criminal love.

В пестром пламени искры завораживающие, ими невозможно налюбоваться и невозможно стереть из памяти подобно вчерашнему дню. У Сону, он признается чистосердечно, присутствует слабость к разрастающимся языкам, охватывающим каждый сантиметр с поразительной жадностью; он с упоением наблюдает за разлетающимся мерцанием, ловит каждое полыхание, а затем с не меньшим удовольствием ступает по раскаленному пеплу. Он серебрится под лакированными туфлями, с шипением встречает каждый шаг, но новым не препятствует, лишь отчетливым следом оставляет на себе воспоминание о чужом пребывании в своих владениях. Ким не кичится своим нравом, ведь хвастать нечем, сам знает, но и не скрывает чувства собственного превосходства, когда встречается взглядом полыхающих глаз с огневленным прищуром чужих. В самую душу смотрит, по всем секретам проходится нерасторопно, что за год последний изучил вдоль и поперек, и расплывается в ухмылке — едкая она, в кожу впивается, сквозь клетки к сердцу скользит и сжимает, ход замедляя до победного, то бишь смертельного. — И как я должен это понимать? — как мелодией по ушам. У Чонвона, Яна младшего, голос словно кошачий — раскатистый весь, урчащий в промежутках и даже шипящий время от времени. А когда в злости заходится — произведение искусства: ни больше, ни меньше. Ким вслушивался бы вечно, ловил бы каждый звук, как заядлый наркоман новую дозу, но обида в груди плещется не беспричинно, а пристанище утопает в тле не без повода — он, к слову, удивительно весомый, не появившийся от скуки во врожденно истеричном сердце. — Никак, — мужчина с напускным спокойствием приглаживает собственные волосы, после и блузу воздушную поправляет, позволяя алой ткани свисать притягательно по тощему телу. — Чтобы шлюх некуда приводить было, Чонвон-и. В глазах у него открытый вызов, хотя на точеном лице с по невинному мягкими щеками эмоции ни одной, круглый ноль. Истерика — это скучно. С ними Ян знаком хорошо, даже отлично, ведь выслушивает нередко, впоследствии усмиряя грубоватыми, но приносящими его пассии нескрываемое мазохистское удовольствие действиями; и ведь, клянется, не мазохист он вовсе, просто душа требует доминирования, требует рядом мужчину, а не тряпку, что с любым капризом на коленях и при любом раскладе под каблуком. Однако придание огню загородный дом — нечто новенькое, не испробованное, да какое будоражащее. — Каких шлюх, Ким Сону?! — у собеседника из груди рычание вырывается, что к месту пригвождает и в непроизвольный восторг приводит. — Тех самых, — в привычке у лисы в человечьем обличие вводить конкретику не водится, однако минутное размышление все же плоды дает, и он свое гневное вещание продолжает: — Ты, должно быть, очень доволен собой. С кем развлекался, пока был со мной? Думаю, со своих секретарш начал, не зря ведь их три разом, так еще и все как на подбор. А вот плеваться ядом — дело уже более привычное. Мастерство, тренируемое годами как раз для подобных случаев, где умиротворению нет места. Ким не был адекватным с самого начала, впрочем, в их мире, мире криминала и царствующих мафиозных фракций, адекватность приравнивается к слабости; его реакция была ожидаема. Не Яном, что был обвинен в делах, к нему совершенно не причастных, и тем не менее. — Прекрати нести бред, — у Чонвона цепи самообладания скрипят ощутимо, но он сдерживает в себе агрессию, как может, дабы с ситуацией разобраться, а там уже можно и взяться за воспитание неугомонной лисы с обсессивно-компульсивным расстройством. — Возьми в руки свои две извилины и тащи свою задницу сюда. Немедленно. Не заставляй меня применять силу. — Правда глаза колет, милый? — и кем же Сону станется, если прогнется под напором моментально? Он свою ветку продолжает, многозначительно скалится, в предупреждении коготки выпуская. — Трахаешь шлюх, да? — Это не мои