Тоже, так же

— Сегодня всё будет так же? Свет от фонарей льётся в глаза как желтоватый керосин, и раздражает глазные нервы. Женя игнорирует вопрос столько, сколько это вообще возможно. Одну секунду, две, три. Фонарь как будто загорается ярче. Издёвка срывается с языка непроизвольно и неуместно. — Жизнь циклична. — Боков прикусывает сигарету. Пока не зажигает. — Тебе ли не знать? — Циклична, — Валера соглашается. Не воспринимает слова как издёвку, он с ними до невозможного согласен, с этими короткими раздражающими словами. — Ты снова в Москве. Мы снова ловим Фишера. — Который даже не Фишер, — Евгений крутит в руках коробок спичек. Мир развалился бы, если бы только не уточнение, что у маньяка настоящее погоняло не «Фишер». — Поэтому всё будет так же. — Мне надоела неопределенность. Спичка шаркает по коробку и держит паузу перед тем как загореться. Козырев смотрит на огонёк с интересом, но жалко. Так было, кажется, и в прошлый раз. Это тот же коробок спичек. Боков зажигает сигарету и вдыхает первые ядовитые пары. Что-то под грудной клеткой до нежной истомы щекочет внутренности. Это не от курения, это — чувство. Не неприятное. Наоборот. Ему тоже надоела неопределенность. Ему тоже надоело постоянно пить и подставлять с утра бритую голову под холодную воду, спасаясь от похмелья. Ему тоже надоело помнить отпечатки губ на собственном лице. Надоело стирать воротник хозяйственным мылом, зарабатывая кровавые мозоли на пальцах, потому что отпечатки этого недовольного неопределенностью человека — не отстирываются. — Крикни громче, авось поможет кто-нибудь. — Боков не стряхивает пепел с сигареты. Откровенно уже смеётся не поднимая уголков губ. — Санитары, например, из дурдома. Если долго издеваться, можно поверить, что тебе всё равно. Женя не верит. Ему до бурлящего во всём теле невроза не всё равно. Но менять что-то он пока не готов, пусть хоть всегда его будут обжигать фантомные следы нежности, лишь бы не большее. Сигарета не приносит никакого удовольствия. Не расслабляет нервы, а ещё больше их напрягает, поэтому летит к чертям куда-то на асфальт, а Женя тушит её громким ударом ботинка. — Никто кроме тебя не поможет. — Козырев не шутит. Говорит свою личную, потаённую правду и дёргается от каждого звука. Боится, наверное, что санитары действительно придут. — Даже уколы галоперидола. Жень… Валерий сегодня в траурном, но Боков замечает это только тогда, когда хватает его за очень темный рукав. Хотя, это, вроде как, нарядное. Мужские костюмы всегда однообразные: на похороны — чёрный, на свадьбу — чёрный, в квартиру к коллеге, до изнеможения по пидорски целоваться — чёрный. Женя сжимает только рукав, не трогая руки, потому что почувствовать хоть один удар сердца под этой толстой тканью — значит не остановиться. А Бокову и так плохо, и так эти нервные губы, заявляющие о нелюбви к состоянию их настоящих взаимоотношений, притягательны до жути. Но есть вещи, которые делать нельзя. Или не стоит. Целоваться на улице, под лужей света керосинового цвета фонаря — это и то и другое. Козырев, может, и не будет против, но против будет весь остальной мир. В лифт они врываются так же стремительно, как рвались по улице. Боков отпускает рукав, с грустью обнаруживая, что тот теперь мятый. Его пальцами. Ну, пусть и Валерий Евграфович помучается, отмывая чужие пальцы со своего костюма. Ну, может быть, и не чужие. Может быть, у него есть стиральная машинка. Женя даже не думает уточнять это, только бросает короткий, но многословный и презрительный взгляд. Козырев не отвечает, есть ли у него стиральная машина, только нажимает нужный этаж. Лифт плотно закрытый, и к тому же безумно узкий. Боков вжимается в стену, глядит напротив, прямо на