Spiti

В мире столько странных слов, если задуматься. Казалось бы, сложного в них ничего нет, только отзываются у каждого они по-разному. Поэтому странными и являются, воспринимаясь по-своему. Правда у каждого своя, все-таки. Но что же это за слова? Головоломка, но на самом деле, все очень просто. Например, слово дом. Для кого-то это всего лишь жилое здание определенного размера. Такого, чтобы в нем удобно находиться и жить было, выполнять каждодневные обязанности до и после работы. Для кого-то — семья, любящая и принимающая, не важно какого размера — большая или маленькая. Для кого-то — это место, куда всегда можно вернуться. В любом состоянии и в любое время. У Тартальи такого нет. Для него любое место чужим в душе отзывается, нанося одну за другой кровоточащие раны. Ухода за ними нет — вот они и гниют. Зловонным запахом от всего него отходят эти шрамы, о присутствии его персоны вперед названного титула сообщая. И след, что за собой Предвестник оставляет, вовсе не из крови, как могло показаться с первого взгляда, — хотя, может быть, только если из его собственной, с гноем смешанной. А он и не замечает вовсе, активно жестикулируя и смеясь звонко. Маска его намертво приклеилась, иллюзию порядка внутреннего создавая. Но всего лишь иллюзию. Он ищет что-нибудь, что сможет назвать домом. Что угодно уже — здание, людей, душу. Хоть что-нибудь, где демоны собственные беспокоить хотя бы на пять минут перестанут. Он бьется из угла в угол, как мотылек потерявшийся в собственноручно созданной ловушке, словно выход найти пытаясь, давно потеряв всякий ориентир. У него в душе — ребенок слезами захлебывается, пытаясь не утонуть во всевозможных жидкостях, банально потерявшись. Но это в душе, куда никто зайти не сможет, даже потерявшись. А на лице лишь улыбка извечная — заезженная стрелка компаса сломанного. Все-таки бесполезно искать то, чего не существует. Чужие края прямо ему заявляют, град стрел в спину пуская в виде бесконечного осуждения, взглядов и шепота — тебе здесь не рады. Тебе здесь не место. Ты — чужак. И Тарталья смеется звонко, клинки собственные обнажая для схватки. Они для него — всего лишь игры. Способ от эмоций избавиться. Сердце только в частом пульсе заходится — вовсе не от адреналина. Родные пейзажи болью отдаются. Когда-то они ближе всего были — сейчас высокие сугробы да дорожки льдом покрытые вызывают лишь ностальгию печальную, улыбку в излом надломленный превращая. Дети смеются — он ком в горле сдерживает, дышать научиться заново пытаясь. Или снег это легкие обжигает, напоминая, что ему тут не место? Тарталья пальто утепленное на плечах поправляет в спешке, стремясь как можно быстрее скрыться в дворце величественном. Среди магического льда почему-то кажется, что собственные чувства застывают, наконец-то, главную мышцу всего тела заставляя стучать медленнее — может быть оно само инеем покрывается? Смех братьев и сестры. Улыбки родителей. В них жестокая правда скрывается, кое-как ложью выдуманной на ходу прикрытая. Прекрасная актерская игра — они виду не подают, что знают — он смеется звонко, почти что по-настоящему. Будто бы зацепиться за счастливое прошлое пытается, сгребая осколки, которые еще больше ранят. Но все понимают — ложь зашла настолько далеко, что больнее будет не правду узнать, а время обмана вскрыть. Жизни, за все это время построенные, сломать словом неверно сказанным. Одного достаточно будет, если бросить его неосторожно. Тарталья не мосты за собой сжигает. Он играет по лезвию ножа, которым сам себе раны наносит. Только болью своей ни с кем не делится — чужую впитывает, как губка, заставляя все тело сжиматься тревожно. Не так ощущаться родительский дом должен, пока он родной. Точно не так. Для него любое место — чужое. От этого к условиям любым привыкнуть быстро получается. Физические неприятности куда менее важны, чем болью тянущее сердце. А тянет его всегда — так есть ли разница, где? Со временем желание найти дом размазалось. Осталось где-то в глубине сознания пунктом почти что забытым, далеким и недоступным. Тарталья уже смирился, что место это будет для него недоступным. Далеким, словно звезды в небе. Они ведь носят в себе какой-то великий, глобальный смысл для всего человечества? Но изначальный их смысл стерся из памяти людей, перекрытый более важными проблемами. Так и у него. Есть ли какой-то смысл искать то, отчего сердце не будет кричать о помощи, если состояние это стало родным? Боль становится домом — временным, неуютным, но пристанищем. Хотя бы каким-то. — Почему ты еще не спишь? Ее голос сонный, уставший. Тарталья голову на неожиданный звук поворачивает, улыбаясь виновато. Разбудил, хотя старался сидеть тихо. И теплый свет от свечи тенью языков пламени на его лице играет, изгиб губ очерчивая. Устал не меньше. Разбит чуть ли не больше. Но все равно показывает, что в порядке, тихое извинение шепча. Врет, но сил не хватает показать то, что изъедает его внутри уже сколько лет.       