В тропиках водятся опасные пауки

Градусная иллюзия, должно быть, призвана смягчить восприятие мира. Минхо понимает, совсем не осуждает — смотрит только, как его Хёнджин и он сам телепортируются из кафе-бара в продуктовый маркет, берут по бутылке вина на каждого. Минхо решает, что скажет позже: алкоголь его не берёт никакой — метаболизм больно быстрый для опьянения. В такси, везущему их по Нью-Йорку, они молчат, наверное, из вежливости. Хо не хочет думать, что всему виной неловкость или недопонимание — любое слово, начинающее на «не» и обязательно означающее что-то плохое. — А ты лифтом пользуешься? — спрашивает Хёнджин, когда коробку из стали тянут наверх шумные тросы. Минхо хмыкает: это так по-хёнджиновски — заполнять пустоту милыми до глупости и тупыми до умиления вопросами. — Как видишь, — жмёт плечами Хо. — А душем? — Хёнджин бросает косой взгляд в сторону парня. — Воняешь. Всегда воняешь и маскируешь под парфюм? — По-твоему, пауки воняют? — По-моему — люди не становятся пауками... Лифт останавливается. — Даже если становятся, то людьми быть не перестают, — Хо выходит и направляется к знакомой двери в квартиру. — Это значит, ты помоешься? — голос у Хёнджина драматично дрожит, будто он вымаливает пощады. — Помоюсь твоей слюной, если не откроешь дверь. В подъезде нет душа. У Хвана на полной мощности работают все мозговые ресурсы. Вот перед ним Минхо — в обычной толстовке, штанах и ботинках. С растрёпанными соломенными волосами, пожжёнными дешёвой краской; с высохшими губами (одна — верхняя — чуть больше другой и целовательно выступает вперёд, словно Хо всегда возмущён или недоволен); с тёмными глазами, купающими во взгляде сотни авантюр и гениальных идей. И всё это человеческое: Минхо таким вырос — Хёнджин это видел. Хёнджину казалось (именно, что не кажется), что ему ведомо всё, о чём Хо размышляет, чего хочет и о чём печётся. Ему думалось, что он своего рода сценарист жизненного плана Минхо. А тут всё наперекосяк и побоку. В его квартире стоит уже не Минхо Ли-Паркер, — хотя фамилию отца он страстно отрицает, — а Человек-паук собственной персоной. Или всё тот же Минхо Ли-Паркер, у которого под обычной толстовкой, штанами и ботинками кроется костюм Человека-паука. «Человек-паук» — это всего лишь имя, а костюм — ещё одна одежда. Типа как жёлтые жилеты у рабочих на стройке или мерзкие монотонно-серые галстуки у офисных клерков. Пакет с двумя бутылками вина опускается на кафель прихожей. У Хёнджина просторная квартира как из рекламы: без излишеств и со вкусом. Не узнаешь его родословную — не подумаешь, что он сын миллионера. Они с Минхо в этом похожи: казаться теми, кем они на самом деле не являются. У Минхо в ботинках оказываются ещё один ботинки — слитные с костюмом. — Ты не запарился? — вопрошает Хёнджин, заранее предвещая издёвку. — Часто так ходишь? — Так часто, что уже привык, — но издёвки не следует из вежливости. — Хорошо, что у тебя нет плоскостопия... — задумчиво выдаёт Хван, снимает пальто и уходит во мрак кухни. «У меня не может быть плоскостопия, глупыш, моё тело на пике (и выше) человеческих способностей», — собирается сказать Минхо, но вдруг осекается. Сбрасывает рюкзак в прихожей и идёт за Хёнджином. — А в темноте видишь? — Я не Человек-кот, Джинни, — Хо плюхается за барный стул, пока Хёнджин обходит барную стойку и вытаскивает из пакета две бутылки вина. — Коты приятнее пауков. — Вот и встречайся с котом тогда, — пожимает плечами Минхо. — Есть на примете кто-то? — Пока только паук. И я в... его паутине? — Пожалуйста, напейся до чёртиков, и я буду знать, что ты сказал это на пьяную голову, — Хо закатывает глаза так, что видит собственный мозг. — Долго ещё будешь переваривать информацию? — Не знаю, мне надо понять, с кем я согласился на отношения, потому что... — Я всё ещё Ли Минхо, Джинни, в первую очередь, я — Минхо. — А во вторую — Человек-паук. Боже, ты носишься в латексе по крышам. Это звучит до ужаса вульгарно. — Это спандекс, мистер Хван. — Откуда ты его высрал? Или... ты не должен был, типа, сплести себе костюм из паутины? Ну, как