Тени

Холод, колючий и мерзкий, пробежался по запястью, охватывая руку и останавливаясь где-то под сердцем. Ночной воздух тысячей иголок впивался в слизистые, резал лëгкие и заставлял глаза слезиться. Свежий шрам вдоль лица горел, будто насыпали в открытую рану соли, но он не мог остановиться. Не сейчас. Не сейчас, когда тебя преследует сам Бог Огня, Хранитель этого мира. Не сейчас, когда он следует незримым образом, мрачной тенью, отсвечивая белыми яркими глазами меж заснеженных ветвей. Не сейчас, когда твой брат сжимает запястье с такой силой, что мгновение – и кости треснут, разрывая мышцы. — Ещë чуть-чуть, – прорычал впереди бежавший Би Хан, с силой дëргая на себя младшего брата, да так, что тот встретился носом с синим окровавленным жилетом, – ты со мной? Портал манил чистым белым светом, будто подсвечивая снег вокруг. Куай тряхнул головой. "Нет", – говорил разум. Он не пойдëт никуда с предателем! Он не подведëт Лин Куэй, он не подведëт Томаша и Харуми, он... — Да, – говорило сердце. Именно оно, кажется, и погубило Куай Ляна, прыгнувшего в почти закрывшийся портал, сжав братову ладонь до хруста.