Козырева, и отсутствие других в этом маленьком закрытом пространстве, вынуждает его говорить: — Ты вот думаешь, мне нравится, шо всё остаётся так же? — Он начинает таким тоном, чтобы было понятно: ему не нравится. Каждый пройденный лифтом сантиметр Женя ощущает спиной, вздрагивает, но продолжает говорить. — Нравится, когда ты приходишь, напиваешься… — Боков выдерживает паузу, но не может озвучить то, что происходит далее. Может быть, неисправимый алкоголик этого и не помнит. — А потом ты просто уходишь. И снова приходишь. Ты думаешь, мне не надоела неопределенность? Двери лифта скрипят, открываясь, и коричневое, неприятное помещение стремится как можно скорее выплюнуть своих пассажиров. Валера молчал весь путь. Молчит и сейчас, пока ключ входит в скважину с такой грубостью, с какой работают только неумелые воры. Он не издаёт ни звука, даже дышит беззвучно. Первый заходит в квартиру и как изваяние стоит. Боков смотрит на эту непоколебимость, и с особенной злостью хрустит дверным замком уже с внутренней стороны. — Ты думаешь мне нравится видеть тебя каждый божий день, сначала на работе, такого ебаного семьянина, а потом у себя, сука, в квартире, пьяненького и хорошенького? — Женя шипит, используя уменьшительно-ласкательные суффиксы. Но это не унижение, это плохо выраженная любовь. Она просто не может принять другой формы. —Ты мне нравишься. Такой, какой ты здесь. Я тебя ненавижу на работе. Мне тоже надоело. Ноги не держат, рукой Боков хватается за замок, проверяя, закрыта ли дверь в квартиру или ему показалось, что он её закрыл. Зато он это сказал. Без запинок высказал всё, и ему точно не кажется. Признание в симпатии, перебитое ненавистью! Женя почти смеётся от того, как это глупо. А когда рядом раздаётся удар об пол, он до смерти боится посмотреть вниз и понять, что это он, собственной персоной, упал на колени. Замок закрыт, это Боков ощущает пальцами. А для того, чтобы узнать, что упало, приходится задействовать глаза. Женя смотрит и пугается вдвойне. Козырев на коленях — зрелище красивое и какое-то невозможное. Эти его брюки с гладко выглаженной стрелкой не должны мяться из-за грязного пола, он не должен так стоять и светлостью глаз источать раскаяние. Но он стоит и источает. И очень смешно не знает, куда деть руки. — Решил сразу сделать мне предложение, чтобы я не бесился? — Теперь Женя улыбается. Широко, во весь рот. И смеяться ему хочется не от глупости, а как-то искренне. Так, как давно не хотелось. — Оно само как-то. И вставать не хочется. — Валера как будто нарочно обрывает шутку своим нежеланием подниматься с колен. Говорит он серьезно и с длинными паузами. — Может, ты просто сделаешь со мной всё что хочешь и… Простишь боязнь тюрьмы? — Нахмурив брови, тем самым, прибавив себе лет так семь возрасту, Козырев объясняет: — Я боюсь, и поэтому ухожу. А на работе веду себя как уебок, чтобы ты меня больше на порог не пускал. Но ты пускаешь. Боков слушает эту исповедь, незаметно даже для себя дрожит, и хочет как-нибудь заземлиться. Но не на колени, для таких трюков у него слишком устали ноги. Поэтому он только слушает, завидует Козыреву в его позе и почти плачет. Бояться чувствовать — это обидно, и Женя сам боится, а потому понимает каждое испуганное слово. Но в память из длинного монолога врезается только «уебок» и предложение. Жалко, что предложение без кольца, но «всё» — звучит заманчиво. — Валер, да ты и есть уебок! — Это вместо «люблю, поэтому пускаю». Тоже, впрочем, правда, и Женя в том же слегка злобном тоне продолжает: — Я тоже тюрьмы боюсь, может… И не о том вообще разговор был! — А о чём? — Козырев искренне удивлён, что неправильно трактовал всё, что они проговорили. Женя отвечать не хочет и не