апофеоз одиночества.

в тонких пальцах тлеет последняя сигарета. он делает очередную затяжку, впускает манящий своей губительностью дым в лёгкие и сквозь ноздри возвращает пар наружу. горло неприятно саднит, першит настолько, что хочется рвать его голыми руками, пока на месте белоснежной кожи не останется лишь кровавый ошметок. одиночество ощущается не так, как он представлял себе изначально. изолировавшись от всего мира в серой советской панельке, он ощутил это чувство сполна. казалось, что оно принесет ему лишь умиротворение и душевное спокойствие, которое нельзя ощутить, окружая себя пустыми людьми. доводы были ошибочными. доведя самого себя до состояния полного выгорания, он ощутил лишь ненависть. аутоагрессия с каждым прошедшим как один днём становилась лишь сильнее и сильнее, добивая его отвратительное эмоциональное состояние окончательно. депривации сна, бессонницы, мигрени - стали обычным делом, брать которые во внимание казалось уже бесполезным. руки превратились в настоящее поле боя; каждый день лезвием разрезалась кожа, оставляя после себя рваные раны, открывающие вид на желтоватую подкожную клетчатку. каждая сигарета тушилась не об стенки пепельницы, а о собственные конечности, являя только опухшие ожоги. лишение желудка даже корочки хлеба, сблев его содержимого прямиком в унитаз после каждого малейшего приема пищи, в следствии - сильная потеря веса, тонко соседствующая с анорексией. все стало таким тяготящим. ноющее чувство под сердцем выматывало. выматывало настолько, что каждую ночь он стоял на холодном полу и вопил во все горло, рыдая навзрыд, мечтая о том, чтобы это закончилось поскорее. он молил о прощении, разбивая лоб об кирпичную стену и окрапляя её кровью. он устал. он истощен. он сломлен. взгляд мягко скользнул по полупустой спальне, заваленной сотнями прочитанных донельзя книг. чего тут только не было: кафка, ницше, сартра. перечислять можно было бесконечно, неизменным было одно: полное отсутствие посторонних людей. неприятная колющая боль в грудной клетке стала последним мостом спасения, рухнувшим в то же мгновение. так продолжаться больше не может. на усталые карие глаза попалась одна деталь, которую он знал как нельзя отчётливо: старый карманный нож с каплями бурой крови, которым он в очередной раз кромсал гладкую кожу. сглотнув вязкую слюну, он, наконец, решился окончательно. потянувшись к заветному предмету и крепко сжав его в дрожащей от сладостного предвкушения руке, на исхудавшем бледном лице впервые за долгое время появилась кривая ухмылка. вернувшись в исходное положение и обмякнув, грузной фигурой распластавшись на грязной кровати, он медленно поднес острие к испещренному шрамами запястью. последний вздох перед желанной свободой. смысла медлить больше не оставалось. у него не было ни одной причины задерживаться хоть на одну болезненную минуту в бренном, утратившим хоть какой-то здравый смысл мире. его никто не вспомнит, он не нужен даже собственным родителям, выбравшим вместо нормального воспитания метод кулака и пряника. у него нет адекватных социальных связей, нет хорошо оплачиемовой работы, нет любящей второй половинки под боком. он сам загнал себя в эту яму, тщетно надеясь, что сможет пересилить себя и почувствовать столь желаемое умиротворение в одиночестве. сам и поплатится. поток несвязных мыслей наконец прекратился. в ушах трезвонил лишь ровный ритм биения пока что теплого сердца и умеренный пульс. дыхание стало глубоким и беззаботным. пора. острие ножа медленно окончательно прикоснулось к верхней части запястья, оповещая своим присутствием родным холодом стали. рывок. рука самолично рванула вниз, рассекая кожу поровну, оголяя ноющие мышцы и вскрытую только что вену. алая кровь хлынула стремительным потоком, горячо стекая по конечности и шустро капая вниз, пачкая одежду и все поверхности вокруг. фонтан красной жидкости бил из разворошенного мяса, дополняя собой картину, придавая ей целостность и завершенность. окончание. и без того ватное тело, по ощущениям, расслабилось полностью, грозясь превратиться в лужу. зрение затуманивалось, расфокусировалось и двоилось, превращая обзор в полную непонятную канитель. руки и ноги перестали слушаться; сделать и одного движения уже не представлялось возможным. жизнь стремительно уходила из него следом за вытекающей из организма кровью. каждая упавшая вниз капля забирала за собой все обиды, разочарования и страхи, оставляя только желанное смирение. он принял свою судьбу. веки стали тяжёлыми, словно он провел без сна пару мучительных недель, а после закрылись полностью. он умирал с безрадостной улыбкой на лице, умирал, чувствуя безмятежность и покой, умирал, избавляя мир от очередного биомусора в виде себя самого. его сознание бурно разрушалось, стирая прежнее "я", взамен не давая ничего, кроме настоящей пустоты. было ли это настоящим выходом или очередным непреодолимым препятствием - уже плевать. дыхание замерло, прекратилось, теплое тело проиграло свой завершающий сбивчивую мелодию аккорд. он смог.