ткач? Из... — У меня ничего лишнего из жопы не выходит. Атмосфера там обычная, Джинни. — Фу, ну и гадость. — Ты сам спросил меня об этом? — Минхо упирается локтями в столешницу и кладёт подбородок на собранные в замок руки. — И жалею. Очень. Не знаю, о чём больше жалею: что ты понял мой несказанный вопрос или что я на него намекнул. — Наверное, о том, что ты всё ещё не залил в себя достаточно алкоголя, чтобы перестать заботиться о том, откуда у меня выходит паутина. — А откуда выходит? — Джинни, это пиздец... Хёнджин молчит, как будто провинившийся ребёнок. Наверняка он ляпнул что-то лишнее, но Минхо ему простит. Это же Минхо, и он его, вроде как, любит. Наощупь Хёнджин отыскивает штопор в одном из ящиков кухонного гарнитура, вскрывает бутылку вина почти профессионально. Минхо силится понять, почему нельзя включить свет — хотя бы торшер рядом с диваном. Уличного освещения из окон просто недостаточно. Но Джинни не спешит освещать комнату-студию. В темноте проще фантазировать, как перед сном. Хёнджин воображает обыкновенного Минхо, который колко шутит, читает научную литературу, бренчит что-то на физико-химическом и флиртует, постоянно флиртует, словно это его естественный способ общения. Он студент, учащийся на нанотехнологиях, немного странноватый, не от мира сего, переживший не одно бедствие на своём веку, и сидит на барном стуле в квартире Хёнджина. Вечер проходит гладко, Хо признаётся, как положено, в любви. Как у всех людей. — Кстати, — Минхо крутит в руке вторую бутылку. — Я не пьянею. Метаболизм улучшенный. — Идиотская способность, — Джинни чувствует себя униженным, выдернутым из мечтаний. — Пауки не разбираются в выпивке. — Поэтому не существует паучьих баров. — Не будешь пить? — Могу, но это бесполезно. — Тогда я один. — Хочешь превратиться в бухую жижу? — Не обзывайся. Дурак. — А. — Что? — Ничего. Просто ты это ты, Хёнджин. Хёнджин делает крупный глоток прямо из бутылки, становясь так более умным. Быть умным — вовремя прикинуться глупым. Минхо известна эта стратегия, поэтому он выжидает, пока Джинни войдёт в нужное состояние. — И... как ты стал таким? Не... — Каким? Ненормальным? — Минхо хмыкает, перебивая. — Необычным. Не собой? Человеком-пауком? Почему решил?.. — Мы были на экскурсии в «Innovation Ways». А потом нас резко эвакуировали. Внештатная ситуация. Я даже не понял, что произошло. Нашёл у себя в воротнике мёртвого паучка. Ночь была бессонной. Тело зудело, температура поднялась, пульс участился. Я не сказал маме. Не хотел пугать, пытался разобраться сам, а потом меня вырубило. И я проснулся... необычным. — Это давно было? — Семь месяцев назад. — Это случилось ещё до того, как... — До того, как мама погибла. Только тогда появился Человек-паук. Тишина. Неудобная тема. — Это из-за неё? — спрашивает Хёнджин через силу. — Это для неё. Джинни считает, что этого достаточно: разговор себя изжил. Необязательно расспрашивать Минхо обо всём, пусть он и выглядит так, как будто заготовил ответ на каждый возможный вопрос, точно «Википедия». Они молчат чересчур долго для текущей ситуации. Им поговорить бы о многом, но не клеится: свари суп из подручных ингредиентов, среди которых не найдётся воды. Так, около двадцати минут они разменивают в молчании: Хёнджин пьёт стоя, Минхо рисует пальцем узоры по барной стойке. Руки их встречаются, отскакивают, словно ошпаренные. В новых столкновениях всё проще: Хо напорист — змеёй заползает по длинными пальцам Джинни, накрывает его руку своей. Они целовались прежде, ещё будучи подростками, но тогда это ничего не значило. Минхо подумал, что во всём виновато пиво, а Хёнджин заключил: это любовь. Только в пятнадцать хёнджиновских лет его родители ни за что б не признали никакого Ли-Паркера — мальчишку из школы. Умный, но не из высшего света, не из элиты. Рос без отца. Нет, Хёнджинни, при всей нашей благосклонности и толерантности, нет. Узнай сейчас, как дела у Хёнджина на личном фронте, ни мать, ни отец не обрадовались бы больше. Хуже умника-сироты только умник-сирота-супергерой. Джинни он нравится. И ничего с