собирается. Вроде бы, о чувствах говорили и об ощущениях, только смысл это высшее заворачивать в некрасивую обёртку слов? Нужно только чувствовать и ощущать. — Я… — Боков тянет время, кладёт правую руку Валере на лицо и просто держит. Не противозаконно, почти непорочно. Но откладывать вопрос чревато синяками на лице, а то вдруг Козырев одумается и как ударит. Прямо из своей уязвимой позиции. — Всё, что хочу, могу сделать? Женя ласково проводит по Валериной щеке и боится рукой сползти на губы. Рано. Это просто разговор, просто обсуждение способа искупления вины. Тем более Валера это выпалил случайно, и сейчас наверняка откажется. — Хоть застрели. — Он, наверное, шутит. Но не смеётся, а только касается губами места под фалангами, чуть ниже колец. — Крутые у тебя… Болты. — Ты в какой тюрьме таких слов понахватался? — Боков назидательно, но легонько ударяет указательным пальцем по Валериным губам в качестве профилактики использования тюремного жаргона. — Сидел всё-таки, поэтому боишься? — Просто… Болты. Дурацкое слово, перстни красивые. Женя думает, что можно было бы наклониться и поцеловать эти дурацкие губы, которые говорят дурацкие слова, но… Согласия ещё не было. Может, Валере просто нравится стоять на коленях, принимая ласки. И не важно от кого. От такой мысли по телу стремительно разливается почти незаметный холодок ревности. Боков обхватывает черный пиджак чуть выше предполагаемой талии. С особым усилием поднимает Козырева с колен и затаскивает в комнату. Тот, впрочем, вовсе не сопротивляется. Они снова на полу. — Всё — это вообще всё? — Очень нужное уточнение. Женя громко дышит и пытается спросить. Получается плохо. — Я могу… Ну… Сказать прямо — даже не боязно, просто стыдно. Никогда не приходилось это обсуждать. Он и в этот раз не горит желанием объясняться, у него горит совершенно другое желание, пошлое и неправильное. А если перевести его в слова, то оно непременно уничтожит себя, превратившись в склизкое отвращение. Но его понимают и без слов, ещё и улыбаются, до одури нежно. Даже как-то слегка снисходительно. Любовно. — Можешь, — Валерий тихим шёпотом даёт согласие. — Вазелин и презервативы во внутреннем кармане. Рассказывает, что где находится, а сам лежит, лодырь, раскидав руки в стороны, и ничего не делает. Боков расстёгивает пуговицы и достает из черного пиджака небольшой кружочек вазелина с неопределенным количеством сине-белой ленты. — Боишься забеременеть? — Женя уже пытается вытащить ремень из шлёвок элегантных чёрных брюк, и сам не замечает как бросает этот шутливый вопрос. Железо пряжки теперь приятно холодит руки, а лицо греет улыбка. — Очень. — Козырев улыбается в ответ. — Второго спиногрыза не потяну. Ремень улетает куда-то под стол, а Женю очень-очень раздражает факт, что у Валеры есть и спиногрыз, и жена. Но ненависть — это потом, и не здесь, не на прохладном полу государственной квартиры. Всё вокруг частное уже, а квартира вот государственная как Козырев. Все вокруг свободные, а он вот занят. Но это всё не сейчас, и Боков, как ПТУшник, пытающийся уломать герлу на спонтанный секс, спрашивает: — Может, без… — Конечно без, Жень. — Валера рассматривает полосатую упаковку презервативов и отправляет её к ремню. — Они высохли уже. Ты думаешь я такой ловелас? Я просто за безопасность… Им уже года два. — Не очень то и безопасно. — Женя стягивает чужие штаны, но не снимает. У Козырева в бедрах какая-то притягательная, бледная худоба, резко контрастирующая с чёрной и длинной тканью пиджака, которая видна из-под его спины. Боков водит по выступающим костям рукой, но так и не решается стянуть последнее, что вообще было возможно стянуть снизу. — Я сам могу раздеться, если нужно… — Валера говорит это