной. Юджи был не в силах в это же время остановить слабые стоны, вырывающиеся из его груди. Годжо наблюдает за ним словно хищник, он не мог дотронуться до себя в нынешнем положении, но смотреть на то, как Юджи берёт его пальцы в рот так приятно, и это компенсирует все неудобства сполна. — Ты так хорош для меня, Юджи, — хвалит Сатору, и горячо вздыхает на ухо Итадори, отчего тот порывисто дернулся дрожащими бедрами в воздух. Вынимая пальцы из горячего рта, он ощутил, как сильно им овладевает нетерпение. Пальцы мужчины быстро находят дырочку Юджи, дразнят колечко мышц влажными кончиками пальцев, играют с горячим тугим входом, чувствуя, как дергается под больничным халатом собственный, нуждающийся во внимании член. Осторожно вводя палец глубже, он не мог не заметить, насколько легко, один за одним, они проникают внутрь, заставляя Сатору бросить удивлённый взгляд на Юджи. Когда такие необходимые пальцы, которые, наконец-то, спустя столько времени, снова проникли в него, но тут же замерли внутри, затуманенный взгляд Итадори встречается с растерянным взглядом Годжо. Юджи понадобилось меньше мгновения, чтобы понять причину внезапной паузы, и лицо его обливается бордовым, еще больше краснея, хоть и казалось, что это невозможно. — Юджи? — Годжо первым нарушает молчание. — Мне было плохо без тебя, поэтому я часто прикасался к себе, — стыдливо объясняет Юджи, утопая в глубоком смущении. Годжо, довольный ответом, хихикает и наклоняется ещё ближе, чтобы ласково укусить Итадори за щеку, прежде чем снова удобно устроиться лицом в ямочке между плечом и шеей, уткнувшись в неё носом. — Тебе больше не придётся делать это самому, — это всё, что произносит Сатору, когда высовывает пальцы и тут же толкается ими обратно внутрь, выбивая из лёгких Юджи последний оставшийся кислород. Итадори раздвигает бёдра ещё шире, ноги его судорожно дрожат, когда пальцы снова и снова врезаются в ту самую нужную точку, сводящую его с ума. Мужчина приникает ртом к затвердевшему соску, пока его пальцы ни разу не сбились с чёткого ритма внутри Юджи. Язык обводит налившийся кровью бутон, игриво зажимая его между зубами. Член Сатору снова дергается. Подсаживаясь поближе, он с облегчением прижимает свой ноющий член к обнаженному мускулистому бедру, потираясь о него, чтобы хоть немного ослабить давление. Годжо стонет в пространство между их телами, разводя пальцы глубоко внутри, будто проверяя, достаточно ли хорошо он его подготовил. Итадори ощущается на его пальцах так божественно, что Годжо вот-вот изойдёт слюной. Пальцы Итадори давят на его плечи сильнее, и в этот момент он, кажется, искренне благодарен тому, что этот этаж больницы предоставлен лишь им двоим, стыдливо смущаясь от звуков, вырывающихся у него изо рта, что казались сейчас до неприличия громкими. — Ах, Сатору, пожалуйста, — снова просит Юджи, когда член, прижимающийся к его бедру, запульсировал сильнее. Хриплый смех Годжо, резонирующий на чувствительной коже Юджи, заставляет его чувствовать себя сейчас на вершине мира, потому что это один из тех звуков, которые он так любил. — Я понял, малыш, я тоже этого хочу. Мужчина слегка отодвигается назад, упрямо сдерживая болезненное шипение от дискомфорта в районе живота. Однако от взгляда Итадори не ускользает мимолетный прищур на лице Годжо. Юджи глубоко вздыхает, чтобы вернуть себе часть ускользающего, с каждой томительной минутой, самообладания. — Сатору, ложись поудобнее. Яркий красноречивый румянец на щеках Юджи, в сочетании с потом, сверкающим на его теле, заставляют член Годжо болезненно изнывать с новой силой. Спереди на ужасно неудобной больничной сорочке красноречиво воссияло влажное пятно. Сатору опускается на кровать, как ему было велено, непроизвольно испуская низкий болезненный стон, пока, наконец, не находит удобное для себя положение, а руки нетерпеливо быстро расстегивают, прилипшую к потному телу, мешающую ткань. Член Годжо был каменно твердым и блестел от смазки. Он совершает пару медленных движений ладонью, наблюдая за потемневшими от похоти глазами Юджи. Итадори движется навстречу ему, седлая его бедра, тут же потягиваясь рукой за спину, чтобы обхватить и направить в себя обжигающе горячий член, без раздумий медленно опускаясь на него. Юджи прикусывает