проблемы, что ты называешься шлюхой, так еще и во множественном числе о себе говоришь, — парирует моментально, даже не задумываясь, так как привычки здесь есть не только у Кима, в корень обнаглевшего. — С чего, сука, ты, блять, решил, что я сворачиваю налево, скажи мне на милость. — Рассказать? Хорошо, — кивает, — я видел тебя с какой-то проституткой в кафе, вчера днем. Ты так миленько улыбался, о, страшный и великий мафиози, а потом не менее очаровательным жестом открыл ей дверь собственной машины. А у Яна на лице нечто неуловимое проскальзывает, не совсем внятное и читаемое, но для погибающему по тлеющей любви все равно омерзительное — потому что не ошибся с дуру, не спутал, пусть и с самого начала знал, что ошибки в том быть попросту не могло, хоть надеялся, даже молился, несмотря на очевидный атеизм. В груди за несчастные секунды обрывается все, что когда-либо было, а бессердечие остается под вопросом, ибо болит неумолимо, саднит с такой силой, что лис, ранее весь из себя уверенный и, мать его, спаливший чужой дом в желании отомстить, слезу ощущает, к подбородку скатывающуюся, а затем и вторую. Унизительно. Отвратительно. Просто мерзко. Хочется сбежать, и мужчина уж почти шагает к собственному мерседесу неподалеку, как чужая хватка окольцовывает тощие запястья, а свирепые уста впиваются в искусанные губы жадно, с таким напором, что сопротивляться и сил, и возможности нет. — Слушай сюда, Ким Сону, — все та же сталь, но более пластичная, даже мягкая непривычно, разливающаяся в умирающем организме чувством новым. — С этой, как ты выразился, проституткой, мы обсуждали переход владений ее мафиозной группировки под наше крыло. Думаешь, я мог сидеть ебаным камнем, когда перед глазами маячили новые миллионы? Которые, блять, я бы все равно на тебя потратил, безмозглая ты сука, что сначала делает, а потом думает! — Ты думаешь, я поверю тебе на слова? — истерика не отпускает, цепляется когтями за душу, однако выслушать отчего-то не мешает, позволяет по-настоящему задуматься о словах мафиози напротив. — Тебе предоставить все видеозаписи, где отчетливо виден и контракт, подписываемый обеими сторонами, и ее откровенное желание съебаться как можно быстрее? — наседает все так же, как умеет только он, и продолжает, уподобляясь Сону — с ядом обжигающим: — Я просто подвез ее до дома, муж ее был занят вылазкой в Пусане, чтобы укрепить деловые отношения и улучшить впечатление о себе, как о человеке, ведущем дела. И Ким, в слова вникая, размышляет над ситуацией, с особым ужасом примечая, что предпосылок к подозрениям не было; он, мальчик самостоятельный, и додумал сам, и красок придал, ревностью ослепленный, а после и мозг чужой трахнул хорошенько (последнее, конечно, осуществлялось и ранее по всем канонам его дурного нрава, но сегодня — особенно сильно). — Ой, — только и издает мужчина, совсем невинно глазами хлопая да личиком миловидным ситуацию не сглаживаемую пытаясь сгладить, — а домик-то жалко... — Отработаешь. Рука Чонвона, поразительно большая, с венами четкими под кожей загорелой, сжимает запястье с силой завидной — Сону на это шипит, вырваться пытается, но толку-то, если он слабее раз в пять, так как на предложение обучаться самообороне и развиваться в физическом плане он ответил желанием женой миллионера лежать и тратить деньги с карты. Его тянут в дорогой салон безжалостно, запихивают не щадя, и даже внимания не обращают, когда лис затылком ударяется и болезненно жмурит глаза красивые. Хочется оспорить складывающееся положение, потребовать более уважительного отношения, при том выдавая беспристрастное «подумаешь, виллу сжег, новую купишь», только вот взгляд у мужчины рядом до мурашек пробирает, молчанием виктимным сковывает. Получше любого кляпа. Удивительно даже, что лису, разъяренную минутами ранее, одними радужками алеющими в чувства