недовольно и с ноткой старческого кряхтения. Ему, видимо, двигаться вообще не хочется. — Ты не передумал? — Женя, разгоряченными от домашнего тепла кольцами, прикасается к холодным Валериным губам. Снова. Но в коридоре металл пальцы леденил. — Единственный, кто тут мог передумать — это ты. — Козырев приподнимается на локтях и обиженно спрашивает: — Или тебе трезвому тяжело? Тяжелее, чем могло быть, но какой сейчас смысл разливать водку по стопкам, если они даже не на кухне. Женя молчит, но действует, чтобы недопониманий не возникало. Целует, впервые трезво. Впервые берёт на себя инициативу, ненадежно упираясь ладонями в пол. Жарко и долго. Этого вполне могло хватить на сегодня, только этот поцелуй — вместо всех слов, но сердце норовит сломать грудную клетку, а что-то далеко под сердцем дрожит с ещё более быстрой частотой. — Романтик. — Валера проходится языком по неподвижной челюсти, проверяя её целостность. — Я думал, ты мне зубы сломаешь. Романтик. Боков помнит, как долго в пьяном бреду он мучил это недлинное слово.Тогда водки было много, рабочий день был тяжёлый, и стихи, которые Козырев читал, задыхаясь, тоже отдавали горькой противностью. Он тогда что-то про сердце, прощение и слова шептал, а Женя только и смог выпалить усталое: «романтик». А потом поцелуи. Быстро и агрессивно. Значит, Валера всё это тоже помнил. Каждую, почти беззвучную мелочь. Когда осознание с воспоминаниями сливаются, а потом исчезают, как морок, Боков обнаруживает свою щеку, пристроенную не на своих коленях. Единственного мужского атрибута нижнего белья на Козыреве уже нет, и он пытается как можно ниже оттянуть рубашку. — Я тоже помню, Жень. Ты, может, не хочешь? — Хочу. — Женя спешно начинает открывать жестяную банку с вазелином. Желание было, дурное и почти животное. Оттого и руки не слушалась. — Я всё это время думал, шо ты нихуя не помнишь, а ты! — Твои зрачки красиво сливаются с радужкой, когда ты думаешь о чем-то таком. Как будто везде и сразу смотришь… — Козырев почти сладостно выдыхает, ощущая на себе скользкость вазелина. — Только не так быстро, как ты её открывал. Пожалуйста. От такой близости сносит крышу. Причем основательно, Женя даже ловит себя на том, что не дышит, пока скользит пальцем, проникая. Одно дело — сливаться губами, с детства зная, что мыть рот с мылом — это не пустые угрозы, и совсем другое — сближаться чем-то ниже пояса. — Не больно? — Боков всё-таки выдыхает. Громко, и прямо в оголённые Валерины колени. — У тебя геморрой когда-нибудь был? — Козырев даже позволяет себе довольный спазм грудной клетки, который и не стон, и не вздох, а что-то среднее, но довольное. — Вот он больнее. Как только возрастное наставление растворяется в воздухе, Валера сразу закрывает лицо руками. Это стыдливость, такая ярко-красная, но скрытая за белизной рук. Сразу два. Женя прижимается губами к выступающим косточкам на оголённых коленях и интуитивно надавливает двумя пальцами внутри. — Мне не больно. — Козырев говорит тихо и дребезжание в его голосе усиливается раз в сто. — Если что… Если бы Боков был не первым, наверное, Валера бы не тихо информировал, а громко командовал. Но он этого не делает, только выдыхает тихо и ровно, как будто это дыхательная гимнастика. Женя, не спрашивая, чуть ускоряет темп, пытаясь, будто бы, доказать, что знает такой секс ничуть не хуже, чем обычный. — Это пальцы без колец? — Козырев уточняет это с интонацией неизлечимого фетишиста. Они таких на работе обычно ловят. — Ты всё ещё уебок, Валер. — Женя даже останавливает движения, чтобы отомстить за такой тон. — Я ведь не хочу тебя перстнями внутри… Поранить. Без. — В перстнях было бы опасно, да, ты прав. — Валера снова покорно соглашается, но речи