Хён, поцелуй?

Когда ты впервые дотронулся до меня Я вдруг подумал Может и молнии землю трогают так же бережно? Прикасаются, а не бьют

Джисон тактильный. Он виснет на твоей руке, обвивая её коалкой, он упирается подбородком в твоё плечо, он непременно при просмотре фильмов укладывается головой на твои бедра, он охотно обнимается, он буднично чмокает в щёки и шею, он рассеянно чешет твою спину, если вдруг ею к нему подставишься. Минхо сначала наивно полагает – он особенный. Думает, что каждый любвеобильный жест Джисона несёт в себе что-то глубокое, захлёбывается надеждой, как последний дурачок влюблённый, светится от каждой крупицы полученного внимания. Проблема лишь в том, что тактильный Хан абсолютно со всеми. Минхо это начал понимать не сразу, долго самолюбие тешил. Благо, хоть сумел вовремя правде в глаза взглянуть. Никакой он не особенный. Хан выпрашивает поцелуи, тянет губки ко всем в группе. От него забавно шугается Банчан, Чонин вообще уже куда деть себя не знает, Сынмин просто терпит, а от Феликса Джисон и сам уже дёру дает, потому что одна ошибка и ты ошибся, Феликс Ли не простачок и вполне всерьёз в ответ лезет. И тут Минхо, наконец, реально оказывается на особенных положениях – он единственный, к кому никогда с губами-трубочками не тянутся. – Хани, – зовёт он однажды в смешанных чувствах. – А почему ты никогда не просишь меня тебя поцеловать? Минхо знает, как Джисон отреагирует. У него округлятся глазки, он удивлённо улыбнётся, приподнимая брови, зрачки у него забегают. И он скажет сквозь смешки возмущённое: – Хён, что за вопрос такой… Наверное, Джисон ждёт, что Минхо, как и всегда, вывернет неловкий вопрос в один из своих шутливых подкатов, но Минхо приходится его разочаровать – он остаётся совершенно серьезным. – Нет, правда. Почему ко всем лезешь, а ко мне никогда? Джисон молчит. Всё ещё не знает, что ответить, упрямо выискивает в глазах Минхо смешливые искорки. Улыбка застывает на его лице медленно сползающей маской. Минхо грустно улыбается ей в ответ. – Боишься? – С чего бы мне? – Что я как Феликс буду. Реально позволю. – А ты будешь как Феликс? – Попробуй – и узнаешь. Джисон становится таким котёнком потерянным, что Минхо его даже жаль становится. Так что Ли улыбается шире и отмахивается, поднимаясь с дивана. – Ох, да забей, чего распереживался-то… Но Джисон хватает его за руку, резво следом подскакивая, тараторит: – Хён, поцелуй? И губехи свои тянет. Очень смехотворно выглядит, потому что при этом он на Минхо так пучится реально перепуганно, что старший с лукавой нежностью так пару секунд на него щурится, а потом мимолётно чмокает в подставленный рот. Джисон дёргается мелко назад, но скорее удивлённо, чем в ужасе. Сопит пару секунд шумно, а потом… вытягивает губки повторно. Неуверенно. И Минхо целует в них ещё один раз. И ещё раз. И ещё. До кучи этих мелких невинных чмоков дарит, и с каждым Джисон словно бы сжимается, жмурится, хватается за толстовку, когда тройку быстрых поцелуйчиков сменяют более длительные контакты губ, навстречу напирает, наваливается, тянется всем телом. Минхо не замечает, как обхватывает пальцами чужие щеки, и не уверен, в какой момент раскрывает губы, завязывая с ясельным поцелуем в угоду более взрослому. Джисон дрожит осинкой, но совершенно всё позволяет, и Минхо едва очухивается с этой вот его покорностью. – Вот видишь, – отстраняется он со стыдливо-шумным причмоком. – Не страшно же вовсе. И, улыбнувшись, поспешно скрывается где-то на кухне. Пока ещё больше делов не наделал и Хана попросту не обглодал до последней косточки. Джисон, он… какой-то бесконечно хрупкий. Минхо не уверен, как объяснить, но Джисона надо греть, оберегать, кутать и целовать всего. Вне камер, уставший и домашний, Хан