Умер и умер

Поездка из больницы в сторону общежития — событие для Антона не новое. Олежа пару раз уже умудрялся получать травмы от рук своих недоброжелателей, пока Антон не успел вмешаться. Ещё несколько раз главному отличнику требовалось проверить зрение, а однажды он едва не свалился в обморок прямо на парах — в здание общежития его пришлось довозить. Отличие заключается в том, что на этот раз Антон подвозит не Олежу. Дмитрий смотрит в окно неприятно напряжённо, как натренированная собака перед командой «фас!» — Антон знает, Антон таких псов видел. Идея ехать дальше с часовой бомбой его совсем не прельщает, а высадить человека со сломанной ногой не позволяют принципы. И пусть это человек, который только рад сбежать хоть на костылях и от которого толком и благодарности не дождёшься, Антон всё равно максимально мягко спрашивает: — Что-то не так? Дмитрий дёргается, почему-то бросает взгляд на пустое заднее сиденье и словно немного смущается. — Сорян, конечно, что лезу в личное, но ты ведь к Олеже приезжал на кладбище? Антон не может скрыть свою дрожь от этих слов. В голосе Дмитрия практически не слышен вопрос, как будто тот не ждёт ответа «нет». Конечно, он в любом случае увидел, чью могилу расчищал Антон, но всё равно подобная уверенность немного пугает. Как и имя Олежи — понятно, что это его единственная приемлемая вариация, но откуда её знает Дмитрий? — Просто Олежа? — прорывается это недоумение вслух, и на лице Дмитрия легко читается смятение. Он снова бросает взгляд на заднее сиденье, а потом вдруг разочарованно выдыхает. — Ну не Оле-ге-сеем его звать, а как ещё? Блин, кто вообще такие имена придумывает? Антон знает, как — Лёшей. Олежа это имя ненавидел и всеми силами избегал, но количество людей, зовущих его так, никак не уменьшалось. Тогда почему Дмитрий выбрал именно такой вариант сокращения? Антон думает ещё немного, а потом понимает. — Это ты на «Битве медиумов» услышал? Дмитрий мгновенно напрягается и смотрит на своего собеседника с напускным безразличием, за которым легко читается страх. — При чем тут «Битва медиумов» вообще? — Ты там услышал, что его зовут Олежей? Дмитрий ненадолго задумывается и, кажется, немного успокаивается. — Не-а, ещё задолго до этого. Когда гуглил, кто сдох в моей комнате. Антон на несколько секунд сильнее сжимает руль машины и стискивает зубы. Хочется выкрикнуть, чтобы Дмитрий не смел говорить по отношению к Олеже слово «сдох» и не называл чужую комнату своей. Антон понимает — у него этого права нет — и молчит. — Ну так ты к нему ездил? Тактичность — явно не самая сильная сторона Дмитрия, и Антон чувствует всё возрастающее раздражение. Они оба некоторое время молчат — один ждёт ответа, второй ничего не хочет отвечать. Наконец Дмитрий пожимает плечами и достаёт из кармана куртки пачку сигарет. — Убери, — немного злится хозяин машины. — Я, может, покурить хочу, — почти обиженно заявляет Дмитрий. — Покуришь на улице. — Я сейчас хочу! — Нельзя! — срывается Антон, и его собеседник слегка отшатывается. — Сейчас… Дмитрий разочарованно и раздражённо отворачивается к окну. Антон вздыхает и рефлекторно приглаживает волосы, задумываясь над этой своей привычкой. Казалось бы, в чем смысл? Эта причёска ему никогда особенно не нравилась, а Дипломатор, сходство с которым Антон так пытался скрыть раньше, всё равно больше не выйдет на митинг. Но рука сама собой тянется к голове и придавливает пряди, которые и не думали выползать из-под лака. Пальцы точно так же иногда сами застывают над контактом Олежи в телефоне, а ноги приводят Антона к двести тринадцатой