the blue tide pulling me under

Нигде — ни в литературе, ни в чьей-то истории — Сынмин не видел, чтобы влюблённость в лучшего друга описывалась как-либо, кроме суровой правды: опасной, пугающей и отравляющей. Сынмин предпринимает достойную уважения попытку прекратить именно то, о чём авторы и поэты предупреждали его на протяжении многих-многих лет. Это всё из-за того, что Хёнджин… ну, он Хёнджин. Притягательный и красивый, просто удар по каждому чувству Сынмина. Обычно он достаточно хорош в том, чтобы справляться с перипетиями и поворотами жизни, которые неизбежно находили его. У него хорошая, сбалансированная голова на плечах, и все с этим согласны. Так что, когда его грудь впервые сдавливает около Хёнджина, он это игнорирует. Потому что это Хёнджин, и, давайте согласимся, они все немного влюблены в него и в его выходки. Но это дружеское чувство, глубокая привязанность к кому-то настолько живому, что он затрагивает их жизни в лучшем смысле на постоянной основе. Это происходит, когда они в общежитии, смотрят какой-то рождественский фильм в середине декабря. Это общее занятие, все восемь из них расположились в гостиной в разных состояниях лежания. Тёплое бедро прижато к его собственному, а голова у него на коленях, пока они развалились на диване. Хёнджин сидит в кресле в другом конце комнаты весь скрюченный, прижав колени к груди. Он опять в толстовке Сынмина, кусает палочку мармелада, а глаза прикованы к телевизору. Сынмин не особо понимает, почему смотрит на него вместо фильма. Он говорит себе, что это из-за того, что шуршание упаковки мармелада в его руках слишком отвлекает, да и фильм в любом случае не такой уж интересный, так что, понятное дело, его глаза будут блуждать по комнате. Хёнджин, наоборот, полностью погружен в сюжет. Он не замечает внимания и откусывает закрученную палочку, и она окрашивает его губы красным. — Знаете, — внезапно говорит Хёнджин повседневным тоном. — может нам стоит купить настоящее рождественское дерево в следующем году. Ну, ёлку, — он копается в упаковке мармелада. — Типа, можно хранить и использовать её каждый год, к тому же я ставлю на то, что она будет пахнуть очень хорошо. Наступает момент тишины, пока все переваривают его слова, и затем, внезапно, семь голов поворачиваются в его сторону. Ну, технически шесть, потому что Сынмин уже смотрел. — Хёнджин, — говорит Джисон. — ты не можешь заново использовать настоящее ебучее рождественское дерево. Хёнджин смотрит на него, нахмурив брови. — Почему нет? — Потому что… — Чани-хён смотрит так, будто не может понять, серьёзен он или нет. — Потому что… это настоящее дерево? Хёнджин всё ещё в замешательстве, и Чонин выпускает небольшой смешок, потом Минхо смеётся, а Феликс упорно пытается не присоединиться к ним, но его лицо краснеет от сдерживания смеха и- — Прекратите ржать надо мной! Откуда мне, блять, было знать? Джисон еле дышит, когда его толкает ликующий Чанбин-хён. — Что за хуйню ты несёшь? Это должно быть очевидно. Хёнджин ёрзает на своем месте, его щёки краснеют. — Я думал, можно, типа, положить его в пакете в холодное место, и будет нормально- Это вызывает новую волну смеха, и теперь Хёнджин скулит и прячет лицо, и Сынмин не знает, что в этом такого особенного, но он чувствует прилив теплоты в груди и очень сильное желание запечатлеть эту картину в своём сознании до конца жизни. С розовыми щеками, в кофте Сынмина, с запутанными податливыми конечностями и- Сердце Сынмина подпрыгивает, и это так его шокирует, что он смотрит вниз на свои руки, задерживая дыхание. Его уши горят. Он позволяет себе целых двадцать секунд этого желания, прежде чем осознаёт, что да, он желает глупого мальчика на другом конце комнаты, и тогда он хватает это чувство за хвост и забрасывает в самый дальний закоулок сознания, захлопывая дверь, закрывая цепями и приставляя валун ко всему этому. Просто для сравнения. Всё в порядке. Кризис предотвращён. Никто, особенно Хёнджин, никогда не узнает. Он откидывается на подушки, пока издевательства продолжаются. Не такая уж и проблема. *** Только вот Сынмин в итоге отталкивает валун, снимает цепи и вновь распахивает дверь в глубокой ночи несколько раз подряд, просто чтобы вспомнить, как именно его толстовка сидела на теле Хёнджина. Чтобы вспомнить точный оттенок розового, который расцвёл на щеках Хёнджина, точную интонацию возмущённого голоса Хёнджина. Он представляет то, как пробирается сквозь воспоминания к изгибу щеки Хёнджина и прикладывает к ней руку. Представляет, как Хёнджин прильнул бы к прикосновению, как предложил бы ему сказать другим прекратить над ним издеваться, как его нижняя губа была бы выпячена и- Руки Сынмина дрожат под покровом ночи. А утром он делает вид, что всё так же, как и всегда. *** Со временем Сынмин задумывается, всегда ли они с Хёнджином были так… близки. Как например, лёгкие касания на плечах или на талии. Сплетённые лодыжки под кухонным столом. Его рука, тянущаяся к нему прежде, чем он успевает осознать, что он делает, и вопрос я всегда так делал? врезается в него со всей силы. Что-то такое обыденное становится чем-то завораживающим и пугающим. Сынмин не знает, почему это так пугает. Сынмин не знает, почему его руки действуют прежде, чем он успеет обдумать это действие. Сынмин не знает, но ему и не нужно, если он способен заставить себя вернуться к нормальной жизни, и это всё, что имеет значение. Накинуть на это всё вуаль удивительно просто. Потому что, если Сынмин достаточно сконцентрируется, в этом ничего такого и нет. Просто он и Хёнджин, лучшие друзья, какими они всегда были и будут. Он вцепляется в эту вуаль до белых костяшек каждый раз, когда чувствует подбородок Хёнджина на своём плече, хоть ваниль и роза кружат вокруг его чувств, как заманчивая фантазия, в которой он хочет потеряться. Он стискивает зубы. Держится за вуаль ещё крепче. *** И как же по-другому ощущается Хёнджин, даже несмотря на то, что он так же постоянен, как всегда. Как газированный напиток, как настоянная в шампанском клубника, как стакан холодной воды после того, как Сынмин провёл целый день под беспощадным солнцем. Осознание того, что кто-то такой знакомый принял новую форму в глубине его сознания, очень пугает. На самом деле нет. Глубокий вдох. Хёнджин такой же, как всегда. Глубокий выдох. Ничего не поменялось. Хёнджин – это Хёнджин, а Сынмин – это Сынмин. Они – это они, как и всегда было. *** Почему Хёнджин так крутится вокруг него? Они будто две планеты, попавшие в орбиты друг друга. Почему, когда Хёнджин входит в комнату, он в первую очередь ищет Сынмина? Почему, когда он его видит, это ощущается, будто он нашёл что-то, что очень долго и упорно искал? Каждый раз? Без исключений? Почему внимание Хёнджина заставляет волосы на его руках вставать дыбом ни с того ни с сего? Почему Сынмин хочет, чтобы Хёнджин продолжал смотреть? Сынмин закрывает глаза, отводит их в сторону и пытается (и терпит неудачу) собрать свои мысли на крепкий поводок. *** — Хён, — Чонин выглядывает из-за лирики перед собой. Его лицо стальное, а голос выдаёт его разочарование. — Прекрати трясти ногой. Пожалуйста. Ты шатаешь весь стол. Сынмин перестаёт качать коленом, и тут же делает извиняющееся лицо, когда стол визуально останавливается. Вообще, они должны были практиковаться, но очевидно, что мысли Сынмина где-то не здесь. — Прости, — бормочет он, опуская взгляд на свои бумаги. Он беспокоится, вопросы без ответов настойчиво скачут в его голове, сопровождаемые случайными, останавливающими сердце, воспоминаниями о Хёнджине, делающем обычные вещи, которые точно не подразумевают такой реакции. Как сейчас, например: сонный Хёнджин, заходящий в ванную однажды ночью, с мокрыми волосами, раскинутыми по лбу, незвано появляется в его сознании. Его колено бессознательно дёргается вверх и ударяет по столу. Он может почувствовать взгляд младшего, что не слишком помогает. — Я в порядке, Йенни. — Я ничего не говорил, — и пошёл он нахуй, этот мерзавец звучит самодовольно, — Хотя ты не то что бы убедительно звучишь. — Я в порядке, — повторяет Сынмин, и звучит так, будто он заверяет в этом больше себя, чем кого-либо другого. Чонин игнорирует его и откидывается на сиденье, делая глоток холодного кофе. — Ты хочешь об этом поговорить? И это стыдно, то, как Сынмин хватается за его слова и порывается спросить. — Хёнджин выглядит так, будто ведёт себя странно в последнее время? — Хёнджин-хён? — Чонин моргает, как будто не ожидал, что Сынмин спросит об этом. — Что? Нет. Я имею в виду, он всегда ведёт себя странно, но ничего нового. Он ведёт себя так, как всегда. — Около меня, — уточняет Сынмин. — Ты замечал, чтобы он вёл себя по-другому около меня? Взгляд Чонина