Гештальт

      Проклятью, вроде него, никакого дела не должно быть до глупых людишек, которые бродят по этому миру, пытаясь найти успокоение души. Он лишь наблюдает, смеётся с них с высоты своего эго и хлопает, когда человек оступается и падает в собственноручно вырытую яму.              Он любил домашних животных. Красивых, изящных, плачущих и молящих оставить им жизни. Эта невероятная картина вызывала внутри необъяснимые чувства, которые простым людям никогда не почувствовать.              Сукуна видел тухнущий огонь в глазах тех, на кого молчаливо смотрел, подпирая рукой свое лицо. Скучно. Ему было ужасно скучно. А если Рёмен скучно — значит пора проливать кровь. И заводить нового зверька, который в этот раз ну точно должен его позабавить.              Впервые он получил в руки Юми ещё в пятом веке. Ах, молода красота, невинность и покладистость сделала из девушки его любимицу. Сукуна с упоением смотрел на то, как молчаливо девица выдраивала пола в его алтаре до крови на ладонях. Упорно следуя приказам. До чистоты. До блеска. Безпрекословно и без нотки отчаяния в глазах. Словно кукла, у которой нет своей воли. От того глядеть на это самоотверженное желание быть нужной — невозможно смехотворно.              Она быстро надоела. Юми не веселила его. Не заставляла улыбаться больше. Слишком однотипно. Однодневно. Поэтому Рёмен решил, что пора что-то менять в этой жизни. Запер пташку. Изготовил ювелирно ей клетку. Обвил вокруг шеи удавку в виде своей ладони и взял то, что принадлежит ему поправу, наблюдая за болью и отчаянием на прекрасном исплаканном лице.              Картина поистине уникальна и завораживает своей красотой. Своеобразной, но ведь такой невероятной красотой.              Исповедь не поможет отмыться от такого греха. И ему снова становится скучно, но своего пёсика Сукуна не собирался убивать, нет. Это не доставляло никакого удовольствия, если речь шла о некогда любимой игрушке.              Он наблюдал с интересом, как угасает девичья красота, как худеет до обтянутых кожей костей, как силы покидают лихорадочно тело, а каждую ночь Юми переживает настоящую агонию красок боли, закашлявшись до крови.              Все, что он сделал — пожелал напоследок «Сладких снов».              В следующую их встречу девушку уже звали Маю. Ее волосы, ее лик, ее голос — точная копия когда-то позабытого. А ведь для него эти пять веков пролетели так быстро, что и не рассказать.              И маленькая пташка снова в руках злого Проклятия, лишь в радостях насыщаясь, чтобы вновь наблюдать за невинной красотой и простотой. Но в этот раз все иначе.              Она спорит. Она злиться. Она отказывается. Маю — не Юми. Он понял это в тот день, когда впервые дал девице пощечину, а она, вместо того, чтобы одуматься — убежала прочь, спряталась от него, попыталась навсегда исчезнуть из жизни, позабыв, что она — подарок. Сокровище. Животное на привязи.              До чего же глупая девица. На нее только и могли, что коситься как на умалишённую, ведь никто бы не подумал даже и звука против Проклятия произнести.              Волоча по сырой земле избитое до смерти тело — Сукуна не чувствует вины. Он вообще ничего не чувствует. Ее темные волосы слиплись от крови. На лице застыла гримаса отчаяния и страха. Рёмен отметил, что и в этот раз снова она ему наскучила, но в этот раз повеселила чуть больше, чем всегда.              И всё-таки, никто, кроме нее, больше не смог усесться в жизни Проклятия, заставляя каждые сто лет лицезреть ее лик по новому. Снова и снова. Повторяя сценарии один за другим, словно какое-то издевательство над ним за все, что творил ранее.              Последняя их встреча оказалась болезненной для Проклятья, вороша старые раны и давно позабытия чувства вязкой боли в груди, что щемила сердце.              Стоп, а оно вообще когда-нибудь у тебя было, Сукуна?              Она, с такой блевотно милой улыбкой, беседовала с ненавистным ему Итадори Юджи. А он все вырывался. Все пытался выйти наружу. Это ведь его птичка. Его птичка, что спустя столько времени, все такая же, как и впервые. Словно наяву его самый главный ночной кошмар, преследующий его по пятам.              Даже Сукуна чего-то боится. Представляете, да?              Он скреб по нутру молодого человека и по ночам выл, прямо выносил мозги заклинателя, ныл о том, как ему нужна эта девица, словно она глоток свежего воздуха, настоящий недостающий пазл в картине его смиренности и податливости.              Сжимал сердце в ладони и безперерывно жал, заставляя чувствовать то, что чувствовал сейчас внутри себя, глядя на главный страх своей жизни — Саюри.              Юджи уверен в том, что Король Проклятий ему лжет, пытается обдурить. Но тот продолжает скребтись, вырывает сердце и сжимает то в длинных пальцах, болезненно впиваясь ногтями снова и снова, заставляя задыхаться, теряться и снова переживать этот девятый круг ада, когда девица так рядом.              Итадори клянет себя, когда Сукуна берет верх и несётся сломя голову туда, где пахло этой девицей. Это дурманит голову давно позабывшего о чувствах демона и заставляет душить самого себя. Но теперь он мог вновь коснуться той птички, которая когда-то сладко пела и завораживала.              Но вместо того, чтобы кинуться на его шею — девица плачет, забившись в угол. Прикрывает голову руками и сжимается в клубочек, умоляя лишь о том, чтобы он был милостив. И Сукуна уверен, что что-то не так. Уверен, что это сон и проделки уставшего разума. Но скатившееся по стенке тело оставило от себя дорожку крови.              И Рёмен впервые чувствует, как болезненно сжимается сердце, которого, как казалось, не существовало, и бьётся о грудную клетку, желая вылететь к чертям собачьим из форточки меж ребрами.              Он снова позволил своей птичке умереть.