комнате. Польза от этих привычек была лишь однажды — когда из двести тринадцатой вылетел безжизненный Дмитрий, и Антон смог его спасти. Сам Дмитрий, кажется, был не особенно рад этому факту. Может быть, он бы предпочёл, чтобы его вообще не спасали. Иначе почему в его глазах не было ни мгновения радости, а первой фразой стало «Слезь с меня»? Антон не хочет задумываться. Они с Дмитрием даже не друзья, поэтому кто знает причину? Быть может, для этого тусовщика просто тяжело принимать чью-либо помощь? — Та-ак, — тянет тот в реальности, — и зачем ты так часто к нему приезжаешь? Антон смотрит на него с лёгким недоумением — с чего он решил, что визиты частые? Дмитрий морщится, но взгляд не отводит, значит, ему действительно важен ответ. Но Антон не знает, что сказать. Разве такие вещи можно объяснить? Олежа выпал из окна восемь месяцев назад, Антон не забывает его до сих пор. Регулярно навещает могилу, приносит цветы, даже смотрит передачи и читает статьи про него. В них нет ни слова правды, но они дают надежду, что Антон ошибся. Что Олежа сам перед выпускным немного перенервничал и решил попасть на него самым быстрым способом. Что это была просто досадная случайность. Что Олежу не убили, что это не вина Антона. Иногда убедить себя в этом получается, и Антон немного успокаивается, забывая на время, что чуть позднее будет себя корить за отсутствие сочувствия. Наверное, Антон просто куда больший эгоист, чем он привык думать. Наверное, ему легче хоть ненадолго почувствовать себя хорошо, чем осознавать правду каждую секунду жизни. — Я просто не хочу его забывать, — говорит Антон, переводя взгляд на дорогу. Серый асфальт не смотрит на него, не осуждает за себялюбие, не лезет в чужую жизнь. — И че? Ты теперь всю жизнь будешь по нему скорбеть? — изумляется Дмитрий. — Умер и умер, забудь уже про него! А ещё асфальт не задаёт глупых вопросов и никого не оскорбляет, в отличие от людей. Антон впервые за долгое время чувствует такую злость. На какую-то долю секунды он даже радуется, что его выдернули из опостылевшего равнодушия, но тут же забывает об этом. — Не смей так говорить о нём, — руки сами собой сжимаются в кулаки, но выходит лишь сильнее обхватить руль. — А то что? — отзывается Дмитрий, и Антон с удивлением видит его раздражение. — Уж прости, что не понимаю всей вашей тонкой душевной организации, но ты реально себя хоронишь из-за него? Только из-за того, что твой друг сдох? Антон привык притворяться спокойным всю свою жизнь, иногда позволяя себе говорить на эмоциях. Дипломатор был лишь одним из способов выразить себя, но далеко не единственным — Антон и до него жил, и как-то существовал после. Олежа с весельем в голосе называл своего друга тайным холериком, и в его словах была доля истины. В его словах всегда была правда. Антон сдерживается, чтобы не сорваться ещё раз. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — шипит он сквозь зубы. — Может, и не имею, — злится Дмитрий. — Но уже семь месяцев, блин, прошло! Ты собираешься всю жизнь так провести? Антон неожиданно вспоминает Олю. Она говорила ему почти то же самое, разве что другими словами. С ярко-фиолетовыми волосами — хотя Олежа всегда был против их окрашивания — и сероватым тональником, скрывающим веснушки, она просила его отпустить Олежу. «Он уже мёртв, с этим ничего не поделаешь», — вздыхала Оля и была неправа. Олежа ведь не сам выпрыгнул из окна, ему умереть помогли. И если об этом знает только Антон, то именно ему и надо отомстить за своего друга. Ещё не всё закончилось, ещё есть причины держаться за память. Да, кажется, Антон