переходит от недоумения до понимания к аккуратному безразличию. — М-м-м, ты думаешь, что да? Сынмин ненавидит, когда люди отвечают на его вопросы ещё большим количеством вопросов. Если бы он хотел пообсуждать свои мысли, он бы просто сделал это. Сейчас ему нужно, чтобы кто-то объективно оценил ситуацию. — Я-, — Сынмин ёрзает на стуле. Он внезапно чувствует неприятное тепло, и его собственная неловкость действует ему на нервы. — Да? Нет? — он хмурится, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я не знаю. Я спрашиваю, думаешь ли ты, что есть разница. Чонин смеётся над внезапно грубым тоном Сынмина. — Что ж, — его глаза сверкают, ямочки на щеках дают о себе знать. — Лично я? Нет, я совсем не думаю, что он ведёт себя по-другому около тебя. Я это и имел в виду, когда сказал, что он ведёт себя так же, как всегда. Лицо Сынмина, должно быть, покраснело, и он не то что бы хочет думать почему. Всё относительно этого разговора смущает, но он не может остановить себя, чтобы не спросить. — Тогда почему это так по-другому ощущается? Чонин беспечно пожимает плечами. — Он всегда странный, когда это касается тебя, хён, — легко говорит он. — Может, ты просто только сейчас заметил. Сынмин не знает, что это значит. Они пристально смотрят друг на друга в тишине несколько секунд. Затем Сынмин кивает и тянет листы на себя, включаясь в задание несмотря на то, что чувствует себя сбитым с толку больше, чем когда-либо. *** Шёпот в темноте. – Эй, Сынмини. Сынмин уже смотрит в его направлении, даже когда в их комнате кромешная тьма. Почему он постоянно смотрит? — М? — Могу я задать тебе вопрос? — Ты только что это сделал. Хёнджин внезапно смеётся. — Я серьёзно! — и Сынмин чувствует, что его губы расплываются в довольной улыбке, перед тем как он выпускает мягкий смешок. — Ладно, ладно! Какой? Хёнджин отвечает не сразу, его смех затихает тёплыми всплесками. Он ворочается в постели, наполняя комнату шуршанием одеяла. — Это немного… странный вопрос, — признаёт он, его голос опять нежен. Сынмин ещё глубже заползает в кровать. Он знает эту интонацию. Они будут говорить какое-то время. — Я слушаю. Он почти может представить складку на лбу Хёнджина. — Если ты бы мог вернуться в прошлое и… и изменить нас… типа, нашу дружбу… ты бы вернулся? Сынмин несколько раз моргает в темноте. Внезапно, в его груди слишком тесно. — Что ты имеешь в виду? — Типа, то, что мы делали друг с другом или… или говорили друг другу… — голос Хёнджина едва слышен. — То, что мы теперь значим друг для друга… ты бы изменил что-то из этого? В этом вопросе есть что-то, что заставляет Сынмина почувствовать, что он на минном поле. Дай неверный ответ, ступи в неверном направлении, и он мертвец. Он облизывает губы. Что ему ответить? Воздух между ними внезапно напряжённый и тяжёлый. Вцепиться в вуаль, приставить это чувство к ноге, использовать вес тела, чтобы удержаться. — А ты? — Эй! —цокает Хёнджин языком, и Сынмин едва может видеть край его головы, выглядывающий из-за подушки, скорее всего, чтобы кинуть злой взгляд в его направлении. — Я первый тебя спросил, Ким Сынмин! Ким Сынмин. Это просто его имя. Ничего необычного. Всё в порядке. Он немного паникует внутри, думая над возможным ответом, а потом он паникует из-за того, почему он паникует; потому что он не должен, это нормально для Хёнджина, для них, говорить о гипотетических вещах. — Н-ну, — он прочищает горло. Делает глубокий вдох. Очищает мысли. — Нет, я так не думаю, — он теребит нити на одеяле. — То, что мы говорили друг другу и то, что мы сделали вместе… это сделало нас нами. И мне… мне нравимся мы. Я бы ни на что нас не променял, — и потом, потому что он чувствует, что чем дольше он говорит, тем сильнее себя закапывает, он добавляет. — Что насчёт тебя? На несколько секунд всё, что Сынмин может слышать, – это его собственное сердцебиение. А дальше — Я бы хотел большего, — шепчет Хёнджин. У Сынмина перехватывает дыхание, и такое ощущение, что – чем бы это ни являлось – оно достигло своего пика, его нога наступает на мину, и- Хёнджин порывается объяснить. — То есть, мы могли бы хорошо повеселиться, знаешь? Я бы хотел, чтобы у нас было больше времени, чтобы веселиться. Больше времени, чтобы поговорить о странных сценариях вместе в общежитии и… и быть нами, — он снова смеётся, но в этот раз чувствуется какое-то напряжение. — Понимаешь? — Ага, — глупо говорит Сынмин, несмотря на то, что он не понимает, не может даже позволить себе начать размышлять о том, что значит этот разговор. — Больше времени, чтобы быть нами. — Ага. Нами. Сынмин кивает в темноте. — Лучшими друзьями. — Лучшими друзьями, — соглашается Хёнджин шёпотом, и на этом всё. «Спокойной ночи» прошёптаны, и энергия, которая потрескивала между ними, рассеивается так же быстро, как возникла. Хёнджин отворачивается лицом к стене, и Сынмин делает то же самое. Он ожидал разговора подлиннее, но по его венам растекается облегчение, когда он заканчивается. Хотя сильнее этого, и так же поразительно, разочарование от чего-то, что будто прошло сквозь его пальцы, а он даже не осознал этого. *** Он чувствовал себя ободранным до мяса. Ярко-красным и мягким, как открытая кожа после того, как ты споткнулся и проехался коленом по асфальту. Так, будто его поставили на сцену под свет софитов с аудиторией перед ним, и ему нужно жонглировать для них, но он не знает, как, блять, жонглировать, и вместо этого разбрасывает всё вокруг, повсюду. Кажется, надёжность, которая когда-то была в нём, теперь отсутствует. Ни из-за чего из этого Сынмин не чувствует себя спокойным или сдержанным. Он как оголённый провод. Земля — одна большая мина. Он пытается собрать стеклянные шарики, случайно выпавшие из велюрового мешочка, пока они не разлетятся сразу по всем сторонам. Хёнджин такой же. Нога, которая падает на него и сбивает его с толку. Друг, который ждёт, пока он встанет на четвереньки, с бусинами пота, стекающими по шее, чтобы найти то, что он потерял. Всё должно быть таким же, каким было, но ничто не чувствуется так же. Хотя Хёнджин относится к нему, как и всегда. Говорит с ним голосом слаще мёда. Ворует его одежду. Он касается кончиками пальцев, лёгкими, как пёрышко, пульса на запястье Сынмина, когда хочет его внимания. Прижимает своё бедро к бедру Сынмина, когда они сидят рядом, приклеившись к нему так, как он никогда раньше не замечал. Смотрит на него с изогнутой губой всякий раз, как Сынмин заметно ослабевает, нежно перебирая его волосы, и шепчет: — Мой глупенький Сынмини, — перед тем как продолжить, будто ничего не произошло. Единственное отличие в том, что, когда Сынмин выскальзывает из комнаты, чтобы собрать себя воедино, он думает, что горит от всего этого. Загорается, как факел, в изящных руках Хёнджина. Он задумывается, может ли Хёнджин это видеть. Он надеется, что да, а потом желает, чтобы эта мысль исчезла. *** Забавно то, что иногда Сынмин прогибается под растущим давлением в груди. Пока оно есть, Сынмин чувствует себя наполненным чем-то, болтающимся вне зоны его досягаемости, и, если он не ослабит чувства, он действительно думает, что может воспламениться. Что за мучительная жизнь. Он ненавидит это, но не может насытиться. Хёнджин даже не делает ничего, кроме того, чтобы просто находится в одном с ним пространстве. Он рисует в тёмном уголке их общежития, прямо перед окном, пока Сынмин терпит неудачу в том, чтобы удержать внимание на книге, которую он забросил в последнее время. Всё это невыносимо. Вечерний свет, который проливается через окно и окрашивает Хёнджина в золото. Огненный ореол волос вокруг его головы. Немного мешковатая футболка, в которой он сидит (опять Сынмина, потому что их гардероб становится неразличимым в последнее время). Мазки краски на его костяшках и выступающей кости запястья. Сынмин чувствует, что сходит с ума. Хочет встать на колени перед тем, что бы не существовало там, наверху, и молить, чтобы его странные страдания побыстрее устранились сами по себе. Хочет молить, чтобы Хёнджин оставил свои краски и кисточки, ради того, чтобы вместо этого повернуть взгляд на него. Хочет почувствовать его взгляд, бегающий по коже. Он хочет почувствовать, что горит. Большую часть времени его мольбы уходят в пустоту, такую же заброшенную, как его книга. Хотя в редкие дни, как сегодня, например, Хёнджин громко вздыхает, сбрасывает наушники с головы с неодобрительно поджатыми губами, и Сынмину даже не приходится ничего делать. В редкие дни, как сегодня, он поймает взгляд Сынмина и укажет на холст, будто говоря ты можешь поверить в это дерьмо? и Сынмин притворится, будто он не вырезал изображение освещённого солнцем Хёнджина на обратной стороне век. — Застрял или чего? — Скорее как