толкать не перестает. — Мне нравятся твои пальцы. — Больше чем я? Тебя пальцами дотрахать и отпустить? Это почти ирония. Потому что, если действительно нужно будет «отпустить» — Боков отпустит, а потом всю ночь будет трястись в оргазменной неге, которую ощущать от количества выпитого не будет. Так было, но всего несколько раз. Валера эти случаи помнить не может, его в те моменты уже не было в квартире. А сейчас он есть. — Не начинай. Ты весь хорош, но руки… Пиджак, который ты схватил тогда в больнице… — Козырев говорит много и разборчиво. Так, словно ведёт светскую беседу. — Я его очень долго не стирал, там как будто отпечаток твоих рук был и… Зато Валера ещё не начал читать стихи. И слава Богу. А то Боков бы не вытерпел, ему и этот диалог не нравится, потому что этот миленький розовенький интеллигентик, оказывается, ничуть не стыдился его отпечатков. А Женя, видимо, какой-то неправильный, раз уж ворот красной рубашки теперь не впивается ему в горло, потому что очень и очень застиран. — Хватит или? — Самое время перевести тему. Женя вынимает пальцы, плавно и осторожно. — На полу будем? — Валера моргает два раза подряд и снова приподнимается на локтях. Снова надо обсуждать словами, и Боков почти воет от того, как это трудно. Но нужно, иначе всем будет плохо. А ещё что-то вокруг сердца часто пульсирует, словно умоляет обсуждать. И Женя не в силах противиться себе: — А тебе где хочется? — Много вариантов. Я представлял разное. — Козырев говорит, но не услышав ответа сразу, почти задыхается от стыда и быстро тараторит: — Фу, блять, о таком ведь мерзко говорить… Я ничего не представлял, и о тебе в таком ключе не думал, и вообще все, что связано с тобой вызывает у меня только мысли о работе… Женя, закусив губу, с пристальным вниманием ловит эту наглую ложь, которая даже не пытается замаскироваться под правду. Он тоже. От этого кровь кипит по всему телу, а от мозга отливает, и Боков со смелостью подростка серьёзно признается: — Я тоже на тебя дрочил. Наверное, слишком смелое слово. Зато им обоим понятное. И Козырев улыбается в ответ так довольно, словно такого расклада тоже не ожидал. Тоже. Тоже! Женя склоняется к губам, растянутым в радостной улыбке, но слышит тихое: — Перегнувшись через подлокотник софы. Это было самое смелое желание. Дурная профдеформация — всё анализировать. Была бы тут девица в мини, без зазрения совести можно было бы её и раком, и как пожелает. Только у Бокова девиц в мини никогда не было. Парней оголённых тоже. А Козырев, а он и старше, и элегантнее, и другой. И Женя почти обиженно спрашивает: — Ты лица моего видеть не хочешь? Или шо? — Не лицом к лицу — это про доверие, Жень. — Не оправдывается, но объясняет Валера. А потом, сжав губы не хочет продолжать: — Зря я, наверное, начал это, можно и на полу ведь. — Не зря, если хочешь — значит будем. Валер, я ведь никогда и ни с кем так… Боков даже пытается сказать что-то ещё, но растворяется в полном благодарности поцелуе. Валерины руки снова на воротнике, и Женя позволяет себе короткий стон. Это такая клятва, самому себе и без слов. Больше самозабвенно стирать рубашку он не будет. Отстранившись, Боков поднимает с пола только вазелин. На полу много чего валяется, но сейчас не до уборки. А Валера ещё больше добавляет бардака, когда снимает с себя пиджак и оставляет его пылиться на полу. Только пиджак, полностью не раздевается. Козырев в одной рубашке, вытянувшись, как тонкий чёрно-белый кот, туловищем пристраивается на матрасе, а бедрами упирается в жёсткий, деревянный подлокотник софы. Прямо как ему хотелось. — Выглядит, наверное, непривлекательно, — Валера говорит глухо, и как-то грустно, прямо в ткань матраса, не поднимая головы. — Это ты