Проклятое одиночество среди людей. Уничтожающее проклятие, ставшее мнимой силой. Всего лишь наигранность. — Здесь луны не видно, представляешь? А звезды будто бы нарисованные. И Люмин по шепоту его понимает — на грани. Вздыхает еще более устало, будто бы вселенская печаль и боль на ее плечи от одной только фразы упала, взгляд на раскрытое окно переводя. Небо в чайнике и правда искусственное, хоть и мастерски высеченное магией в пространстве. Как настоящее. Но все еще ложное и пустое. Она иронии не видит. Их двоих на автомате не сравнивает. Только все равно руки протягивает, приглашая в объятия крепкие. Ночь ведь для этого и создана — открывать души собственные, позволяя другим в них приют найти. Ему приют не требовался. Это было равносильно еще одному временному убежищу — пустому и одинокому, далеко на дом не похожему. В нем вместо тепла чувствовались лишь холод и одиночество. Все нутро понимало, что там — в ее крепкой и сильной душе — он будет лишним, всего лишь гостем одноразовым. Но все равно юноша покорно с места поднимается, будто бы загипнотизированный, талию тонкую под ладонями своими сжимая. От нее пахло чем-то отдаленно домашним. Теплом, близостью и терпкостью духа. Тарталья сильнее к Люмин прижимается, прячась в изгибе ее плеча, словно ребенок. Внутри болело — жгло и морозило одновременно. И легче не становилось. Объятия казались вынужденными — и пустыми. — Идем спать. Выматывая себя, ты ситуации не поможешь. Только хуже сделаешь. Насквозь видит. Шепчет еле слышно, губами мягкими волос рыжих касаясь. Между ними нет поцелуев, даже поддерживающих, прилетевших случайно — меж слов сказанных, только прикосновения обжигающие. Но ком в горле все равно постепенно развязывается, а тяжесть усталости на предплечья ложится, кандалы невидимые вешая. Она его глубоко в душу не пускает, позволяя лишь на ночь остановиться, словно в дорогом отеле. Он задерживаться там не планирует, коробки с личным не распаковывая. Они оба уже давно сгнили, оставшись красивой упаковкой с четко распределенными надписями. Не больше. И загрязнять даже порог чужого дома таким не хотелось. Этот груз с ним существует — в комплекте — с ним и останется. Навечно, кажется. Это всего лишь вечный спутник боли. А разъединять их не имеет смысла, следы от такого преследования не скрыть. Люмин обманчиво ласковыми движениями по позвоночнику выпирающему проводит, поглаживая. Не успокаивает, не поддерживает, но и себя в руках держать не призывает. Просто тепло дарит, хоть и немного сломанное, как она сама. Тарталья принимает его покорно, даруя хотя бы на мгновение сердцу собственному, не утихающему, почувствовать что-то новое, отдаленно на страдания не похожее. Чувств между ними нет — может быть, они просто ни на что не похожи и таковых в природе никогда не существовало? Оба слишком сломаны, чтобы ответы бесполезные искать. Намного проще глаза на все закрыть, хотя бы на ночь, позволяя раствориться боли внутренности разъедающей хотя бы ненадолго. Только физические оболочки остаются, ведомые банальными потребностями. Каждый воспринимает дом так, как ему нужно. Для этого нет определения единого. Нет какого-то общего восприятия, понимания. Для этого уровень боли и холода внутри требуется. Причина, насколько бы она бесполезной не была. У Люмин дом слишком далеко — она свой путь прокладывает уверенно, сжимая дрожащие пальцы на рукояти меча. Забвение, другими людьми созданное — всего лишь наваждение, внутри пустота не утихает совершенно. У Тартальи дома будто бы не существует — ничего в мире буйство его боли понять и вместить не может, ломаясь, как хрупкий карточный домик. Они оба похожими не являются настолько же, насколько противоположностями. Просто цель их немного схожа — найти то, чего не существует больше. Будь то дом, будь то спокойствие. Душа изнывать все равно не перестанет.