застрял на всём, — ворчит Хёнджин, поднимая ногу на стул так, что он может упереться подбородком в колено. — Я хочу порисовать, но ничего не приходит в голову. Сынмин закрывает книгу гораздо быстрее, чем стоило бы, откладывая её в сторону. — Может, тебе нужна смена обстановки? — и затем, потому что иногда он не хочет думать о своих действиях, он говорит. — Хочешь прогуляться? Мы можем взять чего-нибудь горячего попить. Увидеть Хёнджина засветившимся и слезающим со стула достаточно, для того, чтобы заставить Сынмина чувствовать, будто он что-то выиграл. Будто он сделал что-то правильно. Так что они одеваются, и футболка, которую он надевает пахнет Хёнджином несмотря на то, что она его, и возможно его запах и правда немного отравляет, потому что, когда он исполняет каждый запрос Хёнджина и платит за них, хоть другой и против, он подмигивает ему, что, он надеется, воспримется, как игра, и говорит. — Всё для моего художника. И, о, румянец, который окрашивает щёки Хёнджина, пока они ждут своего заказа? Сынмин сохранит его в памяти. *** С приближением их камбека, Хёнджин становится более отвлекающим, постоянно. Когда он пересекает комнату, глаза Сынмина следят. Комнаты холоднее, когда его нет рядом и слишком жаркие, когда он есть. Танцевальные практики особенно сводят с ума, потому что это единственное место, помимо холста, где Хёнджин становится совершенно другим. Серьёзным и сосредоточенным на хореографии, с каплями пота, стекающими вниз по его горлу. Это изменение характера идёт прямо в бесчувственные части его мозга. Сынмин остаётся в студии, пока остальные собираются, чтобы пойти своими отдельными путями сегодня, прикованный к наблюдению за Хёнджином по множеству разных причин. Чтобы убедиться, что он не переусердствует, чтобы убедиться, что он возьмёт перерыв, чтобы немного бесстыдно смотреть на каждое отточенное движение его конечностей, каждый взмах бёдер. Хёнджин не щадит себя, прогоняя одни и те же пять секунд их заглавки снова и снова, пока он не будет безупречен. Как минимум, он уже выглядит безупречным для Сынмина. Хёнджин определённо думает иначе, судя по тому, как из горла вырывается скрип после последнего прогона. Он падает на колени, а затем грохается на спину, тяжело дыша. — Хёнджини, — удивлённо окликает его Сынмин. — Передохни. — Мне… нужно… мне нужно сделать это правильно- Сынмин шикает на него и встаёт, чтобы взять бутылку холодной воды из мини-холодильника у двери, направляясь к нему. — Это достаточно хорошо на данный момент, — Он присаживается у измотанного тела Хёнджина, и голова Хёнджина заваливается набок, чтобы надуться ему. Сынмин хочет сжать его щёки, но он сдерживается и делает следующие в списке подходящих вещей. Хёнджин шипит и уклоняется от холодной бутылки воды, которая касается его щеки. Он устало смотрит с недовольством, но выхватывает бутылку из его рук и заставляет себя открыть крышку. — Я хочу, чтобы было лучше. Сынмин издаёт понимающий звук, отодвигаясь, чтобы создать свободное пространство. Будет нечестно обвинять его, особенно когда он очевидно застревает на одном и том же месте. Но логически, выжимать из себя все силы на таком раннем этапе подготовки, только чтобы достичь того уровня идеала, который он признал достойным в своей голове, было так же не лучшей идеей. — У нас ещё три месяца до камбека, — поясняет он. — Учитывая всё, я думаю ты уже бежишь вперёд паровоза. Хёнджина издаёт неопределённый звук, когда делает глоток. Сынмин более сосредоточен, чем должен, смотря на то, как его кадык дёргается с этим движением. — Я не знаю, — в итоге выдыхает он, вытирая пот с брови. — Иногда я чувствую, что не могу остановится, если у меня не получится идеально. Просто мысль об этом выводит меня из себя. — Я понимаю. Но в чём смысл рисковать получить травму из-за того, на что у тебя ещё есть время? Причинение себе боли не заставит тебя выступать лучше. Это затыкает Хёнджина. Он проводит кончиком пальца по горлышку бутылки. Сынмин проводит это движение взглядом. Сынмин оглядывается на часы на стене. — Я даю тебе ещё тридцать минут, но потом мы уходим. Я голодный, а ты слишком затянул с этим. Он встаёт обратно на ноги, делая несколько шагов к дивану. — Ты можешь просто уйти, знаешь, — фыркает Хёнджин, выглядя, как груда костей, когда с трудом поднимается на ноги. — Ты не обязан ждать здесь. Сынмин кидает ему взгляд, говорящий ты же знаешь меня, через плечо. Они оба улыбаются. Он сияет на своём месте в углу студии всё время, пока они не уходят. *** Хёнджин хочет вздремнуть. С ним. В его кровати. Он раздражающе спокоен по поводу всего этого испытания, пока ворочается и трётся об Сынмина, пытаясь лечь поудобнее. Сынмин чувствует, что умирает. Запах Хёнджина повсюду, и он невольно задумывается, продолжат ли его простыни напоминать ему об этом, пока он не отправит их в стирку. — Сынмин, певец мой, — фырчит Хёнджин, и уши Сынмина краснеют ещё сильнее, чем уже были, от прозвища. — Почему ты так напряжён сейчас? — он тыкает его пальцем в бок. — Подвинься ты, бревно. — Это моя кровать, — напоминает ему Сынмин, бурча, но делает так, как тот сказал, прижимаясь боком к стене. — Да, я знаю, — отвечает Хёнджин, закатывая глаза. — Я очень, очень хорошо это осознаю, — его щёки розовые, настолько слегка, что это может быть просто воображением Сынмина. Он переворачивается на спину с громким выдохом и пялится на потолок, барабаня пальцами по груди. Между ними совсем небольшое пространство, намеренно оставленное Сынмином. Он не думает, что смог бы выжить, если бы они касались, кожей к коже. Пиздец, думает он, потому что действительно, что ещё может описать сразу весь хаос внутри него сейчас? Пиздец. — Я могу пойти в свою кровать, — внезапно выпаливает Хёнджин, поворачивая голову, и алый цвет его щёк намного более заметен сейчас. — Е-если это перебор. Я не хочу, чтобы- — Нет, — отчаяние в его голосе удивляет их обоих. — Нет, пожалуйста, я-, — он сглатывает и устремляет взгляд в потолок. — Останься. Я хочу, чтобы ты остался. — О, — выдыхает Хёнджин. — О. Хорошо. Да, я могу остаться, — он смотрит в сторону, и Сынмин ловит взглядом горящее ухо. — Спасибо. Сынмин закусывает губу, наэлектризованный с головы до пят. — Не парься. Они молчат несколько секунд, что даёт Сынмину шанс обдумать, что вообще происходит. Тепло от тела Хёнджина достигает его, уговаривая подвинуться ближе. Комната в полумраке, жалюзи опущены, преграждая полуденное солнце. — Ты можешь расслабиться, знаешь, — шепчет Хёнджин. — Это просто я. Верно. Просто Хёнджин. Мышцы Сынмина разжимаются сами по себе, как только тыльная сторона ладони Хёнджина проходится по его костяшкам. В редкий момент решимости, Сынмин переплетает их пальцы. Руки Хёнджина холоднее его, но быстро нагреваются под прикосновением. Сынмин пробегается большим пальцем по впадинам и выпуклостям его костяшек. Хёнджин укладывается щекой на плечо Сынмина. — Это нормально? — его голос приглушён, как будто что-то между ними может разрушиться, если он будет говорить хоть немного громче. Сынмин кивает, не доверяя своим словам. — Ты можешь, э, — он облизывает губы. — Ты можешь подвинуться ближе. Если хочешь. Давление на его боку усиливается, когда Хёнджин придвигается немного ближе, так, что они касаются плечами. Сынмин зажмуривает глаза и делает глубокий вдох. Сладкая ваниль и роза Хёнджина переполняют каждое из его чувств. — Ты так хорошо пахнешь, — слова вылетают из его рта, прежде чем он успевает их остановить. — Это очень отвлекает. Хёнджин посмеивается себе под нос — Ты имеешь в виду, я отвлекаю? Сынмин внезапно осознает намёк, скрытый за его словами, и загорается глубоким рубиновым красным. Его тело приходит в движение, но Хёнджин удерживает его на месте, сжимая хватку на руке. — Ты тоже отвлекаешь, — продолжает он, бесстыдно, беспощадно. — И ты тоже хорошо пахнешь. Почему, ты думаешь, я так часто ношу твои толстовки? — он утыкается носом в плечо Сынмина и делает глубокий вдох. — Ты пахнешь, как сосна. Как горы. — Сынмин может чувствовать искры, спускающиеся к пальцам его ног. Пиздец, пиздец, пиздец. Хёнджин усмехается. — Мой глупенький Сынмини, — он зарывается в одеяло. — Разбуди меня, как встанешь, хорошо? *** Порыв эмоций, который он чувствует около Хёнджина, оставляет его без дыхания, дезориентирует. Они касаются бёдрами, теперь он это видит. Они всегда касались друг друга. Они всегда были нежны друг с другом. Сынмин всегда к нему тянулся. Сейчас они заряжены, как два атома, ускоряющиеся навстречу столкновению. Или, может, он хочет так думать. Потому что, может, то, что Хёнджин предпочитает забираться в его кровать, чтобы вздремнуть, а не оставаться в своей, ничего не значит. Может, то, что