так думаешь, — Женя дышит сбито, пытаясь сказать что-то успокоительно внятное. — Мне нравится. — Приятно слышать. Хотя ты точно приукрашиваешь. Козырев, приободрившись, тянется за подушкой, и ткань его белой рубашки оголяет поясницу. Боков долго всматривается в почти скрытые родинки, даже хочет прикоснуться, но передумывает пачкать матовые пятнышки блеском вазелина. А вот галстук пачкать — совсем не жалко. Потому что Валера ходит в нём исключительно на работе, а вне работы Женя ни галстука ни Валеры обычно не видит. Плотная глянцевая ткань резко тянет на себя шею. Козырев поднимает голову и недовольно выдыхает: — Ты садист. — Тебе не нравится? — Женя испуганно отпускает край галстука, не желая делать больно. — Я его снять хотел. — Удушение — это очень серьезно и очень опасно, между прочим. Сам же знаешь, что многие душегубы используют… Узел на галстуке сразу не поддаётся. Боков аккуратно его расслабляет, а потом и вовсе стягивает. Галстук тоже улетает на пол, ко всем тем вещам, которые не нужны. Или мозолят глаза, как сама эта блестящая ткань. Женя знает, что галстук — просто раздражает из-за своего затхлого, рабочего вида, но себе противиться не может. Ещё и иронично, но без улыбки, цедит на ухо владельцу этой ткани: — Значит, удушение тебе нравится, раз ты о нём так много знаешь? — Интересуюсь в силу своей профессии. Но это не даёт тебе никакого морального права, — Валера произносит обращение долго и глухо. Но строго. — Женя Боков, так бесцеремонно… — Я могу продолжить? — Боков нарочно медленно проводит пальцами между чужих ягодиц. Так медленно, чтобы чувствовалась каждая волна с отпечатка пальца, и каждый атом обжигающего драгоценного металла колец. Манипуляция. Совсем лёгкая, может, даже, простительная. Женя смотрит на свои пальцы и не знает, что в них особенного. Пальцы пальцами, руки руками, да и кольца много кто носит. А тело под рукой дрожит почти лихорадочно. — Да, — Валерий, уперевшись лицом в подушку, больше ничего не говорит. — Если будет больно, то ты говори. — Боков почти приказывает. А сам расстёгивает ширинку. Штаны не снимает, это ведь совсем не обязательно, тем более Валера всё ещё в чистейшей накрахмаленной рубашке. Ну, может быть, не чистейшей, но белой-белой на вид. — Жень, без нерешительности, я прошу. Ты умеешь же пиздить грубо, тогда почему бы… — Чувствуя проникновение, медленное, осторожное и скользкое, Козырев замолкает. А потом тянет протяжно: — Женя… Женя не находит места рукам, всё пытается их удобно расположить, прямо как Козырев, когда стоял в коридоре на коленях. Женя не находит места дыханию, потому что такая близость сводит с ума, кажется настолько невозможной, что и дышать становится ненужным. Женя опасливо погружает руку в черные, слегка вьющиеся волосы. — Валер, у тебя волосы красивые. — Боков, зацепившись за горсть тёмных волос с вкраплениями жемчужно-серых, чуть тянет её на себя. Легонько, чтобы не было неприятно. Волосы до безумия красивые. Женя топит в них руку, накручивает на палец, тянет, взъерошивает, и всё чётко в ритм с движениями внутри. Козырев на всё это лишь довольно лыбится, особенно когда пальцы попадают по оголенной коже, а больше издаёт звуки, похожие на неумелый скулёж домашнего пса. — Тебе не больно? — Боков участливо останавливается. — Сделай одолжение, закрой мне рот. — Козырев просит это почти в приказном тоне. — Зачем? Указательным пальцем, подставленным под нижнее веко светлого Валериного глаза, Женя ощущает маленькие крохи влаги. Слёзы, вероятно. И судя по тому, что Валера не вырывается — не от боли. Может, и не от счастья, а просто маленькие брызги каких-то особенных близостных слёз. — Я тебя люблю. — Козырев выговаривает это, зацеловывая