Крылья ночного ворона

Брызги грязно-багровой крови вновь окрасили собою землю. Очередное обезображенное тело врага упало ничком. Противник повержен, но это ещё не конец. Порой в мысли приходит чёткое осознание того, что твари эти никогда не закончатся и сколь долго человечество не сражалось бы с ними, они всё равно найдут лазейку. Рано или поздно всё равно вернутся и тогда будет великая бойня, заставящая содрогнуться даже самого смелого, самого отчаянного солдата. Рваный тяжёлый выдох сопровождается очередным взмахом копья, а на уме лишь одно слово – «Крысы!». Эти жалкие, уродливые создания , так страстно желающие захватить власть над миром. И вариант лишь один. Убить его нынешнего хозяина – человека. Поговаривают, что голодная крыса страшнее волка, и это правда. Ими движут лишь звериные инстинкты и ужасающая сознание жажда крови. Ещё один точный удар в цель и очередной прислужник бездны понёс свое наказание, обрушившееся на него смертной казнью. Но не один он был здесь. Толстая крыса притаилась за спиной воина, готовясь к прыжку. Тихий скрежет лап о землю, выгнутый боевой дугой хвост и громкий визг, огласили поле боя. Без сомнения, такие воины, как этот мужчина, сильны и манёвренны, но даже таким ветеранам как они, порой не под силу устоять перед неожиданной засадой. Знаете, чем-то мы в этом похожи на охотников: побеждаем слабых, уничтожаем и стираем с лица земли неугодных, но истина такова, что каждый хищник может столкнуться с ещё более сильным и свирепым противником, который будет ему уже не по зубам.