понимает, о чём говорит Дмитрий. Но тот никогда не терял близких людей и не знает, чего просит. Забыть Олежу — всё равно что забыть самого себя. И если при жизни Антон не уделял ему достаточно внимания, то вот, теперь он жалеет об этом! И если жизнь после смерти и есть, то Олеже наверняка будет приятнее видеть возле себя свежие цветы и ухоженную могилу, чем мусор и завалы снега. Антон задумывается, что из этого можно рассказать, и говорит: — Ему бы не понравилось, если бы все его забыли. — Да? — выходит из себя Дмитрий. — А ты думаешь, ему бы это понравилось? Антон замирает. Этот разговор уже давно перешёл границу их обычных бесед и на всех парах приближался к тем темам, которые он предпочёл бы забыть навсегда. Антон отступает, но его собеседник явно только начинает говорить. — Дмитрий… — Я понимаю — это не моё дело, бла-бла-бла — но я сейчас пока единственный, кто может что-то утверждать, понимаешь? Думаешь, я не могу представить, каково это — терять близкого человека? А я могу. Это больно. Но ты представлял это себе с другой стороны? Каково сейчас Олеже смотреть на то, как ты гробишь себя? Сорян, быть мёртвым и так слишком неприкольно, чтобы ещё и из-за этого закапываться. Антон смотрит на своего собеседника с изумлением, граничащим с уважением и страхом. Дмитрий несётся на полной скорости вперёд, как локомотив, но откуда в нём все эти слова? Почему такая экспрессия? Отчего Дмитрий, не чувствуя страха, приближается к Антону почти вплотную? — Ты вот, небось, считаешь себя суперкрутым — вот, все про него забыли, а я помню. Только это нифига так не работает. Из-за того, что твой ненаглядный — я уже двадцать один год, как Дима! — Олежа погиб, ты собираешься и сам туда же, типа индийской вдовы? Ты слишком громко смотришь свои документалки. Так вот, ты так только себе хуже делаешь. Что бы сказал Олежа, увидев тебя — прямо — сейчас? Дмитрий тяжело дышит и, кажется, только сейчас осознаёт, что он наговорил. В его глазах легко читается испуг, и он снова бросает взгляд на задние сидения — на этот раз напуганный и чуть ли не молящий о помощи. Антон смотрит туда же и видит лишь кожзаменитель на пустых креслах. Почему-то от этого становится немного тоскливо. — И что бы, ты думаешь, он сказал? — немного хрипло спрашивает Антон. Дмитрий на этот раз поворачивает лицо целиком, словно разглядывая кого-то позади. Может быть, кто-то из них двоих всë-таки сошёл с ума? Дмитрий прикрывает глаза и вздыхает, как будто выслушав кого-то. — Сказал бы, что просит прощения, что сам прощает за всё. И ещё сопли в духе: «Ты мне очень важен», бла-бла-бла… Ну, это же Олежа. Дмитрий пожимает плечами так, словно его последняя фраза была не пустыми словами. Словно он знал, каким был Олежа. Словно он может произносить такие важные вещи с невообразимой лёгкостью, хотя говорит он об уже умершем человеке. А Антон знает, что Олежа с Дмитрием не общался ни разу, разве что в последние пару недель жизни мог бы успеть познакомиться. Но как за две недели можно так сильно узнать человека? Да и вряд ли бы они вдвоём нашли общие темы для обсуждения. Тогда откуда эта уверенность? — Ему ведь сейчас тоже тяжело, — говорит вдруг Дмитрий, спокойно глядя в сторону заднего сидения с мягкой и немного грустной улыбкой. Он даже не видит удивлённого Антона, который застывает и смотрит на своего собеседника с непониманием и почти что ужасом. — Кому? — Олеже, — и снова улыбка. Антон обескуражен. С девушками, пытавшимися добиться своей цели с помощью показной добродушности, он сталкивался неоднократно, но подобное поведение у Дмитрия вызывает