иногда Сынмин просыпается, а Хёнджин уже наблюдает за ним с горящими глазами и нежной улыбкой на лице, лёжа на его груди и положив пальцы на сердце Сынмина, чтобы подпереть его подбородок, ничего не значит. Может, то, что он улыбается шире, когда чувствует, что его сердцебиение ускоряется, ничего не значит. Может то, что иногда Хёнджин остаётся в его кровати немного дольше, засыпает на ночь и позволяет Сынмину прижиматься к его спине вплоть до раннего утра, совершенно ничего не значит. Промыть и повторить. Как зависимость, от которой они отказываются избавляться. — Твоя кожа такая нежная, — выпаливает Сынмин однажды ночью, потираясь своей ногой о мягкую часть голени Хёнджина, а затем вздрагивает от своей прямоты. Серьёзно, куда девается его приличие, когда она вместе? Спать в одной кровати сложно, так как Сынмину нужно держать в узде свои импульсивные мысли, когда они сплетены вместе, но в то же время просто в том смысле, что иметь Хёнджина так близко к себе просто чувствуется правильным. — Спасибо, — хихикает Хёнджин, звук вибрирует в его груди, на которой отдыхает голова Хёнджина. — Мне приятно, что ты заметил, — он берёт одну из рук Сынмина и скользит ей себе под кофту. — Видишь? Тут она мягче. В его голове ни одной чёртовой мысли. Даже ни одного ебучего намёка на неё. Живот Хёнджина и правда мягче. Он не знает, что ему, блять, делать с этой информацией теперь, когда его руки разбросаны по нему. Он чувствует, как живот поднимается, когда Хёнджин дышит. Хёнджин гладит его руку, но всё равно оставляет её там. Сынмин двигает пальцами по полотну шёлково-мягкой кожи. Он не может не сделать этого, не когда Хёнджин так мило предлагает ему себя. Он может почувствовать, как дыхание Хёнджина прерывается, совсем немного, и, когда Сынмин поднимает взгляд на его лицо, он встречается с круглыми, оленьими глазами. Ты специально это делаешь? Спрашивает Сынмин молча. — Возможно, — шепчет Хёнджин. А, так он говорил вслух. Ему должно быть более стыдно, ему стоит отдёрнуть руку и извиниться, но с чего бы ему это делать? Хёнджин, очевидно, хочет этого. Сынмин делает дёрганый вдох. Хёнджин наносит смертельный удар. Его голос мягкий и такой красивый. Всё в нём мягкое и красивое, когда они наедине. — Твои руки так хорошо ощущаются на мне. Звук, который вырывается из горла Сынмина выдаёт его, когда он притягивает Хёнджина ближе, так, что они прижимаются друг к другу. Руки Хёнджина на автомате перемещаются на его шею, его нос врезается в изгиб шеи Сынмина, будто он только и ждал шанса обернуться вокруг него. Сынмин даёт ему то, чего он хочет, и пробегается руками по всей длине позвоночника Хёнджина, ощущая каждую впадину и выпуклость плотной мышцы, изящной и сильной от часов изнурительных танцевальных практик, пока они не засыпают в смеси розы и сосны. *** Чонин смотрит на него с другого конца стола, брови нахмурены. Он нюхает воздух. — Почему ты пахнешь, как Хёнджин-хён? — А? — Сынмин чуть не роняет ручку от удивления. — Что? Нет. Но Чонин уже приближается, хватает руку Сынмина, поднимая её к носу, делает глубокий вдох прежде, чем Сынмин сможет уйти. Он отпускает его руку в ужасе. — Да! Знаешь, когда Хёнджин-хён прошёл мимо меня, и я учуял твой одеколон, даже несмотря на то, что он был в своей одежде, я проигнорировал это и подумал, что это просто моё воображение, но это не оно и- — Это оно, — щёки Сынмина загораются, когда он тянет руку обратно и прижимает её к груди. — Ты выдумываешь. — Я не должен быть удивлён, — продолжает Чонин, раздражённо выдыхая. — Вы, ребята, такие прилипчивые с недавних пор, это безумие. — Мы делим одну комнату, Чонин, — спорит Сынмин. — Это, типа, нормально, что мы начнём пахнуть друг другом. И мы не прилипчивые! — Я делю комнату с Феликс-хёном и наши вещи никогда не пахнут одинаково, — Чонин скрещивает руки, изгибая бровь. Сынмин сразу закрывает рот, не зная, как это отрицать. — К тому же, откуда тебе знать, что вы с Хёнджин-хёном прилипчивые? Ты даже не знаешь, что- — Заткнись! — Сынмин закрывает уши, не желая слышать остальную часть этого предложения. — Возвращайся к своим партиям! — Я просто говорю-! *** Сынмину стоило ожидать, что один из них рано или поздно переступит невидимую черту. Такое потакание прикосновениям всегда оставляет их желать большего, даже если они об этом не говорят. Хотя он не знает, почему удивлён тем, что именно Хёнджин первым пересекает черту. Хёнджин всегда был храбрее из них двоих. Но может и Сынмин тоже, когда он ломал, ломал, ломал себя, чтобы проследить за линиями Хёнджина под ним, купающегося в лунном свете в его постели. Они одеты, но гладкая часть живота Хёнджина открыта, его футболка (футболка Сынмина) приподнялась, пока руки Сынмина исследовали то, что под ней. Расстояние между ними шириной с галактики, но головокружительно мало в то же время. Видеть Хёнджина, так распластанного под ним, заставляет вены под его кожей так опасно пульсировать эмоциями, что Сынмин почти отстраняется. Но он этого не делает. Он не хочет быть тем, кто сбежит первым, не когда его руки выглядят на коже Хёнджина так, будто они были созданы для этого. Что мы делаем? хочет он спросить, зачарованный тем, как дыхание Хёнджина сбивается под ним. Просто от его прикосновения, полностью одетого. Не сделав ничего, и в то же время всё. Что мы делаем? Воздух вокруг них ощущается тяжёлым, но не в давящем смысле. Сынмин чувствует мурашки на руках и наблюдает, как кожа Хёнджина отвечает на внимание, которое он ему даёт. Чувствует, как кровь пульсирует в его голове. — Сынмин, — настойчиво шепчет Хёнджин. Глаза Сынмина поднимаются. — М? Внезапно, Хёнджин выглядит отчаянным и неуверенным одновременно, его нижняя губа зажата между зубов, а его щёки горят. Сердце Сынмина колотится за рёбрами. — Я могу тебя поцеловать? — его голос едва слышен, и вот, черта пересечена и Сынмин бросается в неизвестность. Сынмин горит. Разве Хёнджин не видит пламя на его коже? Всё, что он может сделать, это кивнуть, может настолько же отчаянно, и внезапно мягкие ладони оказываются по обе стороны от головы, притягивая его вниз. Хёнджин даёт ему целую секунды, чтобы передумать, и, когда он не двигается, сокращает дистанцию между ними, и это всё, чего Сынмин когда-либо желал и даже больше. Его губы мягче, чем он думал, и он может ощутить вкус его клубничного бальзама для губ; и он пахнет Хёнджином повсюду; и он думает, что, если бы он мог закупорить этот момент в бутылку, он бы пил из неё снова и снова, чтобы просто не забывать это чувство. Он целовался раньше, когда был младше и ещё не стал трейни, но ничто не шло ни в какое сравнение с этим. Потому что вот в чём дело. Хёнджин растворяется в поцелуе, как будто он ждал его слишком долго. Может так и есть. Сынмин знает, что он сам в этом уже на протяжении месяцев. Губы нерешительные, мягкие и любопытные, перед тем как он толкается вперёд, притягивая Сынмин невозможно ближе. Дыхание Сынмина сбилось, всё выдаёт его желание. Он прекрасно осознаёт всё, что происходит на его коже: трясущиеся руки Хёнджина, жар во рту, талию Хёнджина под его собственными ладонями, горящую и мягкую. Мир перестраивается за закрытыми веками Сынмина с каждым сахарным вздохом, который он осознаёт. Планеты в его мозгу сталкиваются, когда он легкомысленно отстраняется, чтобы можно было вдохнуть, а Хёнджин скулит от потери контакта. Сынмин мягко шикает на него, потому что стены тонкие, а в их общежитии ещё шесть человек, которые могут зайти в любой момент. Хёнджин извивается, но не очень долго, как раз достаточно для того, чтобы Сынмин прижался открытым ртом к его шее и совсем немного втянул кожу. Руки Хёнджина упали на его плечи, и он резко вздохнул, всё его тело склонилось в сторону Сынмина, и этого достаточно, чтобы подтолкнуть его дальше, чтобы сделать больше. Чтобы провести губами по ключице Хёнджина, криво обнажая вырез его футболки. — Сынмин, — выдыхает Хёнджин, и Сынмин может сказать, что он пытается быть тихим. Его тяжёлые руки покоятся у него на плечах, расчёсывая волосы. — Не останавливайся. Пожалуйста. Так что он не останавливается. Он перекидывает полуобнажённую ногу через своё бедро так, что может прижаться ближе, пока между ними совсем не остаётся пространства. Пока он не думает, что огонь внутри него уже касается мальчика под ним, поджигает его тоже. Наслаждение приходит в форме тепла, лижущего его конечности. Он видит это сейчас, и неважно, насколько сильно он пытается накрыть их занавесом, правда всё равно просвечивает сквозь трещины. Скажи это, уговаривает он себя, когда Хёнджин садится и переворачивает их так, что его бёдра зажали ноги Сынмина, продвигаясь вперёд со сбивающимся дыханием, срывающимся