нижнюю губу почти до крови, сосредоточившись на почти забытых, но таких неповторимых ощущениях. Ни одна его игрушка никогда бы не смогла сравниться с оригиналом. Опуская ладони на обнаженную крепкую грудь и без зазрения совести впиваясь ногтями в бледную кожу, он принимает член Сатору сантиметр за сантиметром, чувствуя, как сильно тот растягивает его внутренности. И правда, как же много времени прошло с тех пор, как они были связаны так тесно. Наконец, полностью насадившись на твердый член, Юджи дает себе небольшую передышку, чтобы привыкнуть. Даже если это и причиняло ему небольшой дискомфорт, он знал, что это было временно, он может и потерпеть ради Сатору. Годжо приходится сидеть смирно и сдерживаться, чтобы не протолкнуться в тугой жар, плотно и жарко обволакивающий его, буквально засасывающий его член внутрь. Длинные пальцы скользят по бедрам Итадори, крепко сжимая их, чтобы сдержать непреодолимое желание начать двигаться. — О, черт. Малыш, какой же ты тугой. Ногти Юджи впиваются глубже, когда он медленно приподнимается, на пробу, до тех пор, пока кончик члена чуть не выскальзывает из его входа, а затем снова опускается на него. Они застонали в унисон. Годжо сильнее сжимает пальцами бедра Итадори, пока сам Юджи падает лицом в изгиб его шеи, чтобы не заплакать от переполняющего его чувства наполненности. Юджи берёт медленный, неспешный темп, двигая бедрами вверх и вниз и упираясь коленями в матрас для большей устойчивости, обхватывая Сатору за шею вмиг ослабевшими руками, так крепко, чтобы быть как можно ближе к мужчине напротив. Скользкие от пота тела сливаются друг с другом в единой симфонии, когда Годжо ослабляет хватку на бедрах юноши, обхватывая его одной рукой за талию, а пальцы свободной запуская в коротко стриженные пряди волос, прижимая его теснее к своему бледному, но от этого не менее горячему телу. От этого движения бедра Юджи на мгновение сбились с ритма. Его член обильно истекал смазкой, скользящий между их животами. — Сатору, ты такой большой, — бормочет Юджи, ощущая как сумасшедше бьётся пульс на его шее. Годжо хихикает над невнятной речью Итадори, крепко обнимая его, и упираясь обеими ногами в кровать, чтобы, наконец, начать трахать Юджи, так, как нужно им обоим, в диком, животном темпе, несмотря на боль, которая не переставала напоминать о себе. Кровать издает громкие жалобные скрипы, но Юджи эффективно заглушает их своими сладкими стонами. Темп не снижается ни на миг, Сатору не прекращает отлаженно превращать Юджи в стонущее месиво, цепляющееся за него так крепко, словно от этого зависела их жизнь. — Малыш, ты принимаешь меня так хорошо, так идеально, только меня. Я так скучал по тебе, — стонет Годжо в мокрые от пота розовые волосы. Резкие толчки заставляют Итадори видеть звезды на внутренней стороне век, собственный член дико пульсирует в поисках долгожданной разрядки, прижимаясь к чужому твердому животу. Юджи не мог совладать с ритмом Сатору, как бы сильно он ни старался, он содрогался от каждого движения, а слезы водопадами стекали по его лицу прямиком на бледную кожу подставленного плеча. — Сатору, я так близко, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет Юджи, и Годжо снова хрипло смеется от вожделения. Не успевая среагировать, Юджи оказывается застигнутым врасплох и опрокинутым на спину. Воздух покидает его лёгкие, когда сильное тело возвышается над ним и вдавливает в матрас. Спина Итадори изгибается на постели, когда Годжо продолжает вгонять свой член в его тело с безжалостной скоростью. Чужое дыхание у его шеи сбивается, словно Годжо всё ещё сдерживает себя. Юджи не может думать ни о чём другом, пока в него непрерывно вонзается твердый, обжигающий его внутренности член. Всё, что он может себе позволить, это лишь хрипло стонать в ответ на каждое движение сильных бёдер, обхватывая ногами Годжо за талию, и притягивая того ближе к себе. — Еще рано, детка, — выдыхает Сатору сквозь собственные стоны, восторженно содрогаясь от лужицы смазки Юджи на своем животе. Он садится на корточки и закидывает ноги Итадори себе на плечи, блуждая глазами по его красивому лицу, на котором застыло самое развратное выражение из всех, что он видел. Слёзы окрасили всю поверхность его розовых щёк, заставляя член Годжо