привести можно, да какие — съеживается весь, спиной вжимается в кожаную обивку. — Чего сидишь, м, шлюха? — спрашивает Чонвон, пальцами в волосы багровые зарываясь и сжимая беспощадно. — Сам ведь так себя называл. Так работай. Под взглядом недоверчивым Ян усмехается по дикому, на себя тянет без предупреждения, а Ким под силой чужой разгорается спичкой, облюбленными искрами рассыпаясь в воздухе и перед собой видя лишь сияние да бездну, в коей утонуть хочется неимоверно. И он тонет — сталкивается с губами свирепо, животному лесному подобно; кусает и клыками терзает, после размыкая уста собственные и позволяя юркому языку пройтись по ряду окровавленных зубов и нежнейшему небу, как заведено у них. Между ними не кострище, а пожар похлеще великого лондонского: любят до сумасшествия, друг без друга жизни не представляют, но и ненавидят не меньше, желание разорвать на куски и не скрывая. Сону, лиса девятихвостая, проклятый кумихо из сказаний, в голове засел повстанцем в кустах — характер его тяжелый, опасный для окончаний нервных, и совсем неподвластный, не позволяющий приручить себя. Каждая их ночь уподобляется битве, в которой проигрывает Ким всегда и без исключений, но не потому, что физически слабее, причина в другом кроется — он проигрыша жаждет, жертвой быть хочет, отдаваясь рукам сильным и умелым. А что Чонвон? Ян Чонвон, мафией заправляющий гордо, вампир во всех его ипостасях, и энергетический, и в крови заинтересованный, в сердце лисы неугомонной постоянный гость — он более безмятежный на постоянной основе, но агрессией порой выделяется, а если дело касается его пассии, излишне истеричной и ревнивой, то и агрессией то не назвать — голое бешенство. Такого, как Ким Сону, хочется приручить. Такому, как Ян Чонвон, хочется приручиться. Но исполнять сие желание не спешит никто из них, продолжая гулять вокруг да около, игры собственные затевая. — Работать? — переспрашивает лис, ресницами подкрашенными хлопая невинно совсем, как умеет только он. От его макияжа вряд ли останется нечто адекватное, однако если его это и смущает, то Яна — вряд ли. Тот губы, кровью налившиеся, кусает, и свободной рукой к ширинке брюк дизайнерских тянется, без каких-либо проблем ползунок опуская и пуговицу из петельки вытягивая. Ловкость рук, от которой у его любовника голова кругом, пусть и должно быть все, как ему кажется, наоборот, ибо жрецом страсти во всех сказаниях является именно девятихвостый, а не чистокровный, поражает до глубины души. — Приступай. Сталью обдает, а лис задыхается почти что, при том истину простую осознавая — в скором времени это самое «почти что» превратится в самую настоящую нехватку воздуха и преднамеренное удушение. И ладно бы, мужчина находился в положении более удобном, но нет ведь; за волосы его тянут к паху, вынуждая практически лечь на коробку передач, плевать ведь, что Чонвон машину заводит, болезненно дергая своего любовника в сторону, чтобы передачу изменить, и так сойдет — пусть работает своим грязным ртом, пока мафиози старательно концентрируется на дороге и пальцами ритм по рулю отбивает. Когда транспорт с места срывается, скорость набирая мгновенно под сто километров в час, а то и больше, Ким к делу приступает, так как всякой вредности предел есть, и у всякого желания есть исключения. У вампира в штанах тесно, явным напряжением сквозит, а когда Сону воочию видит чужой крупный член с притягательно розовой головкой, увитый элегантными венами по периметру, гоняющими кровь со скоростью нечеловеческой, он невольно языком скользит по губам пухлым и вздох громкий позволяет себе. Девятихвостому приходилось использовать свои уста подобным образом, он, в общем-то, в минете определенное удовольствие находил, будучи существом, у которого коленки подгибались от давящего чувства удушения; и тем не менее каждый раз, как первый, его