с его губ. Сынмин видит звёзды в глазах, тихое ругательство вырывается из его рта, и когда он открывает глаза, Хёнджин выглядит так, будто он готов сжечь всю комнату дотла. Просто признай это. *** Всё ещё касаются бёдрами перед всеми. Всё ещё близки. Всё ещё лучшие друзья. В течение дня, около своих остальных друзей, легко задвинуть всё в дальний уголок сознания, где это не переполняет его. Комфорт в чём-то знакомом и изученном, или чем бы это ни было. Сынмин знает, как играть свою роль; он делал это все годы, что они знали друг друга. И, может быть, это к лучшему. Им нужно готовиться к камбеку, учить хореографию и заниматься вокалом в двойном объёме. Сынмин заваливает себя практиками и занятиями. Никто не винит его за желание заниматься больше в последнее время, так что, если он уходит до того, как другие просыпаются, и возвращается обратно поздно ночью, его хёны вздыхают, переживая в хорошем смысле, но в остальном, его оставляют в покое. Первое, что он видит, когда просыпается, – это Хёнджин; всё ещё закутанный в своём одеяле, а иногда, в одеяле Сынмина. Даёт себе возможность просто насладиться нахождением с ним. И затем встаёт, чтобы собраться для предстоящего дня, покидает общежитие и не возвращается по полуночи. Хёнджин приходит позже, чем он, и, когда он вваливается в общежитие после шести долгих часов танцев с полотенцем на голове и свежими волосами, раскиданными по футболке, Сынмин подглядывает за ним из-за прикрытых глаз. Каждую ночь он наблюдает, как Хёнджин сомневается у края своей кровати, как он хочет сделать несколько шагов назад, к Сынмину. Он медленно повернётся, просто чтобы проверить его, и Сынмин закроет глаза, притворившись спящим, пока он полностью не развернулся. Затем матрас прогибается, когда Хёнджин проскальзывает прямо вплотную к нему, выдыхая с облегчением, когда наконец устроится. Сынмин проведёт остаток ночи в сознании, мечтая: о Хёнджине, о них и обо всём, что они делают в темноте. *** Они не говорят об этом. Ему стоило бы этого ожидать, но это не мешает ему быть ему немного разочарованным этим. Хёнджин ведёт себя так, как всегда; как заманчивый маяк в центре тёмной вселенной. Он дразнит Сынмина, ловит каждое его слово и продолжает всё время поддерживать с ним связь. Они и близки, и далеки в одно и то же время – головокружительная комбинация, которая заставляет Сынмина шататься. Заставляет его вспомнить границы, которые они преодолели в своих отношениях. Чувство Хёнджина, прижимающегося к нему, его бёдер, приподнимающихся в ответ, ищущих наслаждения. Все из самых неудобных моментов. На уроках вокала. На танцевальных практиках. В студии. Когда он делает кофе, когда они все вместе смотрят очередной фильм. Хёнджин здесь, на обратной стороне его век, выгибается в лунном свете или льнёт к его телу, холодный металл его ожерелья Versace целует его обнажённую грудь. Если бы не то, что они раздевают друг друга каждую ночь, с бродящими руками, кожей, покрытой мурашками, тёмно-фиолетовыми дорожками поцелуев, Сынмин бы безоговорочно поверил в то, что это просто настойчивая фантазия, прилипшая к нему, как вторая кожа. Хотя чаще всего, Хёнджин – тот, кто закрывает дверь их комнаты в конце дня. Всё, что Сынмин может сделать – это ждать его, нервно дыша, глубоко размышляя, позволит ли Хёнджин дышать ему сегодня ночью, и отчаянно надеясь, что это не тот случай. Он не убегает от правды. Не совсем. Он просто делает то, что должен, потому что, если он слишком зациклится на этом, он думает, что его мозг может начать вытекать из ушей. Хёнджин также продолжает жить в одежде Сынмина. Будь то его футболки, его толстовки или его любимый шерстяной шарф – вещи Сынмина продолжают появлятся в его шкафу, и Хёнджин уже даже не беспокоится о том, чтобы скрыть это. И Сынмин, так и быть, не то что бы против. Он никогда не признает, но это оказывает на его сознание невыразимое воздействие. Каждый раз, как он моргает, он видит Хёнджина под собой, в своих футболке и шортах, с синяками на губах от бесчисленных поцелуев под его одеялом. Но маленькая ласка будто знала, что Сынмин обожает это, так что он старается сделать это действие обязательным пунктом и выполнять его так часто, как он может. Особенно когда они около остальных (Чонин бросает на Сынмина многозначительный взгляд каждый раз, когда голова того следит за шагами Хёнджина по комнате). Хёнджин снова заточил себя в танцевальной студии, и по удивительному совпадению любимая толстовка Сынмина тоже пропала. Сынмин знает, что Хёнджин никогда не занимается в его одежде, просто надевает по пути в студию и обратно, но он действительно хотел надеть эту толстовку сегодня, и это немного нечестно, что ему приходится бороться за права на свой собственный гардероб. Он роется в ящиках Хёнджина, пробираясь сквозь скомканные кучки, перед тем, как пройти к шкафу. Вешалки перетаскиваются влево и вправо, пока он просматривает всё, что видит, в итоге снимая выглаженную толстовку. Сынмин, возможно, совершенно ничего не может сделать, когда видит Хёнджина в своей одежде, но это не значит, что он не будет выбивать клин клином. Он натягивает толстовку через голову и хватает сумку на пути из комнаты, кидая взгляд на часы, чтобы убедиться в том, что да, копание в части комнаты его соседа выбило его из графика на несколько минут. Он идёт по общежитию, проходя мимо Чанбин-хёна, который оглядывается и давится своим протеиновым коктейлем. Он смотрит на толстовку. — Чуваки, вы двое типа- — Я иду на урок вокала, — перебивает Сынмин, залезая в кроссовки. — До встречи, хён. Он не ждёт, пока тот ответит, выскальзывая из общежития и закрывая за собой дверь с мягким щелчком. *** Он сосредотачивается на занятии целых два часа, и когда преподаватель покидает здание компании, Сынмин остаётся, чтобы ещё немного попрактиковаться. Обычно они с Чонином тренируют свои партии вместе, отслеживая друг друга и обмениваясь предложениями. Но у Чонина сегодня своё расписание, что означает, что Сынмин поёт в пустоту. Против чего он не возражает. На самом деле, это хорошая смена темпа. Тишина хороша для него и его скомканного мозга. Он практикуется, пока горло не начинает немного першить, что является его сигналом того, что стоит передохнуть. Он залезает в телефон и делает глоток воды, когда замечает непрочитанное сообщение от Хёнджина, отправленное около двадцати минут назад. хван хёнджини чанбини-хён сказал, что ты уже долго занимаешься. оставайся там, я принесу перекусить У Сынмина не хватает времени ответить, потому что в те несколько секунд, что он читал сообщение, слышится стук в дверь, и внезапно комната наполнена Хван Хёнджином, с розовыми, покусанными холодом щеками. Сынмин чувствует, что внезапно взбодрился. — Я только увидел твоё сообщение! — Он замечает на пакет в одной руке Хёнджина и кофе в другой. — Спасибо за закуски, тебе не нужно было. — Я хотел, — просто отвечает он, ставя еду на угол стола, чтобы Сынмин жадно принялся за неё. — Я купил твои любимые из пекарни. У них закончились шоколадные круассаны, которые тебе нравятся, но-, — он внезапно останавливается посреди мысли. — Это… — Хм? — Сынмин поднимает подборок. Его глаза двигаются спустя секунду, всё ещё прикованные к еде, но, когда он наконец смотрит, лицо Хёнджина розовее, чем было, когда он вошёл. — Что? — Это моя толстовка, — заявляет Хёнджин, и тут до Сынмина доходит. — Э, да, — беспечно отвечает он, пока достаёт кофе из подставки. — Ты похитил все мои, а на улице холодно. Хёнджин не отвечает, но Сынмин чувствует тяжесть от его взгляда на коже. Сынмин продолжает, доставая выпечку и аккуратно разворачивая упаковку. Он откусывает кусочек, и решается рискнуть, взглянув на парня, только чтобы тут же отвести глаза, его лицо загорается. Хёнджина уставился на него так, будто он в нескольких секундах от того, чтобы- — Так это всё мне или… Чары на нём рассеиваются, и Хёнджин вынужденно отводит от него пристальный взгляд, чтобы сесть напротив Сынмина. — Нет, жадный ты щенок, половина моя. Хёнджин дважды почти роняет свой пончик, и Сынмину приходится отодвинуть от него кружку кофе, чтобы он не разлил содержимое по всему столу. Очень заметно, что он до сих пор краснеет. Можно сказать, что он самодоволен, потому что удовлетворение ласкает его внутренности от нового открытия, насколько далеко они могут с этим зайти. Это тоже победа. *** Он знает, что забраться под кожу Хёнджина было его идеей, но он не ожидал, что Хёнджин затянет это настолько долго. В итоге они поменялись ролями, и теперь Сынмин стал смущаться, когда Хёнджин ничего не делал. Типа, серьёзно? Они одни, вне общежития, и Хёнджин даже не прикасается к нему. Пошёл он нахуй со своим идиотским