этими несуразными чувствами он поделать не может: переворачивает руку ладонью кверху и сжимает холодную руку Минхо. — Ты пришёл ко мне прямо с супергеройских дел? — лепечет Хёнджин. — Почему не предупредил, что задержишься? — Несмотря на твою красивую мордашку, в схватке с Ящером я думал о том, как бы ему въебать посильнее. Воспоминания о тебе здорово бы помогли, если бы материализовались в капсулы с паутинной жидкостью для веб-шутеров. — Звучит по-занудски. И супергеройски. Мне, вроде как, надо учить твой новый лексикон со всеми этими... прибаутками, да? Раз я теперь... — Мой парень, — договаривает Минхо, считая это важным. Сказать самому ещё раз. — Я не сказал «да», Хо, — усмехается Хёнджин. Уголок его рта косо ползёт наверх, и усмешка получается заигрывающей, а не издевательской. Минхо это знает, но не видит — темно. — Ты не сказал «нет». Ты не сможешь сказать мне «нет», Джинни. «Не после того, как я рассказал тебе свою тайну», — хочет добавить Минхо, но осекается. Грубо. Он и без манипуляций Хёнджину доверяет: он не предаст. Ни за что. — Идиотина... — фыркает Хёнджин. — Отвечу, когда помоешься, вонючка. Иди в душ. Минхо встаёт со стула, обходит стойку, поворачивает Джинни к себе и заключает его между своих рук — жмёт поясницей к столу. — Можешь не говорить. Я оставлю дверь открытой. Ответ «да» — зайдёшь за мной. — Минх... — Это на мне костюм. Надо снять поскорее. И уходит. У Хёнджина горят уши. В животе бабочки. Это не те бабочки, которые забавно щекочут желудок. Это, скорее, целый рой бабочек-императоров, испускающих ядовитые пары по внутренностям. Токсины алкоголя как двигатель и тормоз: они действуют сообща, подталкивая вперёд — к открытой двери, и цепляются за мгновение, заставляя застыть и прочувствовать. Из-за них выстраиваются световые дорожки, зазывающие в приоткрытую ванную. Сахарный домик для Гензель и Гретель. Хёнджин бы вошёл не раздумывая, если б внутри был Ли Минхо. Но внутри, в отражении зеркала, теперь мелькает фигура красно-синего героя — неотъемлемой части одной личности. Соглашаясь на Минхо, Хёнджин соглашается и на Человека-паука. Отказывается от Человека-паука — не даёт дорогу Минхо, с которым целовался много лет назад и в которого безнадёжно втрескался. Косой луч мягкого убаюкивающего света падает поперёк разграниченного чёткими линиями ламината. Горизонтальный столп, крадущий всё внимание Хёнджина, становится его путеводной звездой. Электричество наполняет его руки, в носу крутится стойкий запах вина. Он делает шаг. Затем ещё один и ещё, потом глаза щурятся, и Джинни закрывает за собой дверь. Ванная ровно такая же, какой Хёнджин видел её утром. Всё тот же успокаивающий минимализм, те же высокие зашторенные окна, ванна возле них, широкая раковина, белые полотенца на крючках, подсветка под потолком и душ в конце комнаты — достаточно широкий, тропический, с стеклянными дверцами. Рельефный графитовый кафель под ногами, белоснежный — на стенах. Всё точно такое же, как Хёнджин видел утром. Только теперь чужие толстовка и джинсы валяются на полу возле раковины, и крепкое тело, обтянутое разноцветным спандексом, тянется возле входа в душ. По спине на тёмно-синем полотне растекается красный паук с тонкими лапками. Плечи у Хо шире стали — а за кофтами не видно было. И мышцы гораздо, гораздо крупнее, чем Джинни помнил. Минхо хмыкает. — Лучше не спрашивай, как я сшил его. Это были бессонные ночи на энергетиках. — Алкоголь на тебя не действует, а энергетики — да? — Я приплёл их, чтобы звучало убедительнее, — Минхо отодвигает дверцу душа. — И, предупреждая прочие вопросы, насекомых я не ем. Всё как у людей, Джинни. — Прямо всё? — Разве что желание тебя зацеловать стало ещё больше. Хёнджин поджимает губы. Нерешительно шагает ближе к Минхо, и с поясницы ведёт ладонью к шее. Грубый материал под нежными пальцами. Хо не двигается, не поворачивается. — И удобно в нём? — Джинни кладёт вторую руку на поясницу. — Достаточно. — А под ним... — Ничего нет. — И нужно только... — Его снять. В хёнджиновом горле отчётливо стучит сердце, будто бы выпрыгнет