приводит в некий ужас, ибо чужое достоинство тяжелое, в обхвате тонких пальцев помещающееся с божьей (дьявольской) помощью, словно бы увеличивается изо дня в день, и вот, уж не поместится, придется по самую глотку вбирать, потому как Ян всегда давит сильно и безжалостно. Сону на пробу прижимается губами к истекающей предэякулятом головке, чмокает с хлюпом громким, а затем по всей длине мелкими поцелуями проходится, вены обводит любовно, пальцами поглаживает. Дразниться можно и не грубыми выражениями да натренированным сарказмом, лису достаточно время растягивать во время ласки, когда ему позволяют или когда он особенно настойчив в этом. Нежен он всегда обманчиво, ведь в их отношениях все строится на взаимной боли и не менее взаимной заботы, однако сейчас, провинившийся сильнее, чем обычно, он все же клыками плоть не задевает, а коготки и вовсе спрятал, лишь подушечками очерчивая открывшиеся просторы. Заслужил. Он — наказания, любовь (ненависть) всей его жизни — умопомрачительного удовольствия. О, Ким прекрасно знает, как именно Чонвон любит и на каком моменте одна из рук, покоящихся на руле, опустится на его затылок неудержимо, поэтому и звука не издает, когда с опьяняющей грубостью волосы оказываются в плену окольцованных пальцев. Он лижет все так же заинтересованно, словно леденец, а там, где языком не достает — нежной кожей обхватывает, поступательные движения имитируя с мастерством. С прелюдией заканчивать пора, думается, когда его тянут с особой силой, а Сону в этот раз не сопротивляется чужим приказам — послушно размыкает губы и головку охватывает. Челюсть побаливает, пусть положено было лишь начало, однако игнорирование неприятных ощущений вошло в привычку так же быстро, как и руки мафиози на собственном теле. Юрким языком обводит уретру, щеки втягивает пробно, вакуумом самодельным выбивая первый стон из сжатых плотно уст, и так сладко отвечает на чужой голос собственным, что вибрацию посылает волнующую. У Яна физически напряжение не могло стать еще больше, как и до предела эрегированный фаллос, но отчего-то девятихвостый не может отличить: то обманчивое ощущение, или же реальность, в которой объем его работы увеличился в арифметической прогрессии. Ким ойкает, стоит машине накатить на кочку со скоростью в сто пятьдесят, не меньше, и едва ли сдерживает задушевный хрип, ведь член в горло упирается, не подготовленное совсем, и в глотку скользнуть норовит. Лиса отстраниться пытается, воздухом себя за старания излишние наградить, однако рука на затылке давит сильнее — Чонвон определенно не согласен с самоволием любовника снизу, и показать этого не стесняется. Что б его, чертового первородного, за все грехи пришибло. Будь у Сону его забытые временем пушистые уши, длинные такие, слухастые, к голове были бы они прижаты жалостливо, чтобы надавить, свободу на жалкие секунды заполучить, но у мужчины из средств давления только большие глаза, что в слезах заливаются и прищурены, пока в легких все горит, коими воспользоваться возможности нет, пока во рту член крупный умещается, глубже скользя. К черту, блять. Хорошо. Отомстит когтями заточенными, на коже полосы кровавые оставляя с собственными инициалами в качестве профилактики, да так, чтобы шрамы даже у существа нечеловеческого остались. А сейчас отдастся без сомнений, под все правила прогнется. У Сону с каждой неровностью дороги по щекам реки прибавляются, но ему, кажется, совсем на то нахчать — заглатывает глубже, затем голову вверх тянет, до самой головки, а после вновь опускается. Пока позволяют делает медленно, а как с силой сталкивается — подстраивается. Темп животный, неприятно-болезненный, но чужой восторг собственный рождает, посему лис мычит вслед за каждым стоном. Старается, как хороший мальчик под присмотром тягучего и мерзкого в своем значении «папочки». Когда давление