целовательным лицом. Ему требуется ощутимое количество усилий, чтобы не фыркнуть от раздражения. Он внезапно чувствует себя глупым и немного отвергнутым. Это всё достигает крайней точки, когда Сынмин заваливается на Хёнджина, пока ищет что-то в телефоне. Может это было просто последняя отчаянная попытка заполучить что-то вроде близости, потому что они неоправданно ближе. Он чувствует момент рушения стены Хёнджина, кожу его шеи щекочет, когда он чувствует его горячее дыхание на себе, и он тянется вперёд, совсем немного, будто собирается притянуть Сынмина ближе. Сынмин победно пинает воздух в мыслях. В этот раз телефон показывает 11:36 вечера. У них уйдёт около десяти минут на то, чтобы добраться до общежития. Минхо-хён и Чонин обычно уже спят в это время. Феликс обычно увлечён компьютерной игрой с шумоподавляющими наушниками на голове, а 3RACHA прячутся в своей студии и вероятно не придут домой в ближайшие несколько часов. — Сынмини, — прерывает Хёнджин его разглагольствования о канале про груминг щенят, от которого он зависим в последнее время, со стеклянными глазами, пялясь на его шею. — Уже поздно, не думаешь? Может нам стоит выдвигаться обратно домой. О, — невинно хлопает глазами Сынмин и выпрямляется. Он игнорирует предвкушающий спазм в животе. — Ты прав. Конечно. Если они и собирают вещи немного слишком усердно, они это не упоминают. В общежитие тишина, когда они возвращаются ближе к полуночи. Сынмин задаёт неспешный темп по пути к общежитию, но он остро осознаёт то, насколько близко Хёнджин следует за ним, и его живот завязывается в узел, когда он слышит, как дверь их комнаты закрывается на защёлку за ним. Внезапно его толкают на постель Хёнджина, и он приземляется на матрас с запыхавшимся «ух!». На его плечах две тяжёлые руки, прижимающие его к стене. Сынмин едва успевает поймать момент, чтобы вздохнуть, как жадные губы Хёнджина находят его рот. — Ты вредина, Ким Сынмин, — бормочет Хёнджин перед ним, и Сынмин невольно дрожит. — Ты знаешь об этом? Тогда никаких игр. Записано. — Ты это начал, — Сынмин тянется ближе, чтобы зажать нижнюю губу Хёнджина между зубами, смотря как оттягивается кожа перед тем, как отскакивает назад. Хёнджин великолепен на вкус, тягуче-сладкий. Немного как кофе, который они выпили ранее. — Ты игнорировал меня всё время, пока мы были в студии. Хёнджин запускает холодные руки под одежду Сынмина, получая резкое шипение, но боже, если Хёнджин сейчас отступит, он думает, что точно сойдёт с ума. — Но я всё время разговаривал с тобой, детка. И, о, одобрительный звук Сынмина на ласковое прозвище не остаётся незамеченным. Губы Хёнджина опасно изгибаются — Или ты надеялся на что-то другое? Сынмин отказывается закапывать себя ещё глубже и отводит взгляд. — А ты? — огрызается он в ответ, обхватывая ногой его талию и притягивая ближе. — Почему это я вредина? Он упираются друг в друга, грудь к груди, и Хёнджин использует новую близость в своих интересах. — Будто ты не знаешь, — он касается губами снизу челюсти Сынмина. — Ходишь тут целый день в моей одежде. Сынмин выпускает дрожащий выдох от ощущения и от того, какой хриплый тон принял голос Хёнджина. — Э-это просто толстовка. Ты постоянно берёшь мои. Хёнджин не отвечает, к раздражению Сынмина, но на этом сконцентрироваться, когда зубы Хёнджина утопают в его пульсе, а ногти скользят по коже. — Прекрати играть со мной, — повторяет Сынмин, вероятно, немного отчаянно. Они почти не говорят после этого. Вне общежития, всё как прежде, но в мире Сынмина больше не остаётся ничего знакомого. Толстовка Хёнджина снимается первой, и Сынмин пользуется возможностью пробежаться глазами по его груди, перед тем, как их губы вновь находят друг друга. Они беспорядочны и немного неряшливы, но он не переживает об этом. Каждое скольжение их губ, каждое движение их языков прижимает Сынмина к стене. Происходит слишком много всего и в то же время недостаточно. Сынмин хочет быть уничтоженным, хочет, чтобы Хёнджин лепил из него, как из пластилина, ставя в такие позиции, о которых только пожелает. Он хочет проснуться завтра со свидетельствами этой ночи, впечатанных на кожу. Он забывает обо всём и позволяет Хёнджину прижать его сверху, с собранными над головой запястьями, пока тот взбудораживает его. Не имея сил и желания следить за тем, каким нуждающимся он звучит, хотя Хёнджин явно это замечает. — Блять, ты-, — Хёнджин закрывает глаза над ним, губы опухшие и красные от внимания, как будто смотреть на Сынмина стоит ему чего-то личного. Стоит ему самообладания. На его обнажённой груди несколько синяков в разных стадиях заживления. Некоторым из них несколько дней, а некоторые совсем свежие, расцветают розовым на его коже. Это ненормально, то, как желудок Сынмина скручивает от восхищения этим видом, ведь он знает, что он оставил их тут. — Ты такой пиздецки красивый, Сынмин. Знаешь? — он смеётся, слегка потрясывая головой, как будто не может полностью поверить в то, что видит. — Ты хоть представляешь, что делаешь со мной? Сынмин освобождает руку и прижимает палец к засосу, краснея — Что? — и, пусть его переебёт камазом, его голос такой уничтоженный, — Что я делаю с тобой? Скажи мне. Дай мне услышать, как ты это говоришь. Голос Хёнджина принимает интонацию, которой он никогда не слышал, глубокую и настойчивую, и это кружит голову Сынмина. — Ты заставляешь меня гореть, Ким Сынмин. Ты воспламеняешь меня. Дёрганый вздох, который издаёт Сынмин, слишком очевиден. — Я не знал, что ты так обо мне думаешь, — говорит он, чувствуя что его рот может сформировать слова. — Да что ты вообще знаешь? — бормочет Хёнджин, перед тем как захватить его рот в ещё один грубый поцелуй. — Ничего. Ты ничего не знаешь. Сынмину нужно подышать, нужно получить кислород в организм, пока он не потерял сознание. Его голова падает на подушку, и он едва сдерживает громкий вздох. — Я говорю, что ты… — его голос треснут. — Каждый раз, когда ты в комнате, я, типа, не могу… не могу соображать. Хитрая улыбка на лице Хёнджина делает что-то злобное с сознанием Сынмина. — Да? — выдыхает он. Затем, тише, темнее. — Ты думаешь об этом? — он потирает его бёдро прямо около бугорка члена Сынмина. — Когда мы с остальными? Сынмин рычит, когда электрический ток проходит по его венам. — Всё ёбанное время, Хёнджин, — он моргает ему со всем отчаянием, которое чувствует. Всё. чёртово. время. *** После этого просто посмотреть в глаза правде. Не может быть, что он когда-либо сможет начать убеждать себя в том, что у него нет огромной, самой стыдной влюблённости в лучшего друга. Осознание даётся ему проще, чем он предполагал; время сгладило страх, когда-то находившийся в нём. Единственная проблема в том, что они Хёнджином так и не поговорили об этом. Он может избегать разговора столько, сколько Хёнджин пожелает, но это не значит, что он не проводит каждую секунду, чувствуя, как разрушается и собирается вновь, каждый раз, как они касаются: и невинно, и за закрытыми дверями. Они ничего не сделали, не пошли до конца, но они сделали всё, что имеет значение. Сынмин не может заставить себя быть тем, кто начнёт разговор, даже если хочет, хотя, тысячи сценариев крутятся в его голове. Похоже, Хёнджин делает это только ради секса. Похоже, Хёнджин не чувствует того же, что Сынмин. Лопнет ли пузырь мечтаний, в котором они пребывали, после разговора? И что случится с ними и их дружбой, если лопнет? Смогут ли они пережить последствия? Мысли о том, что он лишиться этого – лишится Хёнджина – из-за того, что не смог закрыть свой рот, достаточно для того, чтобы кулак обхватил его сердце и крепко сжал. В конце концов, они об этом поговорят. Но не сейчас. Прямо сейчас он хочет эгоистично поддаться и позволить Хёнджину сжечь дотла любой затянувшийся страх, который пожирает его изнутри. И потом, когда пепел осядет… тогда он позволит себе об этом подумать. *** С каждым днём их подготовка становится всё более тщательной. А обратная связь, которую они получают, пока группа практикуется, всё менее и менее щадящей, и Сынмин понимает, что это просто приближающиеся сроки и давление делают их такими измученными и чувствительными, но от этого не легче. Они все, в том или ином смысле, уверенно приближаются к своим пределам. Сынмин делает всё, что в его силах, чтобы пробиться сквозь сомнения и комплексы, но всё ещё обнаруживает, что вернулся к старой привычке спать, чтобы справиться с расстройством, пока оно не стало слишком невыносимым. Этой ночью его матрас проминается и вырывает его из состояния полудрёмы достаточно для того, чтобы издать вопросительный звук, даже несмотря на то, что это теперь нормально для них. — Ш-ш, — Хёнджин. Сынмин почти сразу освобождает для него место, он