***

Кончилась очередная битва за Тэлес – город, что является главным из четырёх сердец войны. Именно здесь, в паре километров от города, проходят первые линии обороны, и именно это место стало основным пристанищем для большей части войск. Здесь проходят важные советы, здесь принимаются важные для всего мира решения и благодаря этому городу всё человечество, ходя по тонкому лезвию ножа, может держать столь важный для него баланс. Одно неверное движение и людскому веку конец, поэтому каждый из бойцов готов отдать жизнь, если это спасёт нас всех. – Номер 359-26, сдайте ваше оружие – сурового вида женщина обратилась к следующему по счёту воину. – Так точно, командир. – Номер 359-26, вы свободны. Пройдите в вашу комнату. Привычное однообразие коридоров спешило смениться небольшим помещением, где не было, пожалуй, совершенно ничего кроме потрёпанной кровати и старого табурета, что служил вместо тумбочки и шкафа. Впрочем, проблем у жителя этого места не возникало, так как своих вещей у него совершенно не было. Всё, что сейчас было на нём, появилось вместе с ним ещё от рождения – так говорила главнокомандующая его полка. Пожалуй, это было всё, что он о себе знал. А большего ему было и не нужно. Постоянство так привычно, что желать большего – настоящее неуважение. Почти каждый день его отправляли на поле боя отважно сражаться с крысами, и он, признаться, не имел ничего против, ведь помощь своей родине – долг каждого воина. Порой, случалось так, что его отправляли на ночной дозор с целью следить с высоты городской стены за активностью и передвижениями врага. В таком случае, всенепременно, приходилось посещать кабинет командира, отчитываясь о ночной службе. Так получилось и в этот день. Монотонный, знакомый до звона в ушах стук, распоряжение о скором выходе на дозор и наконец, мерное цоканье удаляющихся шагов. Признаться, его тянуло на улицу. Когда кругом не было удушающего запаха битвы, брызг крови крыс и его товарищей, когда очередной пронзительный визг не разрезал воздух своим победным кличем или предсмертным стенанием, когда не нужно было думать о важности каждой секунды и том, какую роль она могла бы сыграть на пути к победе. В эти моменты жизни, воин предавался некоему чувству лёгкости, что снимая с его рук все цепи и оковы, тянуло за собою вперёд, туда, где ещё не бывал он, туда, где сможет он на веки остаться один, забыв о бесконечных боях. Но любому воину известно, что думать о таком равно предательству. И отгоняя от себя эти запретные мысли, он вновь шёл в бой, доблестно уничтожая врага за врагом. Не думая о смысле, о себе и о том, могло ли всё быть совершенно иначе. Лестничный пролёт был привычно тих, и только невесомые порывы ветра порою разбавляли эту звенящую пустоту своими приглушёнными стонами. Ноги неслышно ступали вверх, ведя хозяина к исполнению возложенного на него долга и тому прекрасному чувству окрыления. Толчок тяжёлой двери и он уже стоит на стене, а впереди, прямо перед его глазами, простираются бесконечные просторы высохшей и давно уже мёртвой земли. Именно там, на этих выжженных полях, сражались и гибли за жизнь всего мира его собратья. Даже сейчас, в нос продолжал бить терпкий, гнилой запах битвы – запах смерти. – Номер 359-26, команда к началу дозора – всё та же женщина, что ранее забирала у воина оружие, теперь отдавала ему приказ. – Так точно, командир. И вот, наконец, оно – такое желанное и страшившее одновременно чувство. Точно тело его лёгкое словно пушинка и готово взвиться в небеса, улетая прямо в объятия к самой царице Луне. Его дыхание замедляется, пока совсем не стихает. Долго он не сможет, да и не хочет. Сейчас он неосязаем, неуловим, его тело, подобно вороньему перу, подчиняется потокам ветра, движущимся к краю стены. Должно быть вот оно, то секретное, то сокровенное желание, что так долго маком цвело в его душе, увядая и вновь пламенея, когда рука опять толкала тяжёлую дубовую дверь на стену. Сейчас, или никогда. Он будет наедине со своим запретным и манящим желанием, сольётся воедино, становясь одним целым. Он примет его и станет им, словно символ Инь-Янь, что с таким трепетным благоговением возносила к небесам одна из ночных девушек. Тогда он помниться был в дозоре, а она шла под руку с неизвестным мужчиной, и голос её был так сладок, точно горные реки мёда, разливавшиеся в душе, задевая доселе неизвестный самому воину холодок и топя его. Тогда, ему стало жарко и невмоготу душно. Долг велел остаться на стене, не покидая поста, но тело делало совершенно иное, отводя его к противоположному её краю, лицом к ночному спящему городу, что он поклялся защищать ценою жизни. Тогда-то он и услышал про Инь-Янь, эти секретные до этого момента слова. Девушка говорила об их важности и том, как быть может, можно было бы решить некую проблему, известную лишь ей и этому мужчине. Долго ещё они стояли подле стены, искушая слух воина своими разговорами, а после совершили ну совершенно необычную череду действий, окончательно озадачив смотрящего. Мужчина, зачем-то, обхватил девушку руками и подставил своё лицо к её лицу, а та в ответ обхватила его шею, повисая на ней точно обезьянка на лиане. Долго ещё они стояли так, тыкаясь друг в друга лбами и совершая неизвестные дозорному движения губами. Это событие поставило воина в ступор, заставляя заподозрить, что девушке угрожает опасность. Но как это? Разве наши враги не только крысы? Что же тогда делать? К сожалению, защитить незнакомку ему не удалось, ведь парочка уже успела скрыться за ближайшим углом, забирая с собою и то странное не подвластное простым объяснениям чувство, так терзавшее его душу. Быстро он отверг решение о том, что должен сообщить о происшествии командиру, ведь это будет означать, что он покинул свой пост и приведет к неминуемому лишению чести. Так, в его душе и поселилось это необычное воспоминание, плотно засев внутри и, подобно лозам дикого винограда, оплетая организм. Вместе с ним пришли и другие, такие же неизвестные, запретные и пугающие. Воин не мог дать им название, охарактеризовать или составить об этом происшествии такой привычный его рукам отчёт. Примирение с этим шквалом мыслей далось долгим трудом и усиленными боевыми действиями, он, помнится, тогда сильно отличился, заслужив скупые похвалы. И теперь вновь странное чувство обуяло его. Только теперь оно было одно и такое сильное, такое поглощающее, что от воина, должно быть, не осталось и следа, так он был подвластен ему. Медленные, тихие шаги, непривычное его поведению поглядывание по сторонам, будто это не воин вовсе, а нашкодивший ребёнок, скрывающий улики. Ветер с силой бьёт по его маске и вот он на краю стены. А внизу тишина. Как же она приятна ему. Её свежесть влечёт стража к себе, влечёт вперёд и он повинуется. При нём копьё, выданное для дозора. Кругом ни единой живой души и ничто не в силах предотвратить его желание. Он делает шаг. Последний шаг, шаг в бездну, что затягивает тебя с головой не оставляя и следа, точно и не существовало такого как ты на свете вовсе. И он падает. Стена выше, чем кажется на первый взгляд, а ветер ещё сильнее. Он бьёт по перьям, ворошит крылья одежд воина, а он машет, машет, силясь взмыть вверх подобно тем величавым стаям птиц, что порою проносятся над его головою, отвлекая от миссии. И сейчас, он одно из этих маленьких и юрких созданий. Такой же лёгкий, такой же парящий, воздушный. И нет больше в его жизни оков, нет тех запретов и секретов коим их обучали в тренировочном корпусе. Теперь он решает сам…