наружу. Спина Минхо вздымается, когда он делает глубокие вдохи, и Джинни нутром чувствует бешеные импульсы, снующие между соприкосновением его ладоней с телом Хо. Они изучают друг друга томительно долго для подскачившего в крови Минхо адреналина. Он поворачивает голову, затем корпус и, перехватывая Хёнджина за руки, затаскивает в душевую кабинку прямо в одежде. Затылок Хо прислоняется к ледяному кафелю, Джинни упирается ему в грудь, и горячее дыхание оседает пеплом на пухлых губах, окрашенных в соблазнительно-винный. Минхо облизывает губы Хёнджина. Медленно, смакуя каждый миллиметр. — Хорошее было вино, да? — Хо дотрагивается кончиком носа до ровного носа Джинни. — Может, ты меня уже поцелуешь? — Нет, целуй сам, ворчушка. А то к стене приклею. — Паутиной? — вполне серьёзно пугается Хёнджин. Хо в секунду меняет их положения, прижимая парня к стене. — Нет. Вот так. Потому Хёнджин целует в уголок губ, почти мимо. Его поцелуй растекается, оставшись неуглублённым, пока Хо не закусывает его нижнюю губу, оттягивая, заставляет открыться. Их языки сплетаются. К нёбу Минхо липнет кисло-сладкое послевкусие дорогого вина. Годы ожидания ради хлюпающих языков, ради слюнок, ниточками связывающих губы. Блуждающие пальцы Хёнджина спускаются вниз костюма, по линии пресса и выступающим кубикам. Что это тело может? Какие чудеса оно вытворяет, будучи таким сильным и несгибаемым? Джинни любопытно, что оно может. Что в самом деле Минхо по силам? Адреналин, всё ещё бушующий в крови Минхо, напоминает ему о желаниях, крутившихся на подкорке сознания каждую чёртову встречу с Хван Хёнджином. Прижать, раздеть, расцеловать. Услышать тихий, хрипящий голос в новой форме наслаждения. Хо перебарщивает, лишая страстно-развратным поцелуем воздуха. Джинни стонет, пытается вырваться, но его держат — так крепко, как может только человек со сверхспособностями. Тогда Джинни наощупь отыскивает кран — вода обливает их сверху. Минхо отстраняется с громким вздохом и закидывает голову назад, подставляя лицо под мягкие струи. Красно-сине-чёрный костюм медленно намокает. Белая футболка Хёнджина прилипает к худому телу, и песочные штаны становятся глубоко-коричневого цвета. Босые ноги его окружает колючая прохлада — он стискивает челюсти и кладёт руки Минхо на плечи, любуясь, как крупные капли стекают по острому прямому носу, останавливаются на раскрасневшихся губах и стекают в приоткрытый рот, скользя по зубам. Джинни продумывает, как вода обволакивает язык Минхо и катится ниже по пищеводу. Электричество в ладони возвращается. — Тебе идёт светлый, — шепчет Хёнджин, зарываясь пятернёй в волосы Хо на затылке. — Не больше, чем тебе, — Минхо возвращается в реальность, опуская голову. Его волосы влажные, чёлка в глаза лезет, он терпит. — Давай снимем с меня это, — Хо кладёт руку на паука, изображённого на своей груди, и давит достаточно долго, пока костюм не превращается в бесформенный болтающийся балахон, лежащий на плечах. Джинни недоумённо хлопает ресницами. — Твоя одежда вряд ли будет нужна, — Минхо едва заметно ныряет под футболку Хвана, комкает края и тащит наверх. Всё смещается в один вихрь или свирепый смерч. Его грубое дуновение выносит одежду за пределы кабинки, в которой теперь два полностью обнажённых тела застывают под потоком воды. Как в райском саду, они оказываются предоставленными себе и друг другу. Хёнджин за спину Минхо цепляется, впивается подушечками пальцев, пока парень льнёт к нему, пока его шершавый язык до блеска вычищает выступающие ключицы. Солоноватый вкус кожи мешается с обесцвечивающей влагой — даёт ощущение дикости, чего-то первобытного, будто слюна омывает косточки. Руки Хёнджина сползают ниже по позвоночнику, массируя спину; он прикрывает глаза, упирается макушкой в кафель. Внизу живота завязываются тысячи тугих узлов. Возбуждение накрывает мозг, укутывает в пьянящую плёнку — в ушах нарастает звон. Он велит Джинни следовать инстинктам. Они всегда были в его теле, — он знает, — искрились в мозгу, тушились самопроизвольно, не срывались с места. Сейчас Хёнджин добровольно