пробирается под одеяло, и опять появляются ваниль и роза. — Прости, я просто-, — он двигает конечности Сынмина, перекидывая руку через его талию так, что они прижаты друг к другу. Хёнджин делает дрожащий, глубокий вдох, что заставляет Сынмина открыть глаза и вытянуть шею, чтобы обеспокоенно на него посмотреть. Хотя Хёнджин не смотрел прямо на него, спрятанный в тени. — Это ничего, правда? Я могу быть здесь? — Это хорошо, — подтверждает Сынмин, потому что это так; боже, это лучшее чувство в мире, и он совершенно не врёт. — Ты всегда можешь быть здесь, — он переплетает их лодыжки. — Ты… всё в порядке? — Да, — говорит Хёнджин так, что кажется, что всё наоборот. — Да. Просто устал, — он тяжко сглатывает. — Скучал по этому, знаешь? — Мы делаем это каждую ночь, — нежно напоминает он ему, поглаживая ладонью по позвоночнику. — Я знаю, — сломанный голос Хёнджина предаёт его. — Сегодня я просто хотел этого больше. Стрела пронзает сердце Сынмина. — Длинный денёк? — он чувствует, как Хёнджин кивает ему, и прижимается в поцелуе к его макушке. Он понимает. Конечно он понимает. — Ты усердно работал, и я горжусь тобой. Ты заслужил отдых. — он оборачивает руки вокруг Хёнджина, в сотый раз поражаясь тому, как кто-то с таким количеством конечностей, может свернуться таким маленьким калачиком. — Я тут, если ты захочешь поговорить об этом, кстати. — М-м, может завтра, — бормочет Хёнджин в его футболку. — Прямо сейчас я просто хочу спать. Сынмин и это понимает и растворяется в подушке. — Тогда давай спать. Он проходится рукой вверх-вниз по позвоночнику Хёнджина, и таким образом выравнивает дыхание Хёнджина. Это так просто. Хёнджин хорошо расслабляется около него, и вновь грудь Сынмина наполняется чем-то плотным и тёплым. В своих мыслях он представляет, как стоит прямо перед душой Хёнджина и отпугивает кошмары, надеясь, что, когда Хёнджин проснётся утром, он запомнит только приятные сны. *** День, к которому они готовились последние пару месяцев, приходит в форме блестящего макияжа и толп стэй. У них не особо много на разговоры и похождения ночью, так как все держатся на последнем волоске до побелевших костяшек. Сынмин измотан морально, от постоянного выжимания из себя высоких нот на сцене. Он знает, что тело Хёнджина болит от энергии, которую он вкладывает в свой танец. Всё, на что их хватает, это уснуть поздно ночью в одной кровати. Сынмин приходит к тому, что абсолютно этим доволен. Они выигрывают раз, второй, третий, а затем он моргает, и к концу недели на полке в гостиной уже семь новых наград. Это большое достижение для них восьмерых, и они на грани экстаза, особенно их 3RACHA. Сынмин чувствует, как гордость бурлит в его груди поздно ночью, и когда просыпается на следующее утро. Несмотря на всё возбуждение, он благодарен, что у них была только неделя промоушена. Они измотаны; учитывая подготовку к камбеку и недавнее подтверждение мирового тура, их лимиты испытывают на прочность каждый день. Всё набирает опасный оборот, и Сынмин чувствует себя немного не в своей тарелке от всего этого. Они торчат в студиях, на встречах или практиках, и он просто хочет вздохнуть. Два дня после последнего выступления с камбеком блаженно свободны, что значит, что, когда его будильник резко звенит в 7 утра, он игнорирует его, чтобы провести ещё несколько часов, подрёмывая. Но до того, как он приходит в сознание, Хёнджин просыпается в его руках и стукает его, фыркая. — Я ненавижу тебя и твой тупой будильник, — ворчит он, укладываясь обратно на подушки. Сынмин не может даже открыть глаза, чтобы проверить, какое у него лицо, но такое чувство, что между его бровей залегла глубокая складка, а губы надуты. — У тебя выходной. Тебе нужен будильник, который будит тебя в семь утра. Сынмину хочется сказать, что Это единственное, что удерживает нас наплаву, но всё, что выходит – это — М-м-м, н-н… Хёнджин фырчит и утыкается лицом прямо Сынмину в шею, оставляя там ленивый поцелуй. — Засыпай обратно. Сынмин послушно выполняет то, что ему сказали, легко погружаясь обратно в сон. *** Когда они снова просыпаются, комната намного светлее. Хёнджин у него под боком сидит в телефоне, когда Сынмин приоткрывает глаза. Он поднимает руки над головой, потягиваясь, и небольшое рычание слетает с его губ. Хёнджин смотрит в ответ, улыбаясь. — Доброе уро, — он выключает телефон и кладёт его на живот, чтобы уделить всё своё внимание Сынмину. Он тянется вперёд и оставляет поцелуй на его плече. Сынмин мычит от теплоты, которая приходит с этим, его разум всё ещё затуманен. — Доброе. В такие моменты, как сейчас, Сынмин задаётся вопросом, нужно ли им вообще что-то говорить. Хёнджин единственный, кто, не прикладывая усилий, видит, когда и в чём он нуждается. Разве это не очевидно? — Все ещё спят, — объясняет Хёнджин. — Ты можешь поспать ещё, если хочешь. — Сколько времени? — больше сна звучит очень, очень хорошо. — Девять, — отвечает Хёнджин, нежно убирая соринку с глаза Сынмина. Это намного позже того, к чему привык Сынмин, и он знает, что ему, наверное, стоит встать и собраться, если он не хочет испортить свой режим сна. Это просто сложно. Хёнджин выглядит так мягко со спутанными волосами и заспанными глазами. С чего бы ему хотеть вставать и покидать это? — Ты можешь позволить себе отдохнуть, Сынмин, — говорит Хёнджин, как будто знает, что происходит в его мыслях. — Тебе стоит позволить себе отдохнуть. Сынмин издаёт многозначительный звук. — Мне не кажется, что я могу, — честно шепчет он. — У нас два дня, — голос Хёнджина смягчается. — И нет дел. Ты можешь. Он болтает головой, кивая в пустоту. — Засыпай, Минни. Я разбужу, если будет слишком поздно. Нужды в стенах нет. Больше нет. Он измотан. Он устал и чувствует себя немного разбитым, как плюшевый мишка, которого разрывают на куски. Хёнджин видит это и предлагает ему уединённое место, чтобы восстановиться. Сынмин позволяет себе сдаться и в течение нескольких минут он уже спит. *** Уже около полудня, когда Хёнджин будит его мягкими поцелуями в челюсть, как и сказал. Почувствовать, что он не на грани эмоционального срыва всё ещё отнимает у Сынмина больше времени, чем обычно, но Хёнджин выводит узоры на его груди, как будто ожидает, что он заговорит, и это помогает ему вернуться в реальность. — Хочешь сходить в кафе? — предлагает Сынмин, когда берёт под контроль свои эмоции. Его голос ослабленный, пока он бездумно играет с краем футболки Хёнджина. — Мы может пообедать. — М-м-м, звучит хорошо, — Хёнджин прижимается губами к его щеке. — Мы можем пойти в то с котами. Мне действительно понравилось их меню. Сынмин согласно кивает и пытается найти силы подняться. Это первое утро за последнее время, когда у них была возможность просто… поговорить. Даже несмотря на то, что он это предложил, он не то что бы желал прерывать этот момент так быстро. Бархатное чувство вернулось в его грудь, и, когда он бросает взгляд на Хёнджина, оно только разрастается. Сынмин желает, чтобы они были ближе, просто чтобы он мог почувствовать его прямо на своей коже. Заставив Хёнджина прочувствовать всё, что он делает с ним, когда смотрит. У Хёнджина, оказывается, такая же идея. Он ближе, чем это необходимо, его взгляд метается к губам Сынмина и обратно. — У меня пахнет изо рта, — нерешительно предупреждает Сынмин. Хёнджин ухмыляется, его ямочки на щеках дают о себе знать. — И? — Нам нельзя быть слишком громкими. — Тогда не будь громким. И тогда они целуются, и Хёнджин, не теряя времени, залезает на Сынмина, натягивая на них одеяло и мягко прижимаясь к его губам, слегка поддерживая челюсть пальцами. — Ты мог просто меня разбудить. Хёнджин мычит ему в губы. — И пропустить то, как ты пускаешь слюни? Ни за что? Мне нужны были фотки. Это вызывает у него смех, а его руки начинают блуждать. Хёнджину нравится, когда Сынмин держит его, кожа к коже; так что, когда он проскальзывает руками под футболку, Хёнджин издаёт маленький счастливый звук. Его руки тоже счастливы находиться там, зависимые от ощущения кожи Хёнджина, сильной, но достаточно мягкой, чтобы они могли в нём утонуть. Хёнджин вяло толкается бёдрами вперёд, и она оба издают стон. Это не настолько отчаянно, насколько это было раньше, спад после камбека позволяет им провалиться в нежность. Руки Сынмина отпускают талию Хёнджина и помогают ему двигаться. Пока он качает своими собственными бёдрами, чтобы успевать за темпом, Сынмин задаётся вопросом, что он должен сделать, чтобы они могли остаться в этом моменте навсегда. Любая цена позволительная, когда это ощущается так, будто ничего не существует за закрытой дверью их комнаты. Только они, застрявшие в ограниченном пространстве мечтаний, нежных слов и теплоты. Дыхания Хёнджина