становится яростнее, Ким невольно опору любую теряет, утыкаясь носом в лобок выбритый, и глоткой ловит горячую вязкую жидкость, на которую тело реагирует неудержимой дрожью. С хлюпом приподнимается, обессиленно опадает плечом на собственное сидение, и дышит так пошло, через раз. Ян на него смотрит и сглатывает. Девятихвостый смотрится произведением искусства с поплывшим макияжем, опухшими губами и измученным слюной да остатками предсемени подбородком. — Отработал? Тяжело, оказывается, говорить после сильного напряжения в горле, а учитывая мутность в голове и стояк уже в собственных скинни — совсем невозможно. Но Сону не сдается, каждый слог хрипит поочередно. — И не надейся, — обрывает Чонвон все так же нелюбезно, но, стоит отметить, с яростью меньшей, чем было до этого. Вскоре, когда лис под ним прогнется окончательно и, возможно, не в одной позе, тот об обидах забудет разом. Его вытягивают из машины бескомпромиссно, Ян и не припарковался толком у многоэтажки в центре сияющего ночными огнями города, лишь ключи подкинул одному из своих людей, однако смотрит так, будто потратил тучу времени на ненужные действия, и сейчас сдерживается чудом, чтобы на бедного поджигателя не наброситься убийственным зверем. Злится все же. А лису скулить хочется в ответ, потому что без ума, сумасшедший. В лифте неуютно, лопатки оцарапывает хладное стекло позади, а взгляд упирается в отражение, где он, блядски выгибающийся в пояснице, вжимается низом живота в мафиози; лицо его оставляет желать лучшего, тушь на щеках черными линиями, яркая помада везде, но не там, где только нужна, глаза же стеклянные, осоловевшие. Сону находит себя уродливым в подобном обличии, но в очах напротив видит помимо яростной тьмы пробирающее обожание. Как он может выглядеть красивым в подобном виде? С другой стороны, для вампира, по его же словам недавним, он прекрасен в любой ипостаси и при любых обстоятельствах. — Я был красивым? — спрашивает шепотом. — Когда в языках пламени кружил? — Я никогда не был достаточно силен, чтобы отвести от тебя глаз. В тот момент — особенно. Между ними не кострище, а пожар похлеще великого лондонского, однако их это устраивает. Они — нечто большее, чем пара влюбленных. Как бы оба ни были злы друг на друга, их злость не тушит искры, она подкидывает дрова и позволяет сгорать далее. Ненависть — сильное чувство. Любовь — тоже. И ощущение и того, и другого в равной степени сводит с ума. Лиса целуется страстно, кусает из вредности, а чужой язык принимает так покладисто, что мурчит в поцелуй, французским называемый. Сону никогда не интересовался европейской страной, однако подобное открытие превозносит, как необходимое и достойное всех существующих премий. Мужчина в целом питает слабость к поцелуям любым, но пылким в особенности, а потому весь дрожит в сильных руках, в мольбах заходится, когда его любовник отстраняется. Нужный этаж, нужная дверь, закрывать на замок которую никто не собирается — дела есть и поважнее. Например, мягкое тело, умирающее по ласке, и витающие в атмосфере возбуждение, здравых мыслей лишающее. Интересно, это точно отработка и наказание? Потому что Киму настолько хорошо, что он готов сжечь еще тысячу подобных вилл, если Чонвон каждый раз будет его терзать с такой похотью и тягой. Мафиози с девятихвостого одежду срывает, и плевать, что это — новая коллекция «Prada», купленная на его же деньги. Все, что носит мужчина, в стену вжатый, куплено банковской картой Яна, а он и рад этому, хвастается каждому второму, что Сону, весь из себя привлекательный и сексуальный, тратит его деньги, скачет на его члене и стонет от его прикосновений. И дома сжигает его, и нервы треплет тоже, однако это — ничто. Ничто для заходящегося в бешеном темпе сердца. Целует снова. И снова. Носом ведет по линии подбородка, впивается в тонкую шею, но не