Риас Гремори

Иссей Запись первая Если бы я заранее знал, что судьба моя сложиться так удачно, так ровно начнется моя юность… А, в прочем, не так и велик случай! Ведь каждому из нас в той или иной мере, когда-нибудь, да повезет. Удача дается раз в жизнь и целую жизнь преследует нас, словно безудержная любовница, которую мы от всех прячем, как будто стыдясь её. Проклятое «здесь и сейчас», что не дает уснуть в моменты нервного движения сердца, сильно давит на мысли! Иногда пытаешься забыть, что секунда существует; во имя целой вечности лишь и хочется жить. И нет ничего вечнее юности… Полгода назад меня перевели в новую школу, бывшую ещё пару лет назад сугубо женским институтом, обучающим девушек всяким, назову это, «благородствам» и «изяществам», не присущим никому из парней. До сих пор в этой школе преобладают девушки. И девушки, как на удачу, все прекрасные и очаровательно гордые, словно Сами актрисы. Разуметься, внутренний - чуть более романтичный - мой Виконт де Вальмон, мечтами всё это время кормимый, уже стал выситься над остальными хотениями…. И это так приятно чувствуется… Особенно в мысленных хвалениях видимых мною женщин! Кто не прославляет женский образ, кто не видит в бесконечном многообразии девичьих красот истину жизни, кто косноязычным трубадуром не распевает о великой и несчастной Донне, кто не рискует своим счастьем раде минутой страсти, тот может звать себя бездушной глыбой, не способной быть человеком. Как неприятно жить молодым слепцом, когда перед глазами твоими над зелеными дорогами, пробегая быстрым ветром, несется стая прекрасных ласточек! Как сказка, величественная в своей простоте, в эти минуты она начинает по-настоящему быть. Запись вторая Наконец перерыв! Первые два урока прошли, на удивление, сложно. Никаких школьных заданий – только рассуждения учителя. Но так эти все рассуждения меня тогда утомили, что я невольно чуть челюсть не проглотил от зевот. Окружающие меня девушки – прекрасные и блестящие, словно мрамор – не давали мыслям покоя. Одноклассницы сидели так спокойно и естественно, так обездвижено и ровно, что казались сумасшедшими и (что страшнее) скучными статуями. Ничего так не пуганет человека, как скука. Именно в ней мы и видим свою смерть. Сейчас, лежа на мягкой, как шерсть, траве, я радуюсь. Перемены, произошедшие со мной недавно, завели мотор моей скоротечной юной жизни, и теперь я беспрерывно несусь колесить целый мир, прорываясь сквозь горы и барханы. И чем быстрее едет этот локомотив, тем труднее дышать свежим воздухом из открытого окна. Запись третья В любой простецкой юной истории, наивной и глупой, обязательно найдется свой Граф Новинский, созданный проклятой судьбой лишь для того, чтобы мучить и угнетать влюбленного бездельника-поэта, отбирая у того прекрасных муз. Таковым для меня стал студент первокурсник медицинского университета и первый молодой работник ГПНУ Киба, имеющий внешность настолько искусную, что статуи Давида или Ареса, будь те на мгновение оживлены, не смотрелись бы так феменно и мужественно одновременно. И как будто заранее своей «особенностью» он лишил меня будущей юной почитательницы, способной, игнорируя «блески» внешнего вида, при близком общении выискать во мне черты великого и достойного парня, когда бы я за счастье почитал её преданность и красоту. Все прекрасные и приятные мне образы женщин сходились к нему! А он, словно помешенный, навещал эту школу так часто, что уже походил за полноценного ученика. Ученика-Казанову! И даже сейчас я видел как троица белоногих девушек, шкрябая туфлями землю, бежали за ним, словно стая голубей, нашедших крошки хлеба. Зависть! И не создалось в нашем мире завести, если бы не существовало гордости. А я, к несчастью, очень гордый человек! Запись четвертая Уже вечер. Я стаю на мосту, любуюсь проезжающими подо мной машинами и наколдовываю себе сон. Весь сегодняшний день был необычным. Приятным и неприятным одновременно. После четвертого урока я вместе с двумя своими друзами решил заняться хулиганством. Возле зала физкультуры, недалеко от того места, где я обычно греюсь под солнцем, сооружен небольшой выступ от школы, напоминающий белый вагон. В этом выступе - внутри него - когда-то хранили инструменты для сада. Сейчас же из-за ремонта половины школьного здания его временно переоборудовали в женскую раздевалку, которая уже заимела глубокие щели, сквозь которые можно было видеть «красоты». Этим мы с друзьями и воспользовалась. Когда наши тела, словно пиявки, жадно присосанные к стенам, были