даёт им волю. И опускается на колени, сползая вниз по стенке. — Ты, конечно же, наутро скажешь, что я тебя заставлял, — усмехается Хо, ероша мокрую тёмную макушку Джинни. — Замолчи, Хо, — бурчит Хёнджин. — Не порть атмосферу. — Джинни, — Минхо поднимает голову парня за подбородок. — Сейчас я не собираюсь молчать. Это искушение зависает между ними, превращаясь в пар от прогревшейся воды. Стеклянные дверцы кабинки запотевают, и кажется, словно ни одна живая душа в мире не сможет за ними подглядеть. Остаются Минхо и Хёнджин. Тёплая вода делает их возбуждённые туловища мягкими и необычайно девственными. Хо отпускает подбородок Хёнджина и зачёсывает его длинную чёлку назад, заправляет непослушные волосы, строго разделённые по прядям, за уши. Минхо часто делал так. На прогулках и в кафе. Потом молчал, изображая, что ничего не произошло. Больше прятаться он не станет. Джинни проводит ладонями вверх по напряжённым бёдрам, затем пальцами по члену. Хо вздыхает так шумно, что перебивает течение воды, — это зелёный свет. Минхо склоняется над Хёнджином, упираясь предплечьями на кафель, стоит Хвану коснуться языком головки. Хо хрипит, как хрипел бы раненый зверь, и закрывает парня от потока воды. Хёнджин обхватывает член губами, прикрывая глаза, прячет зубы, толкается дальше. Рот наполняется слюной; язык скользит по стволу, вырисовывая узор за узором, и Минхо пыхтит. Неспешный и мучительный для Минхо темп. Он, как жвачка, растягивается на зубах, нёбе, языке. Горло саднит от вздохов. Горячий воздух царапает его и зализывает в ту же секунду. Язык от головки до основания члена ползёт нарочито лениво — Минхо решает, что промедление его раздражает, но то, как Хёнджин массирует бёдра, надавливая с силой ближе к паху, лишает парня дара речи. Он может исключительно скулить и стонать, сжимая кулаки до боли. Вода укрывает гудящую спину Минхо, стекает по уставшим ногам, уносится дальше. Глаза Джинни щиплет — он на пьяную голову принимает это как вызов. Выпускает член изо рта, но лишь на пару секунд, чтобы отдышаться. Ему мерещится, что он в джунглях во время тропического ливня. Всё штормит, крутит, деревья клонятся к земле, и лианы — о, прямо как хёнджиновы волосы — разметает повсюду. И дыхание спирает не то от страха, не то от восхищения природной мощью. — Блять, — ругается Хо. Он часто ругается, но теперь звучит иначе. Дружелюбный сосед Человек-паук не должен говорить таких слов. Хотя и трахать своего лучшего друга тоже не должен — но это уже что-то из ряда особенностей, которых не покажут по телику. Хёнджин намеревается наслаждаться зрелищем, доступным ему одному. И вбирает весь член, хлюпая слюнями. Минхо в курсе, что его силы достаточно, чтобы проломить ебучую плитку на стене. Что он стократно превосходит Джинни в физической подготовке, значит, нужно быть аккуратнее. Ему с трудом удаётся не стонать, как последняя сука, хотя бы потому, что Человек-паук — это бренд, а Минхо Ли-Паркер — это холодный принц, к которому не пробиться. Хёнджин выпускает член изо рта, обхватывает его ладонью, водит вверх-вниз и поднимает искушённый взгляд на Минхо, щурясь от капель на лице. Джинни пьяный, но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Минхо хмыкает через хрип, когда горячий язык касается головки. Дрожь пробивает тело Хо от пят до макушки. Он сверлит Хёнджина взглядом, закусывает до крови собственную губу и представить не может, в каком виде предстаёт перед предметом воздыхания. Грубый хладнокровный мальчик Минхо, сколько осталось до того, как ты кончишь от умелого языка? Ох, совсем недолго. Правая рука срывается на голову Хёнджина, сжимает волосы у корней. Чёрные пряди путаются между пальцев, как нити в брошенной пряже. Ладонь Джинни активнее двигается на члене, и он высовывает язык, закрывая глаза. От этой картины внутри Минхо взрывается каждый орган по отдельности, словно цепная реакция, подрывается весь организм. Он кончает Хёнджину на язык, опрокидывая голову назад, берёт немножко времени на отдышку, и снова возвращает взгляд к Джинни. А Джинни показательно глотает