лишь вопросы. К тому же самому Дмитрию как будто всё равно на Антона: он не следит за его реакцией, смотрит куда-то в сторону. Антон признаëтся, что ничего не понимает. Неожиданно улыбка Дмитрия становится ещё шире, а сам он весело щурится, как будто услышав забавную шутку. — Да не парься ты так, — шепчет он как будто бы в пустоту. Олежа так иногда делал в приливе эмоций и всегда пугался от случайного взгляда. Антон глядит на Дмитрия, но тот не зажимается, а смотрит куда-то в сторону и немного морщится от злости. Обычно люди себя так не ведут. Да, Дмитрий и раньше иногда говорил с воздухом, но никогда — так явно. Все предыдущие случаи можно было объяснить невнимательностью самого Антона, но не этот. Понятно только одно — Дмитрий делает вид, что кого-то видит. И непонятно, что хуже: то ли он решил поиздеваться, то ли сошёл с ума, то ли обезумел сам Антон, то ли… Но почему Дмитрий? Неужели только из-за того, что он переехал в двести тринадцатую комнату? Неужели физическое нахождение в комнате Олежи оказалось важнее, чем вся их трёхлетняя дружба? Антон заставляет себя собраться с мыслями. Глупости. Загробной жизни не существует. После смерти Олежи всё исчезло. Ничего сверхъестественного нет. Олежа просто перестал существовать. В реальности остаётся лишь кто-то, убивший его, груз воспоминаний и конспект, который обсуждали даже на «Битве медиумов». Но если на миг представить… Антон не хочет цепляться за надежду. Он ведь и сам знает, насколько болезненным оказывается разочарование. А мистика сама по себе — это устаревший и ничем не доказанный бред, который удобно объясняется жаждой наживы и психическими расстройствами. И, по-хорошему, Антон должен все эти глупости забыть, но если предположить, что призраки существуют, то на душе сразу становится легче. Все-таки Антон — эгоист и иногда искренне хочет чувствовать себя хорошо. — Ты и правда считаешь, что мёртвые люди могут видеть меня? — спрашивает он с небольшой усмешкой, чтобы не выглядеть идиотом и иметь возможность свести это в шутку. Из окна уже можно видеть знакомое здание — оказывается, они уже почти приехали. — Ну, с Олежей тебе повезло — он уже к своему конспекту привязан, чтоб ещё и за тобой следить, — слишком быстро и легко отвечает Дмитрий. — Да что я опять не так сказал-то? Антон хмурится. То же самое Дмитрий говорил тогда, на телевидении, чуть ли не вцепившись в конспект мёртвой хваткой. «И он привязан к этой тетрадке, так что я вам ее не отдам!» — Антон с лёгкостью может вспомнить этот момент с телеэфира, но не может понять, что происходит. Дмитрий в это время хмуро смотрит вперёд, но, кажется, не на дорогу — остановка машины явно выводит его из своих мыслей. Он обводит глазами всё вокруг и некоторое время смотрит на здание общежития, прежде чем перевести взгляд на лобовое стекло перед собой и тихо вздохнуть. Антон молча наблюдает за пантомимой своего собеседника, прежде чем тот вздыхает и открывает дверь. — Ну, это, короче, — запинается Дмитрий и смотрит вниз, отводя взгляд, — спасибо, в общем, блин. — Был рад помочь, — отвечает Антон. Дмитрий вываливается из салона небрежно, неуверенно и неаккуратно, но мгновенно бросает агрессивный взгляд в духе «не смей меня жалеть или пытаться помочь». Антону остаётся лишь наблюдать через окно, как Дмитрий уходит, слишком сильно хлопнув на прощание дверью автомобиля. Он немного неловко передвигается на костылях, но явно не унывает — наоборот, восторженно машет руками и разговаривает с воздухом. Антон остаётся в одиночестве — в пустой машине, с дождём за окном и опустошённостью внутри.