обнаружены (а позы у нас тогда, уверен, были очень нелепые), наши головы, до того возбужденные и хмельные, словно помещенные в ведро с вином, быстро оправились от нескольких сильных ударов швабрами. Кто-то из девушек нас заметил и пробил тревогу. Сбежались почти все, и поколотили нас почти все… После этого переполоха мы спрятались под деверевом, что, как на удачу, росло пышным и высоким: листья полностью закрыли нас от людей и солнца; словно ковры, распластались над нашими головами полотна сплетённых между собой ветвей и листьев. Мы выдохнули. Пока разговаривали, я заметил в окне маленькой церкви, что стояла в четырёх метрах от нас, женский удивительный образ. То была девушка с рыжими, как огонь волосами, голубыми, славна две прячущиеся от восхода звезды, глазами и пышной, покрытой бархатом, грудью. Как и сами звёзды, прячущиеся днём, в мгновение скрылась и она. Лишь искоса посмотрела на нас и исчезла за тенью внутренней комнаты… То была моя одногодка - Риас Гремори Я её часто видел в школе. И всегда она мне казалась красивой. Сейчас же она показалась неописуемой… Риас Гремори АКТ первый (Записка лежала на столе внутри церкви. Слова были написаны каллиграфическим почерком.) Из часа лишь одна минута нам может угадить… А из минуты лишь мгновенье… Однако сколько в мире боли, которую должны ценить мы, как кожуру, дарующую вкусный плод! И я, хоть дочь самой Лилит – первейной женщины Адама, что счастья бесконечный миг искала - уж не смогу всю жизнь на страсти променять! Наперекор родительской отраде!.. Сегодня за окном я видела мальчишку - школьника с счастливыми глазами. В нём, кажется, есть сила Дон Хуана… Он ценит жизнь и радуется ей. Возможно, то растений винный запах, который на людей по разному влияет… Иль он как я, что темноте ужасной за тонкий свет до смерти благодарен? Да… Мне он нужен… Путь он и погибнет… Душой его займусь я в тот же миг, как он произнесёт последними словами мою фамилию и имя… Хотя поспешен выбор! Много в мире простаков счастливых… Однако чувствую своим сгоревшим сердцем, что из людей он лишь один достоин похвалы…Пускай средь сотни гениев, монахов, средь сотни мудрецов и силачей он будет первым - таково моё желанье! И этого уже не изменить. Иссей Запись пятая. Чудо! Вчера мне сказались в искренних чувствах! Случилось это, признаюсь, очень внезапно (Я даже как-то растерялся в первые несколько минут и даже не знал, что подумать и, тем более что сказать) Девушку звали Донна Рейн. Произошло это на том мосту, который я описывал недавно. Стоило мне закончить последнюю строчку своей записи, как тут же, словно призрак прекрасной мистической гостьи, появилась она. То была (сплошное счастье об этом говорить) невысокая, но внешне гордая тёмноволосая цыганка с мягким, слепленным, будто из пластилина, носом. Губы её воздушны и напоминали два розовых лепестка. Кажа белая, хоть, как кажется, с такой-то породой, должна быть чуть смуглее. Она подошла ко мне, обняла меня и что-то сказала на ухо. Тихим, почти ребяческим голосом, напоминающим голос застенчивой младшеклассницы. Вчера на сегодня мы договорились встретиться. Уж сильно я жду этой встречи. Пока я только проснулся. Эта запись будет одной из коротких, так как уже спешу! Запись шестая. Уж как-то странно… Сон! Что действия, что мысли, что слова, всё звучит косноязычно и невнятно, словно бы я пьяный с разбалованным отравами организмом. Вчерашняя встреча с некой Донной оказалась сном. Самым реалистичным, но сном. Хочется хорошенько всё вспомнить, но не получается. Хотя избранные картины вчерашнего дня кажутся совершенно реальными, не абстрактными, какими должны быть, будь то на самом деле сном… Иногда какое-то чудо происходит с человеческой жизнью, словно бы он – человек – как и заключённые, живущие под тюремным потолком, видит в своих снах и иллюзиях изумительную свободную жизнь, полную солнечных, пасмурных и ночных пейзажей, не доступных долгие годы их взору… Будто кто-то следит за человеческими мечтами и с явной издёвкой напускает миражи… Однако в моём кармане до сих пор сохранилось то письмо, что получил я во сне. Возможно, я сам его написал, ведь, как вижу, почерк похож на мой. Написано тут мелким шрифтом: «произнеси полностью моё имя»… По сюжету сна эту бумажку мне отдал один старик с длинной и густой бородой, похожий на бездомного… Не люблю толковать сны, однако считаю, что тот бородач – я. Точнее, олицетворение меня. Ещё я помню, как та самая Донна убила меня. Причем сделала это очень… как будто наиграно, словно