сперму. — Я чувствую себя гадко от того, что ты пьяный, Джинни, — Хо дрожащими пальцами убирает со лба парня мешающие пряди. — А я трезвый... как стёклышко, — он останавливается, чтобы вздохнуть, — и в этом есть своя хуйня. — Хо, я только что отсосал тебе. — Спасибо? — Ты конченый? — Вообще-то, это ты конченый. — Я понял, ты просто еблан. — Я же тебе нравлюсь? — Минхо вынуждает Хёнджина подняться и снова прислоняет к стене. — Почему-то. Уже пять лет. — И ты мне тоже. Уже пять лет. Хо заключает Хёнджина в кольцо объятий, смыкая руки в замок на пояснице Хвана. — Ебланский вопрос для ебланского ответа, — Минхо трётся носом о нос Хёнджина. — Хочешь ещё? — В тебе остались силы? — Есть плюсы в том, что я Человек-паук. — Типа какие? Помимо того, что можно трахаться на стенах. — Плюс в том, что я выносливее. И могу делать с тобой всё, что захочешь, так долго, сколько захочешь. — А ещё? — Ну, знаешь, можно пустить слушок, что тебя трахнул супергерой, — Минхо говорит это, не отводя от Джинни глаз. Смотрит в само нутро. — Это так мерзко, — Хёнджин облизывает губы. — Ага. Возбуждает? — Фу. — Возбуждает. — Паучок, не будь таким озабоченным. — А то что? — Всем расскажу. — И что же ты расскажешь, Хван Хёнджинни? Что тебя трахнул Человек-паук? Хёнджин целует грубо и страстно. Так извращённо и пошло, будто в него вселился сущий дьявол. Минхо смеётся в этот поцелуй, смеётся в щёки и подбородок. Хёнджин настырный — Хёнджин целует, целует и снова целует. Ему сейчас это необходимо ровно так же, как воздух. — Так вот поэтому... — он прекращает, чтобы сказать фразу, рушащую, бесповоротную, роняет точку невозврата. — Трахни, чтобы было, что рассказать. Спусковые крючки в голове существуют — вот Минхо и срывается. Он подхватывает Хёнджина и на весу переносит его на другую сторону, опускает, заставляет развернуться к себе спиной, ставит его руки на стеклянную запотевшую дверцу. Ладони оставляют следы: конденсат, как кровоподтёк, стекает вниз. Минхо нагибается к шее Хёнджина, касаясь членом ягодиц парня, от чего тот вздрагивает и хихикает тихо-тихо, будто бы готовится совершить пакость. — Можешь показать это своему Ликсу в следующую вашу встречу, — Хо кусает за плечо, рядышком с шеей, и засасывает кожу, впивается по-вампирски. — Чтоб не забывался, чей ты и чьим всё это время был. Россыпь отметок укладывается на шею, на плечи; ей шепчут стоны и вздохи. Это укусы ядовитых тропических пауков. Токсины проберутся в самый мозг. Вызовут паралич. Сердечную недостаточность. И долгую, мучительную смерть, которой Хёнджин будет упиваться. А от каждого оставленного засоса отсчитывать по минуте. Вот столько жить осталось. — Джинни, — зовёт его Хо, отстраняясь назад. — И давно у тебя такие вещи? — Чт... — Ты либо ждал случая, либо развлекался самостоятельно, — Минхо смеётся и берёт тюбик с полки ванных принадлежностей. Наряду с гелями для душа, шампунями и кондиционерами Хо давно приметил лубрикант. Когда слышится звук открытия упаковки, Хёнджин понимает, в чём дело. — Всё для вас, — язвит парень. — Для нас, Джинни, — Минхо выдавливает лубрикант на пальцы, и свободной рукой вынуждает Хвана прогнуться в пояснице. Хёнджин охает, у него по всему телу огни расходятся, словно его жгут заживо. Ноги вовсе не держат. Хо накрывает рукой упругие ягодицы, проникает одним пальцем внутрь. Придерживает Хёнджина за грудь, вслушиваясь в сердцебиение и дыхание. Учащаются. Был ли у него кто-то до Минхо? Одноразки? По пьяни? Минхо выбрасывает мешающие мысли из головы, добавляет второй палец, ловит дребезжащий вздох. Специально кусает Хёнджина за мочку уха. Хван откровенно стонет. Трескается и ломается образ, выстроенный за восемь месяцев. Хотя бы в голове Минхо, но всё рушится вмиг, всё сметает, стоит ему пощупать взъерошенные запутанные волосы, услышать парадоксально мягкую хрипотцу в голосе и увидеть миленькую родинку, словно всплеск краски с холста. Хо вдоль и поперёк изучил хёнджиново лицо, и ему не нужно было смотреть в него, чтобы знать, как оно выглядит теперь. Налитые кровью щёки; приоткрытый рот; на