обычно один из самых тихих людей на планете. Минхо нравится от него и тишина, и поток экстраверсии, и чёрт его знает, что Джисону нужно сделать, чтобы когда-нибудь вызвать реальное раздражение к нему со стороны хёна. Единственное, Минхо не совсем нравится, когда Джисон его, кажется, избегает. Неловко отводит взгляд, длинные рукава толстовок на пальцы натягивает и мнётся молчаливо, только они рядом оказываются. Минхо жалеет тысячекратно, что вообще полез к младшему с этими возмущениями про поцелуйчики. – Что-то случилось у тебя? Конечно. Куда тут без проницательного Чана. Затычка чертова. Минхо отворачивается от окна машины к нему почти раздражённо. – Нет, с чего ты взял? – Ты моргаешь. – Все люди моргают, гений. – Нет, ты моргаешь так, как делаешь это, когда озадачен или напуган. Бан Чан имитирует Минхо – по-дурашливому часто хлопает ресницами, чуть поджимая веки. Минхо хочет ему лицо разодрать. – Ну, не хочешь, не говори, – Крис жмёт плечами спокойно на упрямое молчание. Отводит взгляд обратно на дорогу, выворачивая руль… и надолго его ожидаемо не хватает. – Что-то с Джисони, да? – Чан, клянусь, если ты не замолчишь… – Всё-всё. Чану почти физически больно сдерживать свои наставления. Аж губы жуёт, бедолага, лишь бы не дать сорваться с них чему-нибудь вроде «просто я, как лидер…» с налетом гиперопеки. Минхо думает – пусть мучается. И не суёт свой нос хоть иногда. Рука Джисона в ладони Минхо до крохотного узкая. Он её не вырывает, даёт уволочить себя в пустую гримёрную, весь такой красивый в своем приталенном костюмчике. Скушать хочется. – Прости меня, – говорит ему Минхо. Ему всегда нереально трудно вину свою за что-то признавать вслух, он обычно молчаливо подсовывает какие-нибудь ништяки в знак примирения, но тут ситуация требует-голосит. – Не хочу, чтобы ты думал лишнего и избегал меня, я… – Лишнего? – Хан взгляд поднимает. Минхо поклясться готов – разочарованный. Но верить самому себе уже не хочет, знаем, плавали. – Я твой друг. Твой хён. Мембер. Джисон жуёт губы, отводя взгляд. Расстраивается, кажется, пуще прежнего, и знаете что? Минхо заебался в простачках оставаться. Ни на шутку уже раздражается. – Что ты хочешь от меня? – хмурится. – Что ты мучаешь меня, а? То ближе, то дальше, определись уже, Хан Джисон. 
 У Джисона глаза мокреют. Минхо этого в последнюю очередь бы хотел – ну, причиной его слёз быть, но жалеть не торопится, потому что не врубает ничерта. А Джисон сам к нему на шею кидается, обнимает, втискивается, всхлипывает, портя к чертям макияж, мажет подводкой по светлому пиджаку, трогательный в своём непонятном горе, целовать и любить, целовать и лечить. – Я н-не знаю… что с этим делать… что с нами делать… – выдавливает, и так жалобно, с таким каким-то детским отчаянием. Минхо потерянно его по спине подрагивающей выглаживает, как котёнка большого. С пересохшим ртом бормочет: – Что ты… имеешь ввиду? Джисон отстраняется чуть, и губы его на этот раз солено-горькие на вкус. – Я всегда хотел, чтобы это был ты, – шепчет он, даже не отстраняясь ни на миллиметр, а у Минхо всё, у него галактики внутри бесконечно вечные взрываются, он там с ними сливается, в своем сознании настолько преисполняется, знаете, ему этот мир абсолютно понятен уже становится. Он молча тянется целоваться ещё, до смазанных контуров ртов, до сжатой в ладонях фигурной талии. Ему больно, у него в груди что-то такое огромное надувается, жжётся и распирает ребра, не помещается откровенно, не способно такое удержать человеческое тело. У Хана лицо мягкое-мягкое. Щёки выласканные солнечным теплом и губы нервами скусанные. И Минхо скусанные. Он тоже не знает, что с этим всем делать. Что с ними делать. Джисон шепчет, что Минхо всегда для него особенным был.