Ведьмин сын

      С незапамятных времен он вместе с матерью жил на отшибе деревни, что близ города, почти на самой опушке. Два шага шагни — и в лесу будешь. Недолюбливали их, мать ведьмой звали, а его самого — то маленьким чертом, то просто дурачком. Пел мальчишка чудесно, да в церковный хор его не взяли, носат был да с синяками страшными под глазами. Потому пел он матери, слагая песни про чудодейства всякие да круговороты в природе. Говорили, про бога мальчик поет, но только словами такими, каких в деревне не слыхивали. Ну раз про бога — так уже хорошо.       Мать тоже носата была, седые волосы перетягивала кожаным шнурком и никогда не прятала под платок. Они и не ходили никуда, бедно жили, а в церковь — особенно, за что их много раз обещался побить деревенский староста, но все никак не собирался, только грозил кулаками да злые слова говорил в лицо улыбающейся пожилой женщине, почти старушке.       Ходили слухи, что согрешила она по юности с местным священником, так тот, чтоб и себя прикрыть, и жизнь молодую не губить, разрешил им на проповеди не ходить, ни себя, ни его не позорить. Все вокруг дивились, как же так это сработано было, да так и работало.       Долго жил он с матерью, до усов да до бороды, которую брить стал, а усы оставил. Синяки только чернее стали, словно получал он в оба глаза ежедневно с утра и на ночь глядя. К девкам и близко не подходил, все дома просиживал, но иные нет-нет да и заглянут к нему в окошко, а потом бегут вон с хохотом. Говорили, такое выделывает, что потом целый день душа смеется. А что – и сказать не могли, краснели да хихикали.       Как-то раз деревенский мужик один решил зайти к ним и, подойдя, крепко постучал по дверному косяку кулаком.       — Эй, хозяин! Соль есть у тебя? Баба моя захворала, сама зайти не может.       Никто ему не ответил, но дверь оказалась не заперта, потому мужик зашел и осмотрелся. Убранство скромное, даже очень. В прихожей только лавка, в столовой — маленький стол и пара кособоких табуретов подле убого очага, который, поди, в каменном веке построили.       Мужик вернулся в прихожую. Злость от того, что не перепало ему соли, на нет сошла, и собрался уж было он уходить, да тут заметил приоткрытую дверцу на полу, а из-под пола голос хозяина слышится. С кем-то очень ласково говорил, как с ребенком. Неужто женился тайно да детей завел? А они-то проглядели. Ведьма аль нет его мамка была, не по-соседски как-то, надо зайти, что ли, чинно, да подарить что-нибудь. Да как в подвале с ребенком-то? Рахит подхватит, вырастет уродом, будут потом к священнику бегать или еще куда.       Нашарив ногой хлипкую лестницу, мужик спустился в подвал и сначала долго оглядывался в темноте. Потом заприметил огонек — не то далеко, не то близко. Пошел на него и вышел в другую комнату, обставленную совсем иначе, нежели в доме наверху. Тут и ковер был расписной, и диван мягкий, и ларь громадный диковинный, во всю стену длиной, и стол крепкий, гладкий, блестящий, за которым за стуле с обитой тканью спинкой и сидел хозяин. И нянчился с кем-то, кого видно не было, не слыша гостя.       — Хозяин! — рявкнул мужик, и хозяин подскочил на месте и оглянулся. — Соль есть у тебя?       — Да-да-да, конечно, — забормотал тот голосом в нос, будто его пару раз уже сломали, и побежал рыться в ларце.       — А это что у тебя такое?.. Пасюк?       На столе мужик увидел крысу. Хозяин обернулся и проследил за его взглядом.       — И правда — крыса. Ну крыса и крыса, что кричать-то? Сидит, бед не чинит, умывается. Гляди, какая смирная. В кольцо прыгать умеет. Аннабель зовут.       В глазах обыкновенного деревенского мужика, что дома у себя крыс, которых кошка проморгала, давил, резал и топил, а заодно еще и сдабривал ядом, сначала промелькнул первородный ужас, а потом застыли омерзение, презрение и вообще непонимание.       — Ты что это, врага рода человеческого к себе за стол пускаешь? Еще и трюкам учишь? Так вот чего девки смеялись — пасюкам твоим поганым, — процедил мужик.       Крысиный хозяин всучил тому в руки хороший мешок соли и стал выпроваживать из дома:       — Ну крыса и крыса, что тут? Я, может, научу их всех, чтоб запасы не портили или вообще ушли подальше от деревни. Они, знаешь ли, умные очень. Вдруг они и человеческую речь понимают?       Мужик поежился и представил, что было бы тогда с его семьей, если б каждая крыса говорить умела.       — А вот это точно крысы не попортят, — в глубокий карман на простых рабочих штанах мужика лег увесистый кошель.       Точно монетами набит, не камнями, это тут же ясно бы стало. Усатый подмигнул деревенскому глазом, что был светлее другого, и тихо закрыл перед ним дверь. И выдохнул.       На полу в прихожей сидела Аннабель — маленькая белая крыска с красными глазами, — и шевелила носом, поджав передние лапки.       — Ну и что ты сидишь? Не могла спрятаться, что ли? — заругался усатый на питомицу. — Дураком бы назвали снова и все тут, а вот прознали — крысы. Ну, иди сюда.       Он взял Аннабель в ладонь, посадил на плечо и понес обратно в подвал. Делать нечего — придется их всех научить, чтобы разбегались, как чужих увидят. Ему даже показалось, что Аннабель очень тихо и очень тяжело вздохнула.       Через пару лет заполыхали жаркие костры, а к небу с дымом взвились крики невинных. Тогда к людским прибавились и кошачьи крики, за которые у иных душа болела еще сильнее.       Сперва пошли вопросы к рыжим, и очень быстро из деревни они почти исчезли. Затем — к имеющим уродства. Родимые пятна, шрамы — все подлежало самому тщательному рассмотрению. Счастье, что носатых в деревне оказалось слишком много, чтобы от всех них избавиться или хотя бы запытать.       Но однажды к нему все-таки явились люди с крестами и в широких рясах. С ними шел деревенский староста, готовый при случае злорадствовать и ябедничать.       — Твоя ли мать ведьма была? — строго спросил самый старый из священников, а сам чуть прищурил глаз, что был светлее другого.       — Ну ведьма и ведьма, и что тут? — забормотал усатый. — Не знаю, ведьма или нет, знать ничего не знала и даже от простуды загибалась, будто ногу сломала. Зверей у нас дома отроду не водилось — терпеть их не могла.       — А кошки-то, кошки должны дома быть? — вдруг горячо заговорил староста. — И пес — добро охранять. Неужто сами голыми руками крыс ловили да дом охраняли? Тебя, что ли, на цепь самого сажали, ведьмин ты сын?       — Были кошки, были когда-то, — ведьмин сын совсем не обиделся на сравнение с собакой.       Он лихорадочно соображал. Кошек любил всегда, да они не любили его — чуяли, видать, что-то не то. А потому он и знать не знал, сколько они живут, чего едят и что вообще делают. Но, видно, ответ удовлетворил гостей, и настало время для других вопросов.       — Говорят, были зверьки у тебя когда-то, — сказал другой священник. — Маленькие такие, умные. Крысы.       «Вот сукин сын», — подумал усатый, но не сказал этого вслух.       — Крысы? У меня? — возмутился он. — Идемте, вместе поищем! Крысы. Крысы дома у того, кто там не прибирается! А я хозяйство все держу.       Было отрадно наблюдать, как староста ползает по полу, заглядывает под лавки и стулья, ища невидимых крыс. Не священникам же, их преподобиям, рясы пачкать.       Убедившись, что вредителей нигде нет, тем более, ученых, гости вернулись в прихожую и вдруг заприметили лаз, прикрытый квадратной дверцей. И, конечно, он вызвал самый живой интерес, ведь в подвалах, как всем известно, все ведьмы и колдуны, а также их приспешники, плетут заговоры против рода человеческого да люда честного, варят зелья и яды, сочиняют заклинания и вызывают Дьявола.       Ничего такого крысиный хозяин в доме не держал — все по друзьям из рук в руки ходило.       — А чего это подвал у тебя так богато обставлен? — спросили его.       — Так вынесут, если наверху поставлю — собаки-то нет.       Никто из них не понял, как из одного вытекает другое, но молча согласились. Крыс нигде не было, и можно даже было не ползать по полу, отыскивая маленьких мерзавок.       — Идите, братья, — вдруг сказал самый старый священник, — и ты иди, — обратился он к старосте, — руки и совесть этого мужчины чисты, я не вижу в его деяниях греха. Скажу ему пару слов, наставление на грядущее, да за вами поднимусь.       Когда гости покинули подвал, священник, не глядя на того, кому он только что спас жизнь, спросил:       — Как матушка?       — Почивает.       — Отрадно. Бывай, сын мой, да не попадайся больше. Не вечен я, того и гляди самого в гроб положат, неясно, когда достанут. Открутят тебе нос тогда и девок твоих усатых передавят.       — Я буду осторожен.       — Ты просто копия своей матери. Нима, сын мой.       — Нима, Папа.       