***

— Мне кажется, сегодня будет холодно. Солнце уже село за горизонт, оставляя о себе лишь воспоминание в виде серой кромки неба. Ветер, тихий и легкий, трепал собранные в неаккуратный пучок, заставляя смуглую кожу покрываться тысячью мурашек. Он всегда был чувствителен к холоду, какой бы силы тот не был, и как бы не бушевал огонь внутри. Стоило лишь наступить легкому морозу, так его сразу бросало в еле заметную дрожь, заставляя глухо фыркать и вести плечом в сторону. Но даже не смотря на это Куай Лян никогда не одевался теплее. Ему нравилось это легкое, колкое ощущение, словно мороз кусает чересчур горячую кожу. Будто Би Хан касается оголëнного тела своими вечно ледяными пальцами. — Думаешь? – тихо, практически неслышно второй мужчина прошел на балкон, накинул на брата тëплый плед и вручил чашку горячего чая. Кажется, малинового, — у тебя уже скоро ресницы покроются инеем, выпей. Колючий, старый плед окутал голый торс теплом и таким родным, почти неуловимым запахом. Ветер усилился, как бы выражая своë недовольство, и Куай закутался в ткань посильнее, отпивая немного чая. Напиток приятно обжег горло, а изо рта вышел небольшой клуб пара. Даже не смотря на лëгкую дрожь, прошедшуюся по телу, стоять вот так было весьма приятно, как-то даже по-домашнему уютно. Казалось, стоит закрыть глаза – и вот уже снова в родных стенах Лин Куэй, так же смотрит куда-то в даль с одеялом на плечах, что волочилось за ним, словно плащ, пока ладони потихоньку нагревались, не давая чаю остыть. Сна поначалу не было ни в одном глазу, но мерцающие огоньки отлично успокаивали, постепенно и размеренно всë же навевая лëгкую сонливость. — Меня согревает Скорпион, ты же знаешь. А сегодня, кстати, не так и темно. Хорошая ночь, – и правда, ночь была чудесной. Такой непривычной, чужой, но чудесной. Три года прошло, а он так и не освоился. Снег кружился в воздухе, подгоняемый ветром, и укрывал образовавшиеся от тëплого дня лужи и колеи от машин. Каменный лес из мрачных, гигантских серых "хрущевок" с разномастными балконами манил своим непоколебимым спокойствием и тяжëлым унынием. Некоторые окна светились тëплым рыжеватым светом: кто-то только вернулся домой, кто-то готовил ужин, кто-то отдыхал, а кто-то, как они, сидел на балконе, расслабляясь после тяжелого, но такого рутинного дня. Вот уже и зажглись немногочисленные фонари на улицах, освещая засыпанные снегом автомобили и дороги. Лучи света красиво подсвечивали снежинки, которые, казалось, вальсировали в воздухе, хаотично лавируя в воздушном потоке. Вон парочка снегирей ютилась на ветке старого тополя, стараясь согреться, а вон соседская кошка сидела на подоконнике, безразлично наблюдая за всем вокруг. — Ты замечал, как свет красиво отражается от талой воды? Би Хан кивнул, сжимая в зубах сигарету, и встал рядом, опуская сложенные в замок руки через балконные перила, позволяя морозу лениво кусать голени и босые пятки. Кончик сигареты быстренько поджегся от большого пальца брата, который недовольно нахмурился, и мужчина хорошенько затянулся, выпуская в воздух клуб едкого дыма. От сигарет голос его окончательно охрип, сделавшись практически неузнаваемым. Раньше он бы никогда не подумал, что сможет так сильно пристраститься к такой обычной вредной привычке. Почти всю жизнь криомант считал себя выше этого, стойко справляясь со стрессом лишь с помощью уничтожения манекенов на тренеровочных площадках, либо же выбиванием парочки зубов особо настырным низшим членам клана. Или переломами их костей с сочным хрустом, что резал уши приятной негой. Тогда это помогало отвлечься и привести буйные мысли в порядок, однако теперь такой роскоши, увы, не было. Так что пришлось прибегнуть к старому доброму курению. Поначалу Хан искренне морщился, не понимая, и даже скорее лично пытаясь отрицать расслабляющий эффект, но совсем скоро просто смирился. Главное ведь, что действует. Остальное – мелочи жизни. Бывший Грандмастер не был восприимчив к морозам, что давало небывалое преимущество в здешних краях. Зима тут длилась большую часть года, а лето было прохладным и пасмурным. — Да. Чем-то напоминает отблеск пламени во льду, – усмешку скрыл густой дым, а Куай Лян лишь фыркнул, отпивая ещë чаю и отмахиваясь от горького запаха. Ему же совсем не нравилась чужая привычка, нос морщился в раздражении, лишь только до рецепторов в очередной раз долетал аромат жжëного табака. В отличие от брата, Куай так и не искусился попробовать, каждый раз наотрез отказываясь: не видел нужды и слишком следовал принципам. Принципам клана, который похоронил в тот злосчастный день. Лян же хоть и был буквально пламенем, ярким и испепеляющим, но всегда ценил и восхищался холодом: его силой, сковывающей реки, его мощью перед обычными жителями, его спокойствием и красотой – чего только стоили морозные узоры на окнах по утрам. Как ни странно, именно зима была любимым временем года Куай Ляна: Скорпион внутри погружался в какое-то подобие спячки или анабиоза, утихомиривался и не рвался сжечь каждого раздражающего человека на своëм пути. Он стал таким агрессивным в последнее время – это пугало. — Когда-нибудь нас уже не будет тут, – взгляд устремился куда-то неопределенно вдаль, пока пальцы держали стремительно догорающий окурок. В последнее время эта мысль слишком часто крутилась в его голове, заставляя напрягаться и ждать чего-то неизвестного, строить совершенно ненужные сейчас планы, а после с недовольством морозить первый попавшийся под руку предмет и сжимать его до тех пор, пока он не покроется трещинами. — А где будем? – тихо спросил младший, меланхолично отпивая ещë чаю, и посмотрел в кружку, будто та хранила тайны мироздания. Он знал ответ на свой вопрос, однако всë равно хотелось услышать ответ именно от брата, будто бы его слова были надëжнее и правдивее, – Скажи, где? Би Хан чуть нахмурился, выпуская дым из носа. Он знал, что рано или поздно им придëтся покинуть и это место, снова и снова скитаясь по бесконечному временному пространству в поисках нового дома. Оба понимали, что их найдут, но оба не хотели уходить. Хотелось хоть какой-то стабильности: перестать метаться из угла в угол, пытаясь обрести покой, перестать бояться и начать жить. По-настоящему жить, а не изображать неизвестно что. — Я не знаю. Но здесь Лю Кан нас не найдëт, – и Би Хан впервые не был уверен в своих словах. Впервые он сомневался в себе. Однако даже не подал на это намëка, пытаясь убедить то ли Куай Ляна, то ли самого себя в собственных же словах. Искренне хотелось надеяться, что всë так и будет, что они смогут осесть без всякого страха. Наконец начнут думать не о том, когда за ними придут, а о простых бытовых вещах. Смогут вернуть ту атмосферу, что царила между ними в детстве, этот комфорт и безмятежность, безразличие к тому, что будет дальше. Морозный иней покрыл ступни и лодыжки бывшего Саб-Зиро тонкой ледяной коркой. Он встал, мягко стряхивая с волос и плеч снег, выбросил окурок вниз с балкона и положил ладонь на плечо младшему братцу: — Пора возвращаться в дом.