на его губах и его нуждающихся звуков на ухо. Они теряются во времени, когда спускаются со своих пиков. Кости Сынмина ноют. Хёнджин свернулся на нём кучей гибких конечностей. — Нам обоим нужен душ, — бормочет Сынмин. Его руки бездумно сжимают бицепсы Хёнджина. Хёнджин уложил свой подбородок на него. — Мы можем пойти вместе и сэкономить время. И воду. — Мы оба знаем, что это ложь. Хёнджин разочарованно выдыхает. — Попытка не пытка. Они медленно отлепляются друг от друга и наконец-то вылезают из кровати. Сынмин идёт первым, хватая первые попавшиеся чистые футболку и штаны. Он быстро принимает душ и, пока одевается, понимает, что он взял одну из футболок Хёнджина; и он снова чувствует тепло повсюду, когда натягивает её через голову. Он останавливается у комнаты, чтобы дать Хёнджину знать, что ванная свободна, а затем отправляется на кухню в поисках воды. Остальная часть общежития всё ещё в тишине, все восполняют то, что упускали недавно. К тому времени, как Хёнджин выходит из душа, уже почти двенадцать тридцать. Сынмин поднимает глаза, когда он входит в комнату, шагая слишком быстро. — Смотри-, — он моргает. — Хёнджин? Что не так? Хёнджин прижимает полотенце к шее, каждый сантиметр его лица покраснел. — Хёнджин, — говорит снова Сынмин, и наконец-то Хёнджин объясняет. — Ты пометил меня! — кричит он шёпотом Сынмин понижает голос. — Что? Хёнджин двигает полотенце и агрессивно указывает на свою шею, где на бледной коже медленно образовывается ярко-розовая отметка. Она совсем не скрыта, и, если Хёнджин не решит постоянно носить шарф или водолазку, она не будет скрыта в ближайшее время. Хёнджин бьёт его полотенцем. — Как я должен закрыть это? — Это я сделал?! Ещё один удар. Сынмин старается сохранять спокойное лицо. — Может лёд поможет? — Не так быстро! Посмотри, насколько она уже тёмная, Минни- прекрати ржать, это серьёзно! Что, если кто-то увидит? Но он не мог, и смех вырывается из него, неважно, насколько сильно он пытался его сдержать. У Хёнджина тоже вырвалась улыбка, но он быстро попытался прикрыть её нерешительной – совершенно очаровательной – хмуростью. — Ты опасен, Сынмин. Я больше никогда не позволю тебе ко мне прикоснуться. — Лжец, — издевается Сынмин, вставая, чтобы посмотреть поближе. Она выглядит хуже вблизи, но Сынмин не может найти в себе переживания из-за этого. В конце концов, это его рук дело и, так уж и быть. Возможно ему нравится видеть это. Совсем немного. — Ты и твой чёртов кинк на метки, — говорит Хёнджин, выбиваясь из дыхания. — Больной ублюдок. Сынмин не напрягается спорами с ним, вместо этого затаскивая его обратно в комнату, чтобы попробовать найти что-то, чем можно прикрыться. Они останавливаются на шарфе и большом пушистом свитере, раз на улице всё ещё лежал снег. Хёнджину будет немного жарковато, но наряд сойдёт за стильный, и никто не заметит уверенно темнеющую марку, приютившуюся за слоями ткани. Хёнджин дуется, когда они выходят на улицу. — Она скорее всего будет, типа, фиолетовой завтра… — Мы попробуем замаскировать её макияжем, — обещает Сынмин. — И мы помассируем её и приложим лёд. Надеюсь, это поможет. — Лучше уж так, — Хёнджин изгибает бровь. — Иначе к нам будет много вопросов. Вопросы. Вопросы, на которые нужны ответы. Правильные ответы. Заявление Хёнджина повисает в воздухе, как яблоко, качающееся прямо над их головами, перед тем как упасть в их раскрытые ладони. *** В кото-кафе мило, котики лениво валяются в свете дневного солнца. Они покидают помещение, когда заканчивают обедать, и, хоть они и хотели остаться ещё ненадолго, уже начала образовываться толпа, и они не хотели рисковать тем, что их узнают; особенно когда у Хёнджина под одеждой скрывался скандал. Так что они направились в общежитие, наслаждаясь погодой перехода зимы в весну. — Знаешь, я думаю, нам будет легче, если мы сдвинем кровати вместе, — говорит Хёнджин. — Наши кровати сами по себе немного маловаты, и даже несмотря на то, что я люблю то, насколько ты прилипчивый, думаю, мы оба будем спать лучше. Сынмин оскорблён. — Это я-то прилипчивый? Разве не ты буквально ждал момента, когда я проснусь, чтобы залезть на меня, типа, два часа назад? Хёнджин притворяется невинным. — Я не знаю, о чём ты говоришь. Сынмин фыркает и пихает его плечом. — Мы можем сделать это, — соглашается он, как только Хёнджин прекращает пытаться отомстить ему. — Я не думаю, что спать скрюченными хорошо для тела в долгосрочной перспективе. — Хёнджин от этого поглядывает на него краем глаза, но Сынмин продолжает, не замечая его реакции. — Но кстати, если кто-то спросит, я не знаю, что мы им скажем. — Что ж… — Хёнджин прочищает горло. Он внезапно выглядит нервным, играясь с концами шарфа. — Что бы ты хотел им сказать? Сынмин хлопает глазами. Проходи несколько секунд прежде чем вопрос и его подтекст доходят до него, и он останавливается. Вот, прямо здесь, – прекрасная возможность, которой он так ждал. Так много мыслей и чувств рвутся на поверхность, нежданно, неконтролируемо. Тепло. Его желание. Дикое желание, которое постоянно горит в нём, просто скрытое за всем остальным. Что ты мне очень нравишься, и я хочу просыпаться около тебя так долго, как ты мне позволишь. Что я провёл последние пять месяцев, узнавая тебя совершенно с другой стороны, и я не думаю, что хочу останавливаться в ближайшее время. Что нам не хватает друг друга. Что ты мне очень, очень нравишься и- — Я бы хотел-, — начинает Сынмин, осторожно исследуя черты лица Хёнджина. — сказать, что спать в одной кровати сложно. — Он переступает с ноги на ногу, пытаясь побороть нервозность. — И что моему парню нравится первым делом с утра залезать на меня, так что это просто проще. Улыбка на лице Хёнджина затмевает солнце, и смешок, который он выпускает, вызывает облегчение. — Да? Я думаю, это достаточно хорошее объяснение. Сынмин не может сдержать улыбки, месяцы переживаний свалились с его плеч так же, как снег тает на ветках деревьев вокруг них. — То есть ты признаешь это? — Что я твой парень? — выдыхает Хёнджин, глаза горят. — Да. Я думаю, признаю. — Я имел в виду то, что ты хочешь первым делом с утра залезть на меня, но, я думаю, так тоже сойдёт. Лицо Хёнджина хмурится меньше, чем за секунду. Сынмин вытатуировывает это изображение в своём сознании снова и снова. Ярко-голубое небо, остатки зимы, нежные черты лица Хёнджина. Метку, которая выглядывает из-под его шарфа. — Забудь. Я забираю свои слова обратно. Я останусь на другой стороне комнаты, — он делает паузу, чтобы подумать. — И я расстаюсь с тобой. Сынмин надувается и шагает навстречу, притягивая Хёнджина ближе за запястья. — Я прикалываюсь-, — он оставляет поцелуй прямо на макушке, пряча улыбку, когда Хёнджин начинает ворчать. — Тогда извинись, — фырчит Хёнджин, очевидно раздражённый его поведением. — А затем снова попроси меня быть твоим парнем. Сынмин рассыпался бы в облачко дыма, если бы мог. Месяцы желания в одиночестве и беспокойства о статусе их дружбы выглядели такими неважными сейчас, когда они сделали шаг вперёд. — Извини, — подчёркивает Сынмин, отступая назад, чтобы он мог взглянуть на Хёнджина, как надо. — Хван Хёнджин, будь моим парнем, пожалуйста. — Так-то лучше, — говорит Хёнджин, а потом обхватывает его лицо и целует прямо посреди тротуара, и Сынмин даже не беспокоится о том, что кто-то может смотреть. Он смутно осознаёт, что это их первый поцелую за пределами комнаты, за пределами маленькой тайны, которую они создали для себя. Ничто, никто не сможет лишить его этого момента. Хёнджин отстраняется с мягкой улыбкой, глаза устремлены на губы Сынмина. — Раз ты так хорошо попросил. Да, я буду твоим парнем, — его большие пальцы проходятся по щекам, до смешного мягко, и кончики ушей Сынмина нагреваются. — Много же тебе времени потребовалось, чтобы спросить. Сынмин сначала моргает, но потом резко осознаёт, что причина, по которой они никогда нормально не говорили о том, что делают, кроется в том, что Хёнджин ждал его. Так же, как он ждал Хёнджина. — Эй, — говорит Хёнджин, будто он прочитал мысли Сынмина. — Это я сделал всё остальное. Я просто пришёл к выводу, что мне будет лучше занять немного наблюдающую позицию. Сынмин смеётся, затаив дыхание, в основном над собой. — Да? Это справедливо. Я этого заслуживаю, — он тянется ближе, и их лбы соприкасаются. — Спасибо за то, что дождался меня. *** — Хён. Чанбин-хён, ты тоже видишь это, правда? — Ян Чонин, говори тише, они прямо. здесь. — Но ты это видишь, правда?! — Эй, о чём вы тут шепчетесь, чудаки- о боже мой. — Видишь, я говорил тебе, что ты слишком громкий-! — Не может. блять. быть. Это что, ебучий- — Да, и они думают, что отлично это скрыли- — Эй! Хван Хёнджин! Что за херня у тебя на шее?