А потом пришла чума. Кошек перевешали — некому стало крыс ловить, вот те и резвились на широкую лапу. Быстро улицы опустели, только бродили, как призраки, доктора в плащах да наголовниках со страшными вытянутыми носами из кожи, забитыми пахучими травами. Порой шляпы надевали, защищаясь от того, что сверху из окон упасть и вылиться может, да сапоги на высоких каблуках — все пришло в упадок, и на улицах словно черти пировали да там и гадили, не отходя от стола.       И снова к нему постучались. Те, кого почему-то не затронула болезнь, хотя люди мерли, как мухи, где стояли. Все тот же деревенский староста, страшно злой, да деревенский мужик в одежде получше, почти как у старосты.       — Ты! — высокий мужчина без стука влетел в маленький домик, собираясь убить колдуна или хотя бы съездить ему в каждый глаз, но того в прихожей опять не было.       — В подвале он хоронится, — подсказал мужик, — тварей своих обучает.       По хлипкой лестнице прогремели шаги, и тогда уж крысиный хозяин услышал и велел питомицам прятаться и не выходить, даже если его будут сильно бить.       — Ты, ублюдок! — закричал староста, влетая в богато обставленную комнату. — Так и знал, что все ты!       — Так вы ж сами кошек перевешали, — спокойно сказал усатый и пожал плечами, будто сам у себя спрашивал.       — Все из-за таких, как ты! Ты и мамка твоя, ведьма поганая! Отвечай, где она, откуда порчу на нас насылает!       — В могиле, где же еще? Вместе ведь хоронили, закапывать помогал, вот этими руками могилу рыл! — для пущей убедительности он показал ладони, затянутые в черные перчатки.       — А, понятно — ты сам колдун. А я еще по полу ползал, искал твоих тварей… Раскопать ее надо да крестом в лоб, да кольями осиновыми...       Запал старосты медленно сходил на нет, как злоба деревенского мужика годами ранее. Ни один из них не мог сказать, как это так получается, что в крысином доме им сразу становится спокойнее, хотя должно быть наоборот.       — Ну какой я колдун, уважаемый? — усатый заговорил медленно, тягуче, а голос его вибрировал, как кошачье брюхо, пока кот мурлычет. — Неужели вы верите в эти сказки? Хоть раз видели волшебство? Настоящее, с огнями да всем этим…       «Настоящего» колдовства никто из них не видал, просто потому что не было ведьм, способных кидать молнии, что греческий Зевс. Магия на то и была тайной, что заметить ее было крайне трудно. Потому и не сгорела ни одна ведьма на костре в страшные годы перед чумой, что поймать ни одну не смогли.       Глаза у гостей закрывались, когда усатый выпроводил их за дверь, прямо в царство черной смерти. И ринулся собираться. Как только на деревню опустилась ночь, наполненная стонами умирающих и мерным цокотом докторских каблуков, из крысиного дома выскользнула тень с двумя сумками. В одной хоронились крысы, а другая до отказа была набита всем необходимым — бережно хранимыми холстами с изображениями Искусителя, пучками трав, кроваво-красными кристаллами. Пара баночек Солей самых мудрых предков да ступка с пестиком. Тигли и перегонные кубы можно позже вынести, если дом не спалят следующей же ночью.       Куда идти, он знал — мама показала. Темный лес не пугал его, волки с воем разбегались, медведи даже не рисковали подступиться. Нюх у зверей был куда сильнее человеческого, не то бы почуяли люди, кто у них под боком живет. Казалось, выйди на дорогу леший или еще какая нечисть лесная, перекрестится да убежит, сверкая копытцами.       К рассвету он добрел до маленького поселения, сокрытого еловыми лапами и защитными чарами. Аккуратно поставил сумки на усеянную иголками пружинящую землю. Встречать его вышла носатая женщина с хвостом седых волос, перетянутых кожаным шнурком.       — Ну зачем так явно, мама? — спросил он недовольно. — Теперь они на меня думают, хоть я им и головы заморочил. Вспомнят меня, крысюка, и будут ругать именем Господа.       — Не говори таких слов, сын мой! — послышался старческий голос, и на самую границу леса и чар вышел самый старый священник. — Я дам тебе помощников, чтобы все твои вещи вынесли и доставили сюда в целости.       — Спасибо, Папа, — проворчал усатый и подхватил сумки.       Не счесть, сколько раз он тут оказывался за всю свою долгую жизнь. Сколько раз чарами прикидывался юнцом. Но своих крыс, своих любимых питомиц, мог пересчитать и назвать по памяти. На плече, вцепляясь коготками в ткань черного плаща, сидела любимая — Аннабель с белой шерсткой, и издали казалось, что она плывет в воздухе, как волшебная.