***

— Тш-ш. Я здесь. Би Хана опять мучали кошмары. Он снова метался по узкой армейской койке, как в припадке. Руки сжимались в кулаки чуть ли не до побеления костяшек, а рот легко открывался в беззвучном бормотании. Лëд расползался по постели, казалось, чуть подсвечиваясь изнутри и разрывая тонкую простынь. Скорпион слез со своей постели, разминая затëкшую шею, и подошëл к кровати брата, усаживаясь на колени перед постелью. Убить его сейчас – проще простого. Обхватить руками голову в нежном, но крепком захвате и резко повернуть под нечеловеческим углом. Вставить кунай в адамово яблоко и смотреть, как криомант будет захлëбываться в собственной крови. Куай уверен, кровь Хана ледяная, прямо как сердце. Вырвать бы его, этот кусок прочнейшего льда, растопить и прокусить: почувствовать эту густую, тëмную плазму на вкус, возрадоваться победе и доказать, что Саб-Зиро – человек. Такой же, как и все. Разорвать бы кусаригамой плоть от ключичной впадины до паха, сочно плюнуть в разрез лавой и с умиротворением слушать треск горящей плоти, крики невыносимой боли. Но... Голова рухнула на край матраса, а затылок вжался в чужой бок. Изо рта вырвался тяжелый вздох, и мужчина прикрыл глаза, не в силах держать те открытыми спросони. Что именно заставляло старшего так беспокойно спать, знал лишь он сам да всевышний, если тот вообще существовал в этом унылом месте. Упрямая натура, что не терпела выражения слабости даже рядом с родственной душой, наотрез отказывалась даже заикнуться о том, что ему виделось ночью. Конечно, легче было перетерпеть и делать вид, что ничего и не было, а на следующую ночь снова превращать и так хлипкую койку в подобие первого льда на местном озере. Тепло поползло по телу Куая, мягко грея хозяина и растапливая острые, опасные льдинки. Би Ханово дыхание чуть замедлилось, а сам он приоткрыл глаза. — Лян-Лян? О. Лян-Лян. Так Би Хан называл его в детстве вплоть до отрочества. Голос его в такие моменты был пропитал искренней заботой и нежностью, Куай всегда улыбался, как придурошный на такие простые нежности. А сейчас он лишь пустым взглядом сверлил стену, продолжая потихоньку греться. Сейчас это детское, такое наивное прозвище заставляло сердце болезненно сжиматься, стискивать кулаки и зубы от бессилия. Перед этим голосом. Перед братом. Перед самым близким человеком, который в один миг разрушил всë до основания, пытаясь выстроить подобие прошлой крепости из жалких осколков и песчинок былых воспоминаний и чувств. Куай знал – Би Хану чужды чувства. Но Куай снова не слушал разум. — М? – он чуть повернул голову и скосил взгляд на старшего. Тот безмолвно, грузно отодвинулся к стене и похлопал по постели ладонью, приглашая лечь рядом. Что за акция невиданной нежности? Куай осоловело моргнул. Ещë раз моргнул, а потом одним слитным движением оказался рядом, привычно тыкаясь носом в изгиб шеи Хана и обнимая его поперëк торса, чувствуя, как ладони брата прижимают к себе ближе, обхватывая под лопатками. Прямо как раньше, когда Би Хан успокаивал его во во время жутких гроз, которых Куай боялся до невозможности. Когда Куай снова получал нагоняй от отца и порцию розг по заднице. Когда умерла мама, и Куай плакал в братово плечо, пряча своë лицо в его форме. Слушая тихое урчание и чувствуя себя в полной, безоговорочной безопасности. Столько лет прошло, а Лян-Лян снова поддался сердцу. Глупый, глупый орган! Нельзя чувствовать себя так умиротворëнно, находясь в руках кого, кто изрезал тебе лицо, оставив уродливую, плохо заживавшую отметину. Того, кто предал свой клан, самого себя и самых близких людей. Нельзя, но мужчина нежился, как огромный кот в крепких руках. — Засыпай, – прохрипел Би Хан, мягко перебирая грубыми пальцами густые волосы Скорпиона. Непослушные локоны будто змеи обвивались вокруг пальцев, то и дело норовя выскользнуть. Забавно. Куай Лян лишь тяжело выдохнул и коснулся лëгким поцелуем выи брата, проваливаясь в крепкий сон, не почувствовав ответное ледяное касание губ к виску. Не почувствовав, как мороз окутывает тело, сковывая его в своей хватке. Он больше ничего не почувствует. Никогда. Ведь Куай Лян даже не узнает, что уснул вместе с братом навсегда в ледяном гробу на армейской койке.