***

Бездыханное тело лежит на земле подле стены. Лунный свет нежно скользит по его перьям, образующим замысловатый плащ и такой же необычный капюшон. Два больших вороньих пера, что раньше надёжно держались на капюшоне, упали и теперь безвольно лежат в стороне, точно беспомощные детёныши, не нашедшие свою мать. Чёрный камень, недвижимой подвеской блестит на его шее, отражая в себе блики ночной царицы и копьё, которое вонзясь в землю приняло на себя хозяина и пройдя сквозь запятнанное крысиной кровью, изувеченное долгими боями тело, недвижимо застыло, гордо показывая светилу своё второе лезвие. Неспешные лучи огибают теперь всё тело, полностью задевая его нежные голубые одеяния, что так красиво блестели под светом матери Луны, пригревшей наконец своё родное, дорогое сердцу дитя. Ветер бесшумно сорвал с воина маску – его воронье лицо, обнажая нетронутую невзгодами чистоту юношеского лика. Эта девственная запятнанность и приглянулась ночной владычице, шепча спасти такую драгоценность от мира полного ужасов, горечей и чистого, неподдельного зла. Кровь. Её чистая алая пелена розой расцвела на молодом теле, точно желая украсить его ещё больше, сделать утончённее, нежнее. И там в самой её сердцевине, подле серебрящегося копья, пустили свои листья цветы, спеша увековечить этот молодой образ. Их бутоны спешно распускались, открывая миру картину неподдельной девственной невинности. Белые нежные лепестки чуть колыхались на ветру, подчиняясь такой нежной с ними стихии и отдаваясь на волю её ласкам. И они цвели. Мимолётно, быстро, но подобно истинным богам этого грязного мира, полного затхлости, злости и боли. Единые, чистые, в этой беспросветной пелене отчаяния.

***

Забрезжил рассвет. Его лучи стремились прогнать ночную царицу, являя миру свое яркое великолепие. И осветив стены великого Тэлеса, вместе с ним открыли миру столь жуткую картину произошедшего. Верно говорили людские мудрецы, – «Крысы не умеют быть сострадательными». Изувеченное тело с посеревшим, точно состарившимся на тысячу лет копьём в груди, лежало под стенами. Конечности его были искусаны и потеряли свою былую милую девственность. Плащ истрепался, запачкавшись в тёмной, бордовой крови своего хозяина. Чёрный ночной камень лежал подле воина, крепко сжатый пальцами его оторванной от тела руки. Извалявшиеся в грязной земляной пыли перья теперь стали постыдно блеклого цвета, утратив свою прежнюю глубокость. Крыса – это жуткое существо, всё ещё копошилась над умершим. Победно пища, она без единой капли жалости счастливо раздирала его несчастное тело. Её ужасная, окровавленная морда расплывалась в жуткого вида улыбке. Глазки варварски осматривали мёртвое тело, будто прикидывая: Что же ещё она в силах совершить до прихода стражи? Что дозволено ей сотворить с этим человеком? – Прекрасные этой ночью цветы погибли, точно ростки мака в душе почившего, но к сожалению они больше не вернутся, не расцветут на его теле в калейдоскопе причудливых форм…