кусает, пусть клыки чешутся, а желание голову морочит, целует лишь особенно мокро, засос оставляет синеющий, определенно болезненный. А лису это нравится, всегда нравилось. Он стонет открыто, голову опрокидывает, не обращая внимания на треск в затылке, что о стену ударился. Открывает больше свободного места для чужого искусства — по-другому засосы, вырисовываемые губами любовника, и не назвать. — Кровать в двух метрах, животное, — стоять-то тяжело, пока бедра трясутся от нахлынувших эмоций. — Мне казалось, что животное из нас двоих — ты. И Чонвон, чего скрывать, прав. Лиса в его руках вздрагивает при каждом неаккуратном движении, а как ощущает спиной мягкие простыни — в улыбке растягивается. Сердце от нее удар пропускает, а затем и еще несколько, ведь мужчина под ним прекрасен. Он прекрасен и принадлежит всецело ему. Если задуматься, власти в руках Яна не было никогда, им крутят, как хотят; он об этом догадывается, но и слова против не говорит. Принимает все, что дают, и даже если его обладание лишь напускное, он все равно продолжит играть из себя абсолютного ведущего в отношениях, потому что Сону так хочет. Кто же он такой, чтобы отказать своему проклятию и своему же дару? Мужчина сжимает мягкие выпуклости с яростной силой, что оставит на своем месте темные полосы, а на чужих щеках — новые и новые дорожки, от которых в глазах двоится у вампира, страдания смакующего с непередаваемым удовольствием. — Ну же, поскули для папочки, — задушевно протягивает зверь в груди мафиози, рычанием предупреждающим, что непослушание будет чревато. — Будь хорошей шлюхой. У лисицы нет и шанса на сопротивление, уже в который раз за несколько часов, и Ким действительно скулит по животному, глаза щуря, золотом растекающиеся. Он, кажется, обнажен уже полностью; телосложение хрупкое, стан тонкий, но не безгрешно белоснежный — Чонвону нравится метить все ему принадлежащее, а Сону — его главная жемчужина. Жемчужина, достойная и миллиардов долларов, и порки за все содеянное. Второе подождет, первое — тем более. Сейчас чистокровному следует сконцентрироваться на настоящем. На мягкой коже, что он зацеловывает неустанно, лижет сладко, у сосков задерживаясь подольше, вбирая, покусывая да посасывая, чтобы до бессознательности любовника довести. Тот уже и на поцелуй выше, в губы, не отвечает, смотрит лишь безумно и возбужденно, а после в стоне заходится громком, потому как не может больше — требует внимания к частям более важным. Их прелюдии затянулись, игрищам пора заканчиваться. — Прошу, папочка, — передразнивает из последних сил, но не учитывает, что у и без того безбашенного крыша едет еще дальше. Ян не то чтобы имел дэдди-кинк, но из уст это прозвище звучит так правильно, что мафиози уверен — следующие его траты будут сопровождаться только при условии того, что Ким будет всякий раз срывать с губ это слово, независимо от того, кто их слышит и где они находятся. Потерпит. И сейчас бы потерпел, но у мужчины сверху самого все внизу горит, желания мучать обоих нет. С прошлых раз смазки осталось не так много, вампир раздраженно давит остатки на длинные пальцы, между собой растирая и пристраиваясь к раздвинутым ногам. Чонвон не злостный любовник, каким бы разъяренным ни был, и подготовке уделяет времени достаточно, чтобы дискомфорт был минимальный, а удовольствие — на его максимум и даже выше. Вставляет сперва один палец, удивительно бережно, затем добавляет второй под сладким сипением; внутри конечности раздвигает на манер ножниц, сгибает слегка, и в простату тычется, с ухмылкой за бесподобной реакцией наблюдая: Сону кошкой в спине выгибается, глаза закатывает несдержанно, пальцами же цепляется за простыни и невольно коготки выпускает, треском ткани никого не удивляя. К черту, боже. Третий палец скользит поспешно, до самих костяшек, вбивается быстрее и грубее, а