Дощечка

Если бы у Мирабель был список фраз, которые она ожидала услышать от своего давно пропавшего дяди Бруно во время трогательного — а может и нет, тётушка Пепа на него вот двадцать лет уже дуется, судя по всему — воссоединения, появись он вдруг на пороге Каситы, то там было бы «О, как ты подросла, Мирабель!», «Мирабель? Я тебя даже не узнал!», «Мирабель, ты помнишь меня? Я твой tío Бруно» или на худой конец «А ты до сих пор единственная без дара в семье, да?», но никак не…       — Рука очень потная. Ну спасибо, дядя Бруно, без тебя не знала, что ладони потеют! Она не успевает ответить: ни поблагодарить, за то, что вернулся и поймал её, ни упрекнуть в бестактности; не до слов время — сомнительного вида доска под ним доказывает свою сомнительность и ломается с треском. Теперь он тоже висит на волоске от смерти, и его жизнь — в её руках. Буквально. Если она отпустит, он упадёт, и пускай они почти чужие друг другу люди, Мирабель не из тех, кто оставит даже таких родственников в беде. Ни за что! Писк! Крыса! Мирабель от страха отпускает его руку и тут же винит себя за трусость. Это всего лишь крыса, она сама Мирабель боится, и из-за этой мелочи она дала погибнуть члену своей семьи! Что скажет абуэла, когда узнает, что её единственный сын, только-только вернувшийся домой, так трагично погиб? Конечно, это же идеальная Исабелла, несмотря на правило не упоминать Бруно, ежегодно зажигает для него свечку на седьмое декабря, а Мирабель его убила. Даже пяти минут не прошло с их встречи! От волнения руки её потеют ещё сильнее, скользят, и держаться за корень, неизвестно откуда взявшийся внутри Каситы, становится всё труднее. И вот, она падает. Недолго, впрочем, падает. На Бруно падает.       — Ауч, больно! Ты тяжёлая. Даже пяти минут не прошло с их встречи, а он уже умудрился дважды бестактно прокомментировать её физические характеристики. Если он всегда так разговаривает, то неудивительно, почему в городе даже его имя упоминать не хотят. А хотя, да к чёрту всё это, они живы, вот что важно! Мирабель слезает с него, встаёт, поправляя скосившиеся очки, и даёт ему ничуть не потную руку, чтобы он встал. Какая-никакая, всё же родня. И предсказание тоже у него. Они синхронно раздувают туман, размахивая один краем руаны — да кто так шьёт, она же вся кривая! — другая подолом юбки. Пыль оседает, и казавшаяся минуту назад бездонной яма предстаёт перед ними во всей красе. Грубый земляной пол под ногами, деревянные доски на стенах, все в расщелинах, вертикально стоящие трубы, напоминающие сухие стебли сахарного тростника, а ближе к потолку, который, на деле, пол коридора, с которого они только что упали, поверх досок расползаются корни дерева вместе с почвой. Ни один корень, правда, не выступает так, чтобы за него можно было ухватиться, не считая самого первого, выскользнувшего из рук Мирабель, но и тот слишком высоко. Бруно слегка отталкивает её в сторону и проходит к стене. Его глаза разбегаются в поисках чего-то, чего он, по всей видимости, не находит.       — Дощечка!       — Что?       — Дощечки нет! — вскрикивает он и хватается за голову. — На этой стене должна быть кривая дощечка. На неё можно было взобраться и вылезти отсюда. Мы здесь застряли.       — Погоди, — вдруг Мирабель осеняет, — дядя Бруно, ты что, и раньше здесь был?       — Ну да, падал разок-другой, со всеми бывает.       — А почему кричал и смотрел такими испуганными глазами? Я думала, ты тут уже умер, когда упал!       — Ну так ты кричала и смотрела испуганными глазами, — он пожимает плечами и кривит лицо, видно, повторяя её испуганное выражение, — я думал, так надо. Правда, тогда незачем было пугаться. А сейчас — есть зачем. Мы здесь умрём. Нагнетать жути он, конечно, умеет, с этим не поспоришь. Высота здесь в метров три, может, четыре, выбраться — плёвое дело. Метафорически закатав рукава, Мирабель собирается с духом и пытается карабкаться вверх по стене по доскам и раз за разом падает. Бруно не пытается, Бруно просто сидит на полу с закрытыми глазами. Медитирует, что ли?       — Мог бы и помочь, дядя Бруно. Тебе тоже нужно выбраться.       — Видишь ли, — заводит Бруно, всё ещё сидя к ней спиной, — мы можем здесь или умереть уставшими, безуспешно карабкаясь по стене, или… Мирабель всё ждёт, когда он продолжит, но дядя лишь молчит и не двигается, а часики-то тикают.       — Или что? — Он не отзывается, и она пробует ткнуть его пальцем, на что он наконец изволит обернуться и посмотреть ей в глаза.— Дядя Бруно?       — Или, или, мы можем умереть не уставшими, потому что кому-то не сидится на месте.       — И всё?!       — А чего ты хотела?       — Ну уж нет, я здесь умирать не собираюсь! Спустя с десяток неудачных попыток вскарабкаться вверх, Мирабель шумно выдыхает и садится возле него. Она раньше не обратила внимания, но сейчас видит, как в полутьме застенок из его карманов просвечивают осколки предсказания, что напоминает о том, почему она в первую очередь оказалась в этой плачевной ситуации.       — Дядя Бруно? Ау? Ну дядя Бруно! Мирабель раз за разом произносит его имя, тянет гласные, даже напевает разочек и вообще, нарушает главное правило дома Мадригаль уйму раз, упоминая Бруно, наверно, больше, чем за всю жизнь. А ему хоть бы хны, мог бы и ответить. Решив, что таким способом ничего не добьётся, она принимается доставать его не только словами, но и дёргать за руану, пока случайно не вытягивает ниточку, и ткань в том месте рассыпается.       — Ой! Я случайно, прости, дядя Бруно!       — Прекрати, пожалуйста, мешаешь, — и у него хватает наглости быть раздражённым, будто он реально занимается чем-то полезным.       — Говорю же, извини! И вообще, кто так плохо может шить? — Мирабель увлекается швейным делом, поэтому убожество, что он на себе носит, для неё настоящее бельмо на глазу. Дело даже не в потрёпанности, она изначально была плохой: во-первых, рассчитана на слона, а шито-то точно для её дяди, кому ещё понадобится узор из песочных часов; во-вторых, скроена — просто ужас! — Страх кромешный, а не руана.       — Твоя мать, вообще-то, и сшила, — хмыкает он. О. Это многое объясняет. У сеньоры Хульетты много талантов, и шитьё не один из них. Это, скорее, её антиталант. Шансы на трогательное воссоединение стремительно растут, если уж Бруно из сентиментальности и любви к сестре добровольно носит вот это.       — О чём ты, кстати, думал, когда я тебе помешала? Как вытащить нас отсюда? Как не дать сбыться твоему видению? Как спасти семейное волшебство?       — Я пытался вспомнить, какой ногой я первой прошёл через вход за картиной. Вот никак не вспомню, левая это была или правая. Левая, точно левая, поэтому и дощечки нет! Что она там думала про растущие шансы? Забудьте, этот мужчина безнадёжен. Пусть расскажет ей, что ей нужно сделать, а дальше он волен страдать любой ерундой, которая только ни взбредёт в его голову.       — Слушай, дядя Бруно, раз мы здесь застряли… — она подходит ближе к нему и самую малость хищно улыбается — не сбежать добыче, — давай ты мне объяснишь, как я могу починить трещины и нашу магию?       — Какие трещины?       — Те, которые рушат дом в твоём видении.       — Какое видение? Бруно совершенно неубедительно делает вид, будто не знает, о чём она, но бегающие глаза и нервный смешок выдают его с поличным. Мирабель с показательным недовольством вперяется взглядом на слабое изумрудное свечение в его карманах, которое он тут же пытается прикрыть руками, из-за чего осколки стукаются друг об друга. Рот Бруно расползается в неловкой улыбке. Против приличий, вообще-то, лезть кому-то в карманы, тем более девушке в брюки мужчины, но Мирабель тем не менее успевает залезть к нему под руану, а затем и в карманы и выхватить один осколок.       — Вот это видение. Одним ловким движением Бруно отнимает у неё стеклянный кусочек будущего — или уже настоящего? — и швыряет его наверх, через пролом, и он приземляется на доски верхнего коридора с глухим звуком. Потом так же избавляется от остальных стекляшек, пока Мирабель поражённо на него пялится.       — Так, про какое ты видение говорила? Ничего не вижу.       — Как ты?.. То есть… На такую высоту… И не промазать ни разу… Стой, не отвечай, я уверена, ответ тот же, что и на вопрос, как ты в твоём возрасте скачешь, как козлик, аж ели догнала. А из нас двоих это я молодая!       — Ты мою комнату видела? Лестницы эти, жуть, хочешь не хочешь быстро бегать научишься.       — Видела, — уж лучше бы нет, от одних только воспоминаний о бесчисленных ступенях её мышцы горят от боли, — пользуясь случаем, скажу: Бруно, твоя комната ужасна!       — Знаю я. Ты думаешь, почему я оттуда ушёл? А из-за лестниц и ушёл!       — То есть, ты серьёзно ушёл из-за лестниц?       — Нет. А ты? Как ты там оказалась и достала видение, я же перерезал мост!       — Перепрыгнула с помощью верёвки.       — То есть, ты серьёзно смогла перепрыгнуть на такой высоте на такую длину, но не смогла тут и мы из-за этого застряли? Ну ты даёшь.       — Никто бы не застрял, если бы твои крысы не украли пророчество!       — Это же моё пророчество, причём здесь украсть?!       — Так оно же обо мне! И вообще, хватит уже дурью маяться, лучше помоги мне отсюда вылезти.       — Не получится, дощечки нет!       — Тогда расскажи о пророчестве, раз оно твоё! Бруно резко даёт на попятную:       — А, впрочем, Мирабель, давай отсюда выберемся. Он что, настолько не хочет с ней об этом говорить? Вместе пораскинув мозгами, они решают, что зацепиться на стене не за что, поэтому альпинистский метод был отклонён. Прыжки не дают никакого результата, кроме того, что у Бруно спадает сандалия. Он сцепляет руки в замок и предлагает Мирабель встать на них, чтобы она дотянулась до того корня, но — не достаёт. Мирабель плюхается на пятую точку.       — Может, мне попытаться тебя поднять? — выдвигает резонное предложение Бруно; точнее, оно было бы резонным, если бы рост у него действительно был под два метра, так нет же, он не сильно выше Мирабель, а она низкая.       — А ты сможешь?       — Я тебя раньше поднимал, вообще-то.       — Ага, когда мне было пять.       — Ну, не в пять, наверно, но, может, в три? В четыре?       — Замечательно! Ты в курсе, что дети вырастают и набирают вес?       — Так ты не отрицаешь, что тяжёлая?       — Я и не отрицала! Я про то, что ты вряд ли сможешь меня поднять. Лучше я тебя попытаюсь.       — Эй, я когда-то поднимал твою маму и Пепу.       — И сколько тебе было?       — М-м, двадцать с чем то?       — А сейчас?       — Я не старый!       — А я тогда не тяжёлая!       — Давай хотя бы попытаемся, тебя же не устраивает взять и по-человечески здесь ждать своей смерти. К её удивлению, поднять её у него и в правду получается, ещё и с такой лёгкостью, что Мирабель на мгновение теряет ориентацию в пространстве, неожиданно оказавшись на воздухе. Руки Бруно поддерживают её за бёдра, и это отчего-то смущает.       — Чуть-чуть вперёд, пожалуйста, я не дотягиваюсь немного. Выражение чуть-чуть Бруно понимает превратно и вслепую шагает вперёд — слишком вперёд — пока Мирабель, паникуя и боясь, что сейчас лицом врежется в стену и разобьёт очки, не пытается отодвинуться в сторону. Хрупкое равновесие теряется — и они оба падают. Опять. Слава богу, очки целы, Мирабель уже успела надумать, как мама, когда — если? — они выберутся отсюда, будет хлопотать над кровавыми провалами вместо её глазных яблок, порезанных осколками линз.       — Дядя Бруно, куда ты смотрел?!       — А куда смотреть, мне весь вид загородил твой, — на его щеках разливается едва заметный в темноте румянец, не её одну их положение смутило, — эм, левый борт.       — Бери выше — корма.       — Прости, Мирабель. Попытаемся ещё раз?       — Нет! Она уже и вовсе без стеснения садится на землю по-турецки и опирает локти на колени, а лицо — подпирает руками. Бруно старается подбодрить её, ударив легонько кулаком.       — Прости, правда, мы тут из-за меня.       — Да нет, — выдаёт она, успокоившись, — я тоже молодец. Оба отличились, а я только и делала, что на тебя кричала.       — Не переживай, — отмахивается Бруно, впервые улыбнувшись искренне. Красивая у него улыбка. — Не чужие люди. Наверно. Ты же не считаешь меня чужим?       — Учитывая, как ты меня недавно держал, почти женатые, — шутит Мирабель. Бруно смеётся.       — Давай всё с начала — и как положено на этот раз. Привет, Мирабель, ты помнишь меня? Я твой tío Бруно. Что там говорил Камило? Он видит твои сны? Насчёт снов она сомневается, но готова поверить, что он умеет читать мысли.       — Привет, tío Бруно. Я Мирабель и, если честно, плохо тебя помню из детства, но очень хочу заново с тобой познакомиться. А чуть позже появляется Антонио со своим зверинцем, которому всё рассказали крысы.       — А что вы это тут сидите?       — Дощечки нет! — хором отвечают Мирабель и Бруно, вместе расхохотавшись.