нижней губе соблазнительно блестит скатывающаяся слюнка; веки полуприкрыты, и по зрачку, как по намеченной траектории, летает остервенелая шаровая молния. Минхо и есть молния, бьющая в самое высокое дерево тропического леса. Электрический столп, терзающий саму землю, поражающий её, глушится, но расходится продолжением в грохочущем звуке. Раскат грома. Стоны не назвать раскатом. Они слишком нежные, ласковые, как шёлк, как прикосновение листьев, цветов; они утопающие в эстетике монстры похоти. Минхо упивается ими, двигая пальцами внутри, и властвует над Хёнджином в той мере, в которой ему это позволено. Затем Хёнджин чувствует пустоту, и в его спутанном разуме мелькает кем-то брошенная фраза: «самые тёмные часы перед рассветом». Это что-то о муторном ожидании в том числе, считает Джинни. Ожидание, вознаграждением которого служит пик вожделения — самый чувственный, самый нужный. Необходимый. Грудь Минхо касается спины Хёнджина. Их прикосновение друг к другу такое же обжигающее, как палящее солнце, как перекись на ноющую рану. Минхо в Хёнджине. Минхо — это Хёнджин: так близко он ощущается. Его тепло, всё оно, перетекает к Минхо. Уходит по-вампирски. Джинни мычит. Привыкает. Привыкает к тому, что так должно быть всегда, будто только сейчас, когда они вместе, естественно, а всё остальное против воли, судьбы, против самих законов природы. Вот он, блядский Минхо, и он входит в Хёнджина, как должен был сделать это в неловкие семнадцать или в почти-взрослые девятнадцать. У Хёнджина по жизни предначертано: ему суждено быть с Минхо Ли-Паркером — это прописная истина. Он принадлежит ему. Он разрешает ему всё. Минхо знает свои права. Он двигается. Накатывает, как волна, укутывает песчаный берег, омывает его, оставляя ракушки — морские дары. Волна приходит и возвращается в море. Но море кипит. Хёнджин, боже, он получает ожог. Эта та молния: она стелет на его спине дорожку из красных листочков и убеждает тело чувствовать каждую его клеточку. Чувства перерастают в скулёж. Джинни царапает пальцами запотевшее стекло, упирается в него лбом. Ещё немножко — и он выдавит его, расколет, и ванную усыпят осколки. Но даже тогда Хёнджин не попросит Минхо остановиться. Только Минхо и не собирается делать пауз. Штиль обретает мощь — буйные ветра, пассаты, приносят на юг леденящий холод севера. Пальцы Хо оставляют морозные ожоги на костяшках таза Джинни, будто сама вьюга вгрызается в плоть. О плоти или внутреннем: оно кипит, обливаясь горячим душем, и что-то внутри тела бурлит, пузырясь. Органы меняются местами бесповоротно у каждого. То ли встают, как надо, то ли идут ходуном и набекрень. Джинни сжимает пальцы на ногах; его тело сотрясает от толчков. Они по нарастающей — как шкала Рихтера. Всё больше баллов. Ладони скользят по мокрому стеклу, Хёнджин почти падает, но Хо подхватывает его за грудь, и жилистая рука ползёт к шее, щупая выступающие вены. Придуши меня. Я больше не могу. Меня не хватает. Хёнджин грезит о том, как пальцы сомкнуться у него на кадыке, как горло, будто спичечный домик, посыплется — и ничего, ничего от него не останется. И как движение, это вульгарное, пошлое, развязное движение, продолжится и устроит катаклизм. Трение, бесконечное трение в череде вздохов и ахов, в замыленных глазах, открытых ртах, в слюнях, в выделениях, в душевой воде, в смазке вынуждает Минхо стонать по-звериному. Он читает мысли — или чувствует Хёнджина так, как никто другой, потому что теперь они одно целое, — ладонь его давит на хваново горло. Тот вскидывает голову, подстраиваясь, мычит. Душно. Потому что жарко — и от этого жара тело самопроизвольно охлаждается, как при переохлаждении всё горит, — или потому что нечем дышать? Ванную укрывает пар, пряча два переплетённых тела в тумане. Он обещает никому не говорить о расправе Человека-паука над Хван Хёнджином. Соглашение между тремя сторонами: первая, вторая, медиатор. Медиатор не использует слов «трахать», «брать», «драть», «выбивать душу». Нет слов, чтобы описать происходящее более удачно. Но это однозначно не отнимающее, а дающее. Шлёпок