после оказывается на свободе вместе с остальными. Ким выступает против секса без презервативов, но сегодня всем заправляет чистокровный, и он церемониться не собирается — входит по основание тотчас, заполняя чужое нутро до пределов, и с едкой усмешкой любуется раскрытыми в немом крике устами да хлынувшими новым потоком слезами. — Гондон, — шипит лис. — Жалкая шлюха, — не оставляет без ответа. Выходит почти полностью под насупившееся выражение и вновь по основание движением размашистым, простату задевающим идеально. Ян Чонвон сам по себе идеал в живом обличие. Самый лучший для девятихвостого. Самый ненавистный и самый любимый. Он выбивает новые стоны и крики, оставляет тысячи синяков и столько же засосов, позволяет себе несколько укусов, словно в желании съесть целиком, прекрасно зная, что противостоять никто не будет ему, и, в общем-то, доводит до исступления. Сону не видит и не слышит уже ничего; по ушам сильно бьет пульс, в глазах расплывчатые очертания, а острое обаяние улавливает лишь отчетливый аромат возбуждения и пота. В удовольствии не думается совершенно, оно и не надо, он куклой в чужих руках дрожит — как повернешь, так и ляжет, куда конечности пристроишь, там они и останутся, если сил хватит. Куда только ноги Кима не закидывались: на плечи, на талию, за голову, благо, растяжка позволяла. И все не то для вампира. Он вновь прикладывается к чужому телу силой, но на этот раз выходит под скулеж жалкий, переворачивает в коленно-локтевую, и входит снова, времени совсем не оставляя на осознание их положения. Лис грудью вжимается в матрас, локти когда разъезжаются, а на коленях держится только потому, что так хочет Чонвон, придерживающий за низ живота, пожар в коем полыхает. Движения поступательные все быстрее и размашистее, бьют все рекорды, ставленые ими ранее, а жертве ситуации умереть от чувствительности хочется, так как в паху все струной болезненно пульсирует, а рукой никак не дотянуться, не прикоснуться. И, что-то подсказывает, чистокровный помогать ему не будет точно. Остается уповать лишь на то, что девятихвостый ознакомится с анальным оргазмом именно сегодня и в скором времени. Ян смазано целует любовника в спину, у позвоночника, прикусывает кожу ближе к загривку, выступившую кровь слизывает с лицом таким довольным, и, забываясь в наслаждении, позволяет себе использовать больше, нежели обычную силу. Его вампирское сердце в скачках, когда он цепи самообладания приспускает, и толкается не так, как привык — сильно, но не перегибая палку, а мучительно, до криков, что, клянется, определенно не болезненные. Мужчине под ним точно нравится то, как чужие руки ломают его. Бешеный темп не вечен, а выдержка обоих — тем более. Сону сдается оргазму фееричному первым. До хруста прогибается, дрожит импульсивно, падает на мягкие простыни бессильно и рыдает громче, когда в гиперчувствительности чувствует еще несколько толчков, а затем тепловатую и противно хлюпающую жидкость, что изнутри заполняет. Ему плохо. И хорошо. Ему просто странно, а от этого просто невероятно. Не спрашивая о самочувствии, Чонвон валится рядом и тяжело дышит. Роняет тяжелое: — Теперь отработал... — Мне все болит, — скулит в ответ лисица, только в противовес не особо довольному тону жмется ближе к избраннику. — А мне сердце болит. Ты, блять, сжег мой любимый загородный дом! Ну, разумеется, к теме они этой вернулись. — Я не виноват, что ты заставил меня ревновать! — закатывает глаза в ответ и со всей вульгарностью на ослабевших локтях приподнимается, чтобы в глаза заглянуть. — Нихуя я не заставлял, сука! Ладно, эта женщина, допустим. Однако каким боком ты секретарш моих приплел? — уж совсем загнанно вопрос задает, так как более поджогов ему не хочется, даже если это рук дело его дражайшего возлюбленного. — Да похуй на них уже. Я съел печень каждой. — Что ты сделал?!