Так кто из нас всё же больной, Чуя?

На улице - глубокая ночь. Город, некогда задремавший под шорох осенней листвы, омывается сильным холодным дождём, который назойливо тарабанит по крышам домов свою мелодию. Так раздражает, но одновременно с этим приятно успокаивает, погружая жителей Йокогамы в сладкую дрёму. Дождь, гарантировали синоптики, закончится к середине ночи, когда каждый житель уже сомкнёт свои глаза, находясь в тёплой постели. И только офисным планктонам или кассирам в круглосуточных магазинах повезло куда меньше, но всё равно не мешало наслаждаться тревожными постукиваниями дождя. В тёмной комнате, которую даже близко не назовёшь "просторной", скорее склоняясь к сравнению с кошачьим лежаком 2×2 метра, на не менее неуютной, с виду твёрдой и невысокой кровати, прислонившись спиной к прохладной стене сидит, погрузившийся в свои тяжёлые мысли, парень. Гроза была достаточно тихой, чтобы каждый раз вздрагивать от неё, но её можно было услышать, если прислушиваться. Снова дождь набирал силу, как будто бы какой-то завесой прикрывая отдалённые дома. Ещё чуть-чуть и он бы, право, уснул, но шум, не характерный ливню, резко прервал его сладкое и желанное погружение в лёгкую, пусть и своеобразно тревожную для этого человека дрёму. На нём только одни помятые чёрные брюки, а рубашка, испачканная в собственной крови и так неприятно липнувшая к его телу, и того хуже - бинтам, лежит на полу. Голое тело, всё изрезанное, в старых и новых шрамах, ёбаных ожогах, сидит неподвижно. Помутневшие карие глаза смотрят в одну точку. Но кто бы в них не заглянул - ужаснулся, у них нет того самого "центра", на котором они сосредотачивают взгляд, только полное расфокусирование. Как будто этот мальчик не здесь, хотя слышит всё происходящее.. Такой взгляд характерен для людей, чья жизнь играет далеко не важную роль в их истории, иным образом говоря - для тех, кто предназначен смерти. Ранней, подростковой смерти. Парень прикрыл глаза, чуть улыбнувшись краем покусанных до крови губ и прислушавшись к звуку дождя за окном. Тихие, ритмичные постукивания мелких капель сменялись более громкими, прерывистыми и крупными каплями, попадающими на железные покрытия и создающие свою собственную мелодию, прерываемую лишь редкими грохотаниями. Спустив изрезанные и наспех забинтованные ноги, из-под бинтов которых проглядывали свежие шрамы, сочящиеся кровью, он поднялся с кровати, босиком подходя к приоткрытому окну, неприятно жмурясь от холода. Несмело открывая выход на балкон, Шатен выглядывает и осматривается по сторонам, будто предвещая что-то нехорошее, на мгновение, по левой стороне его взгляду предстаёт всё та же картина: выключенный свет в чужих квартирах напротив, зашторенные окна. Люди бежали от лишних взглядов и непогоды за окном, прячась в собственных комнатках. А Дазай, да, этот самый мальчишка, нанёсший себе столько нечеловеческий увечий по всему телу, и старательно их игнорирующий, ибо уже не впервой, кажется, напротив: лезет на балкон, показывая людям себя. Он хочет одного: внимания. Чёрт возьми, взглядов, обращённых на него, и, пусть с долей разочарования и порицания, выдохов прохожих. Но на него никто и не обращает внимание, молча проходя себе вперёд. Хоть бы какой зевака удосужился поднять голову, бросить на ребёнка презренный взгляд и пойти дальше, - это всё, чего тот жаждал! - но о чём уж там говорить: люди ужасно эгоистичны, что до чужих проблем им нет дела. И всё же, осмотревшись и не заметив никого в проулке между домами, парень развернулся чтобы вернуться в комнату, ничего для себя не ожидая. Всё таки, мир слишком скучный и суетный для него. Почему он вообще продолжает бороться? Наверное, всё дело в ёбаном человеке, окликающего его. Он не дёргается, с минуту стоит на месте, будто так и было задумано изначально, - не заметить своего приятеля у края балкона, но сердце с трепетом бьёт по рёбрам. Дазай не такой уж прозрачный, если хоть чей-то взор прямо сейчас был обращён на него всего: ноги, руки, спину. Не утаилась и от голубых очей, гематома, расположенная на его бедре. Резкий всплеск руками, - и он с счастливой лыбой оборачивается к старому знакомому. Парень не мог ничего с собой поделать. На самом деле, он никогда не мог ничего с собой поделать. - Чу-у-уя, - игриво тянет он, перехватывая инициативу в их будущем диалоге на себя, когда видит, как на чужом лице заиграло нескрываемое отвращение, а названный "Чуя", было рот открыл, перебивая. - не ожидал тебя здесь увидеть. Соскучился? - Чёрта с два, Осаму. Накахара выдыхает сигаретный дым, запрокидывая голову непозволительно далеко для того, кто стоит у самого края, локтями опираясь о пластиковый подоконник балкона. Чуя не смотрит на парня, но Дазай знает наверняка: чужие голубые глазки будут его презирать, презирали уже тогда, когда парень стоял к нему спиной, открывая видок на все свои увечия. Но тот молчит. - Думаешь, насколько я уродливый? - Нарушая тишину, начинает Шатен. Потому что, честно говоря, ему всегда казалось, что он до слёз уродлив. Был долгий период времени, когда Осаму не мог даже взглянуть на себя в зеркало. Потому что стоило проскользнуть лишь одной мысли, одному сравнению - с Чуей, Тачихарой или кем другим, которых все в обществе любили, - и он чувствовал себя дерьмом.  Но он просто не мог ничего с собой поделать. Было похоже, что в его сознании есть какой-то переключатель. И каждый раз, когда он слишком долго смотрел на одного из перечисленных, это начиналось. Всё, чего ему хотелось - это заглотить огромную горсть таблеток, чего угодно, чтобы прекратить это. Потому что так он хотя бы не будет доставлять хлопот остальным. И он, снова же, ничего не мог с собой поделать. Вместо того, чтобы сделать что-нибудь столь решительное, как это, он решил, что если он сам себе не нравится, то он изменит это. И он перестал есть. Стоит уточнить, что он перестал есть, спать и выбираться на улицу в целом, на репите посылая Огая с его старческими советами и элементарными просьбами выйти на работу. И находился только один человек, способный раздвинуть прутья клетки, в которую себя и поместил подросток. Чуя Накахара. - В зависимости от того, что ты хочешь услышать. - Хмыкает в унисон с Дазаем тот, делая последнюю затяжку перед тем как сбросить сигарету с балкона, не заботясь о возможном возгорании у соседа снизу. - ...Твои шрамы отвратительны, как и ты сам, Осаму. Ты больной. - Какой уж есть, - на чужом лице красуется улыбка, фальшивая, натянутая, но уже настолько прижившаяся на чужом лице, что Чуя напротив, даже не хмурится, говоря, насколько отвратительно чужое лицо сейчас. - но, - некогда приниженно опущенные в пол глазки, хлопают, неотрывно глядя в чужие. - разве это я нёсся на другой конец города, чтобы проведать такого, как я? Со стороны - долгое молчание, после - раздражённый выдох и Накахара отталкивается руками от подоконника, дёргая бровью. Подловил сучёныш, а ведь он думал, что не получит комментария про насквозь промокшую одежду. - Так кто из нас всё же больной, Чуя? - Заткнись.