дергаться от дикого желания прямо внутри. Двигая бёдрами в идеальном направлении, член Годжо погружается в жаркую глубину, вызывая еще больше сладостных стонов. Ухватившись за бёдра Итадори, чтобы удержать его на месте, Сатору погружается под новым острым углом, начиная задавать сумасшедший темп. Юджи едва сдерживает желание закричать, его руки разрывали тонкий материал больничных простыней, а один особенно резкий толчок по простате чуть было ни заставил его почти выгнуть спину в идеальном мостике. — Сатору, пожалуйста, да, прямо здесь, не останавливайся! — Юджи умолял его о разрядке как никогда сладко. И Годжо всё-таки сдаётся, он и сам неумолимо близок к собственному оргазму. Он обхватил одной рукой член мальчишки, надрачивая его в такт своим быстрым и сильным толчкам, пока Юджи не обхватил его в крепких объятиях, а его тело не забилось в сладкой судороге, достигая своего пика. Годжо стонет следом, обмякая на крепком теле под собой, чувствуя, как тяжелая лавина наслаждения обрушивается на него, когда он, в конечном итоге, кончает. Он совершает еще несколько инертных толчков в погоне за удовольствием, прежде чем расслабляется, чтобы перевести сбившееся к черту дыхание. Юджи лежит неподвижно, глаза его широко открыты, но он всё ещё, очевидно, дезориентирован. Когда он приходит в себя, его туманный взгляд останавливается на блестящей от пота коже Сатору. Лицо его покрывает слабый послеоргазменный румянец, и он прямо сейчас выглядит так, будто, безусловно, возбудился бы снова, если бы был в состоянии это сделать. Когда их дыхание, наконец, приходит в норму, им обоим становится неудобно в том положении, в котором они находились, и только поэтому Годжо осторожно выскальзывает из его тела, заставляя Юджи жалобно заскулить. Сатору ложится рядом с ним. Руки непременно утягивают его в крепкие горячие объятия, зарываясь носом в мокрые от пота вишнёвые волосы. — У меня…не было возможности сказать тебе раньше. Я люблю тебя. Годжо замирает. По лицу Итадори вновь предательски расползается застенчивый румянец. — Это моя вина, что я не сказал тебе раньше, потому что я люблю тебя ещё сильнее. — произносит в ответ Годжо без капли сомнения, и с облегчением оставляя поцелуй на его макушке. Юджи на это лишь вздыхает и поворачивается к Сатору всем телом. — Возможно, сейчас не лучшее время говорить об этом, но когда ты спросил об остальных, я кое-что тебе не сказал, — в глазах Итадори промелькнули грусть в перемешку с неуверенностью. — Что именно? — Когда всё было сказано и сделано, нам удалось восстановить Тюремное Царство и суметь запечатать в нём Кендзяку. Однако суть не в этом. Тело Гето-сана всё ещё функционирует после уничтожения паразита, живущего внутри него всё это время. Когда он заканчивает объясняться, он ожидаемо подмечает, как пораженно затихает Годжо рядом. Итадори предпринимает попытку отстраниться, но Сатору замечает это раньше и притягивает его ещё ближе, ещё крепче, будто пытаясь впитать его в себя, если бы это было возможно. — А Мегуми? — Фушигуро всё ещё оправляется после нанесённого ущерба, он запер Сукуну в тени и запечатал его, — подводит итог Юджи и замолкает, практически не дыша. Годжо одобрительно мычит, уткнувшись в кожу на шее Итадори, словно о чём-то глубоко задумавшись. — Вы молодцы, ребята, я так вами горжусь, — шепот его был пропитан такой необъятной нежностью в этот самый момент, что у Итадори на глазах вновь наворачивались слезы. — У нас лучший учитель, — усмехается Юджи, губы его дрожат. Вокруг них всё затихает, но эта тишина не была удушающей, она была необходимой. Годжо продолжает осыпать короткими поцелуями все участки его кожи, до которых только может дотянуться. — Сатору, с возвращением Гето-сана в твою жизнь, для нас ведь ничего не изменится? Мужчина рядом с ним глубоко выдыхает, прикрывая глаза, чтобы вдохнуть запах Юджи полной грудью. — Хмм, нет. Знаешь, когда я чуть не умер… Я дал себе обещание отпустить ту часть моего прошлого, мешающую мне двигаться вперед, ради нас, ради себя самого, но самое главное — ради тебя, Юджи. Признание разливается теплом по обнаженной коже, и Юджи, наконец, улыбается. — Буду счастлив согласиться на твои условия, Сатору. Потому что, в конце концов, Юджи был для Сатору его будущим.