пальцы. А потом срывается головой на матрас, и сдавленно бормочет: — И сейчас, может, кончу на твои белые простыни. Язык не поворачивается ответить на такое громкое признание сейчас. Пусть оно и прозвучало тихо. А вот на вторую часть Козыревского воздыхания Боков реагирует — просто подставляет руку, чтобы не испачкать простыни. И не замечает, как кончает сам. Не яркий оргазм, совсем наоборот — тускло, долго и легко. Сладко. И только лёгкий спазм выводит из этого состояния. Женя осознает себя, вцепившегося в бледные, слегка костлявые бедра. А правая рука у Бокова изукрашена белым. Вряд ли они кончили вместе, такого не бывает, Женя в это не верит. Но закончили. Что-то в их отношениях переменилось, что-то стало совсем иным. И от этого хорошо. Женя застёгивает пуговицу на штанах, поднимает наверх язычок молнии. Понимает, что даже не переоделся. Козырев разгибается в спине с недовольными звуками и натягивает только трусы, чувствует себя, видимо, совершенно по-хозяйски. — Ты как вообще? — Сдавленно спрашивает Женя. Звучит вопрос плохо и буднично. — Боли в пояснице стояло. — Валера широко улыбается, и воровато подбирает со стола свои сигареты. Он их оставил в прошлый раз. Как монетки кидают в фонтан, он оставил на столе пачку, чтобы вернуться. Козырев закуривает, и выдыхая горячий дым, серьезно произносит: — Теперь точно забеременею. — Воспитаем, не ссы. — Женя громко от дыма чихает, а потом смеётся. Никогда с ним такого не было, а тут началось. — Правда. — Как будто принимает к сведению Валера, и снова занимает рот сигаретой. Боков выходит из комнаты, желая вымыть ладонь. Когда вода окончательно смывает семя с рук, он вцепляется в холодную округлость раковины и всматривается в собственное отражение. Теперь можно. Наверное. Наверное. Глаза уже немного мокрые от сильного чихания, но Женя всё равно позволяет себе заплакать. Совсем немного, только по одному солёному следу из каждого чёрного глаза. Слишком много признаний. И эмоций. Злости и бесконечного наслаждения. Ему нужен отпуск недели на две. И Козырева под бок, чтобы расспросить обо всём, что тот помнит, узнать о каждой грани его таких же смешанных чувств. О его понимании слова «люблю». Это точно была не ошибка. Просто слишком широкий шаг для не самых длинных ног. Женя сплёвывает густую слюну, и больше не смотрится в зеркало. Лампочка в ванной отдаёт керосином, прямо как уличные фонари. Только прозрачным и светлым, а ещё она, в отличие от бездомных светил — стабильно горит ярко, не загорается резче. Ванную комнату Боков оставляет только после протяжного вздоха: «Жень». — Всё хорошо? — У Валеры обеспокоенный вид. Сигарета в руках, уже не длинная, но ещё не бычок. Козырев даже со спущенными штанами, с видом работяги, у которого руки не доходят нормально раздеться — красивый. Женя не отвечает. И не закуривает за компанию. Ответ «да» — не был бы правдой, «нет» — был бы ещё большей ложью. Всё просто идёт своим чередом. И Боков молча присаживается на софу. У Валеры чуть выше колен на каждом бедре — две ярко-красные полосы. Похоже на те следы, что остаются на дамских ногах от ношения чулок. Только чулки носят выше, и только женщины. Но Женя с восторгом губами припадает к этим временным шрамам. — Щекотно. — Валера пристраивает руку на коротком ёжике. — У тебя волосы короткие, царапаются. — Я тоже тебя люблю. — Непроизвольно выбрасываются из разума слова. Женя слишком долго думал над тем, чтобы их сказать. Слишком невозможно было их не сказать, впившись ёжиком волос в Валерины бёдра. Козырев не отвечает ответным признанием на ответное, просто неуверенно обещает: — «Так же» уже не будет. — Простая констатация факта и нескрываемая надежда на то, что действительно «не будет».