изображая пьесу. Она сказала, что во мне душа Дона, что я обязан поплатиться за свои грехи и что Азазель желает моей души. В тот момент, когда мы подошли к фонтану, она сказала мне на ухо то, чего я не могу вспомнить, но знаю, что это было важно. Так, помню, в один день мне приснился сон, где я в роле преподавателя математики пишу длинное и сложное уравнение, которое понимаю, и которое повергает меня в восторг (); однако после, когда по велению сна, я становлюсь студентом, всё из головы в момент вылетает и вся та формула, секунду назад мне понятная, перестаёт хоть что-то для меня значит. Преподаватель, который уже не я, ругается, стучит мелом по доске, наказывает мне хотя бы сказать, что эта за формула… Но я ничего не понимаю!.. Так же было и с тем, что мне сказала Донна на ухо: когда я это слышал, то был одновременно в восторге и удивлении, сейчас же я даже не назову в общих чертах, что услышал. То было что-то, что мне было понятно. Кибо (Записка, написанная на простой бумажке вложена в папку с названием «О себе/О личном) 1 Интересную заметил штуку… Вчера встретился с двумя девушками. Разговаривались об разном. В основном, говорили они, я только слушал. Начали рассуждать об политике. После переключились на искусство. Затем у них зашла речь об филологии. После (на ту же букву) об философии… Много об чём они говорили. И всегда нервничали. Дрожали, словно я экзаменую их. Боялись показаться глупыми и поэтому всё время говорили такие заумные слова, о которых я в жизни не слышал. Я это всё слушал с наслаждением. Однако к обеду решил прервать разговор, спросив девушек об модном ихнем. Об том, какие фильмы ихнее окружение сейчас смотрит; мол, из-за учёбы и работы в ГПНУ я не вылезаю из своих дел и не знаю современных кинопроизведений. И рассказали они мне про сериал «Пятнадцатые люди». Картина была об любви. Антиутопия. Бональная, в общем, вещь… детская… Однако подружки сильно разговорились! И разговорились так красноречиво, так не наиграно умно, что опешил бы сам Цицирон. Особенно они отмечали главного героя сериала – благородного и в то же время жестокого парня, умеющего в трудную минуту хорошо подшутить, но при опасности… В общем, герой обыкновенный, но очень яркий. Те девушки об нём говорили, и я вместе с ними. И разговор наш шел так гладко, так приятно, без всей этой надуманной пафосности, без всего этого серьезного, глупого… Неделю назад был похожий случай в университете. Общался с каким-то мужичком лет не менее сорока. Зацепились языками и он мне внезапно об медицине всякое стал говорить, чтоб на одной, так сказать, со мной волне быть. В разговоре всё старался выговорить какие-то сложные научные слова, хотел как-то высказаться, впечатлить меня; к замечаниям моим по поводу не правильной формулировки слов всегда добавлял: «Да-да! Я…это…не выспался сегодня. Слова путаю, но ты верно меня подправил. Спасибо» И продолжал. Тоже нервничал. На груди этого мужчины я случайно заметил крест. Красивый серебряный крест. Решил распростись его об этом. В общем, такой же случай, какой был с теми девушками… Так счастливо и красноречиво разговорился, что уже на профессионала походить стал. А я и рад был поддержать разговор. (Из этого события я обязательно состряпаю рассказик, так как рука и голова устали, но для заметки на будущее оставлю этот скучный поток мыслей) Иссей Запись седьмая Глупею. Если бы я был бессмертным, вечным на этой земле и лишь по собственному желанию мог умереть, то не меньше бы боялся времени, страшно идущего, оставляющего лишь какое-то «нечто» для жизни. Как непринято стараться думать, когда глуп и умом не можешь придумать себе счастье. И как отвратительно обдумывать эту пошлую вещь – время. Уже столько о ней было сказано, но до сих пор мучает, словно это вся целая судьба моя…. Написал стишок один, пока мысленно испражнялся. Как говориться, лишь один труд спасает человека от уныния. Гибкое как чёрта хвост вдохновенье В поросячий скрутилось… Неграмотный стих, Написанный плохо, Без благословенья Природы, дарующей мысль… Вся жизнь – подражанье речам молодёжи; Год целый как жизнь, даже больше чуть-чуть; И счастливо смотришь на дни, что свободны От прошлости, лишь начинающей путь. Войной перейдёт моё имя на отчество, Стыдства забудутся, нервность пройдёт, Забудутся глупых страстей заболочества, Метаморфозами я воскрешусь… Однако сейчас, когда глупость невинная, Детская есть во мне, хоть я не мал... На сим всё… К сожалению дальше ничего написать не могу… Увы( за слезами да с ведёрками