за шлепком; стон за стоном. Минхо — Хёнджин — Минхо — Хёнджин — Минхо — Хёнджин… Беспрерывная цепочка, с тире сужающаяся до дефиса, до пустоты, до слияния, до накладывания. И имена всё чаще, чаще, чаще, больше, больше, больше. Чаще. Больше. Это капли или искры? Хёнджин видит с себя со стороны и насквозь. Сеть нервных окончаний. Их клубок вздымается, разбухает. Джинни трясёт снова и снова. Член достигает простаты, бьётся в неё; стекло душевной кабинки скрипит. Наверное, они снесут дом к чертям собачьим. Хёнджин хочет, чтобы всё сравняли с землёй. И его. Его голова гудит приятной болью, а потом срабатывает счётчик, как у настоящей бомбы. Он отсчитывает: десять, девять, — ох, как темно в глазах, — восемь, семь, — или так светло, что всё исчезло? — шесть, пять, — свет ведь тоже своего рода отсутствие, — четыре, три, — или присутствие всего, — два, один. Спермой пачкается стеклянная дверца. Хёнджин смеётся, ноги у него подкашиваются — мышцы исчезают, и остаются одни голые кости, словно их промыли и очистили от крови и мяса. У Минхо плечи колет от перевозбуждения. Он отпускает покрасневшее горло, забираясь на самый верх Эльбруса, жмёт на поясницу, сотрясая всего Джинни целиком, и бросается вниз с горы. Кончает внутрь. Член выходит; сперма всё ещё капает с головки. Минхо отпускает Хёнджина, встряхивает руками, подставляет лицо под душ. Это пот? Или вода? Всё вместе. Он делает вдох, пытаясь усмирить биение сердца, и выдох. Хёнджин переворачивается на спину, закрыв глаза. Его грудная клетка вздымается, словно собирает весь воздух в комнате. Он ищет точку спокойствия, баланс и вслушивается в плеск воды. Но в голове стоит отчётливая картинка, как с блондинистых волос, пропитанных влагой, капают капли и катятся по стройному телу к ногам. Хёнджин вынуждает себя посмотреть на Минхо. По большей части из-за того, что ощущает на себе его взгляд. — Есть теперь, что рассказать в интернете? — хмыкает Минхо, справляясь, наконец, с налаживанием дыхания. Невидимой своей рукой Джинни касается горла. Там наверняка теперь красная отметина. — Что Человек-паук никогда не убивает? — смеётся он. Голова кругом. Похоже, Хёнджину дурно. По многим причинам: он пьян, в душе пиздец как жарко, и его только что трахнул бывший-лучший-друг-ныне-бойфренд. — Как насчёт опереться на меня? Ты сейчас это стекло несчастное выдавишь, — Хо подтягивает к себе Джинни, держась за его локти. — Ты мог трахать меня возле стены. — У тебя пальцы красивые. Хотелось, чтобы следы остались, — Минхо кивает в сторону дверцы, но у Хёнджина не находится сил, чтобы повернуться. — Ты как? — Мне что-то так хорошо, что плохо. — Уф, вы посмотрите, этому мальчику нужен сон. Баюшки-баю. Хёнджин выше Минхо, но, стоя с ним в эту минуту, он кажется крошечным, как мышка. Джинни укладывается на плечо Хо, и тот гладит его, массируя кожу головы. Потом шампунь и гель для душа. Хёнджин не запоминает, как оказывается в кровати, как рядом становится ещё теплее и кровать прогибается больше. На часах что-то около трёх ночи. Минхо, разумеется, к первой паре, но он мало думает о том, как ему к ней успеть и что надеть, раз стиралка к утру хоть и достирает, но ничего не высохнет даже при большом желании. Хо решительно забывает о тонкостях студенческой жизни — с момента, как он стал носить спандекс, только это он и делает, если честно. Он придумает как выкрутиться наутро. Обязательно. А сейчас надо обнять Хёнджина и носом зарыться в чёрные влажные волосы. «Мы пахнем одинаково», — понимает Минхо, — «Я и ты, Джинни». У них один шампунь, один гель для душа, и их вещи постираны с одним порошком. Их омывала одна вода, и они были слиянием друг друга всего несколько минут, но были. Хёнджина и Минхо держит одна постель, и укрывает одно общее широкое одеяло. Их объединяет общее детство, общая история, общая тайна, общие вечер и ночь. Завтра и послезавтра их ждёт совместный день, и так до бесконечности, пока общие слова «ты мне нравишься» живут и процветают. «Ты мне нравишься» — это же почти как «я тебя люблю», да? А у любви всегда есть будущее.