i can make a world out of broken dreams

here in my mind you know you might find something that you you thought you once knew. oasis – whatever

хан донмин работает в магазине виниловых пластинок в итэвоне; в таком, казалось бы, оживленном и людном месте, но иногда слишком оживленном и людном. он сидит в полутьме с подсветкой, вдыхая запах свежесваренного кофе, слушая джаз и ретро-песни, переслушивая альбом за альбомом до дыр. последние пластырями ложатся на его собственные раны, которые не могут зарубцеваться, а лишь кровоточат. посетители здесь довольно редки, но каждый, кто переступает порог магазина, оказывается человеком с уникальным музыкальным вкусом. несмотря на свою замкнутость, донмин может часами разговаривать о легендарных исполнителях, которые стали кумирами миллионов и заслуженно получили всемирное признание. в то же время он питает самые светлые чувства к тем, кто был не так известен и популярен. рассказать об этих людях незнакомцам означало оторвать кусочек от сокровенного, лелеемого, дорогого. кажется, он раздал свою душу по кусочкам, но осталась самая малая ее часть, которая освещала его изнутри, словно маленький светлячок. донмин хотел найти себя в музыке, чтобы через тексты песен рассказывать о своих внутренних изломах, чтобы перестать держать это в себе. ведь можно сказать красиво. завуалировать пустоту. сжечь печаль так же, как очередные нерифмующиеся строчки. в такие моменты скомканные листы, которые начинали тлеть по краям, напоминали ему слегка подожженные лепестки роз. взять очередной лист и писать, писать, писать. доверить все бумаге – и ни единой живой душе. он любил рисовать. в задумчивом состоянии, пытаясь набросать детали, образы, создаваемые воображением, он мог проводить по несколько часов, пока его кто-то или что-то не отвлекало. донмин рисовал белыми карандашами по черным листам. когда рисуешь белым по черному, это ни с чем не сравнится. здесь нельзя допустить оплошность. здесь нужно быть предельно точным и честным с самим собой. весь его блокнот был изрисован самыми разными портретами людей, и каждый парень, девушка, женщина или мужчина, иногда даже ребенок – отдельная песня или отдельная эмоция. у него не было повторяющихся образов, и он считал, что не существует повторяющихся лиц, так же, как и эмоций, с которыми создается музыка. столько оттенков, полутонов и теней – никаких дубликатов, а тем более подделок. «во всем, что мы создаем, отражение нас самих», – когда-то сказал донмину его отец, и поэтому донмин решил создавать прекрасные вещи и соответствовать им. даже если грифель карандаша будет раз за разом ломаться, в конце концов, можно заточить его иначе или взять новый, так ведь? было нечто такое, что не поддавалось донмину: хуманизация песни oasis – whatever, которая чуть ли не стала его вторым «я». он четко представлял ее в виде юноши, но его черты были такими размытыми; не за что было ухватиться и тотчас запечатлеть на листе, напоминающем ночное небо. получается, все люди, изображенные им, бесчисленные созвездия? — дни проплывали один за другим, редкие разговоры стали роскошью, донмин стал скучать еще больше, даже находясь в обстановке, полностью его удовлетворяющей. в его взгляде, по краям зрачков, приютилась пустота. он заснул. даже когда он дремал, он не переставал сочинять, рифмовать, соединять и отсекать лишние буквы. все должно было слиться в исцеляющую песню, которая бы наконец смогла стать исповедью. многие его сны напоминали видео, снятые на старые камеры, или оцифрованную пленку. он увидел. он увидел постепенно прорезающийся силуэт высокого юноши, с длинными волосами, у которого пряди чуть касались ресниц. глаза – как самые темные кофейные зерна. губы очень сложной формы, будто являлись частью скульптуры. ясный взгляд, который источал тот самый дух свободы, лейтмотивом проходящим в whatever. он открыл глаза. заточенный, белый, как снег, карандаш лежал совсем рядом, блокнот был открыт на новой странице – может, стоит попробовать перенести грезу в реальный мир? как только донмин взял в руки карандаш, появился посетитель, разваливший сей момент возможного личного торжества. донмин не сразу увидел лицо нарушившего его тонкий душевный настрой и наблюдал за юношей со спины. тот, в свою очередь, долго перебирал пластинки, которые находились в ряду, датированным 70-80 годами, будто хотел отыскать золотое руно, но оно никак не попадало в его руки. заинтересовавшись столь твердым намерением, донмин решил завести разговор с потенциальным покупателем. – извините, я могу вам чем-нибудь помочь? вы, кажется, не можете найти то, за чем пришли. парень повернулся. у него был удивленный взгляд, чуть приподнятые брови, а еще донмин успел разглядеть на его кардигане в клеточку рыбок кои. в ту же секунду его осенило: он – герой его сна. в этом нет ни толики сомнений. – ох, извините, я даже зашел, не поздоровавшись с вами. – чуть помолчав и опустив глаза, незнакомец продолжил, – я, кажется, объездил весь сеул в поисках the dark side of the moon. этот винил для меня – память о дорогом человеке. во что бы то ни стало, я бы хотел его приобрести. в донмине что-то треснуло, и эхо от этого звука стояло в ушах. этот альбом для него самого – э т а л о н по всем параметрам. он переслушивал его несколько дней назад, в годовщину смерти отца. – у нас остался последний экземпляр, и я наслышен в наших кругах о том, как сложно раздобыть эту пластинку, – попытавшись сдержать внутренний звездный дождь, сказал донмин. – знаете, вам повезло! – а про себя добавил: «видимо, и мне пора переходить на черные скетчи на белом». – вы буквально спасете меня, если продадите мне этот винил, – привстав и одарив донмина самой теплой улыбкой, тихим и таким благозвучным голосом, произнес юноша. – договорились, только у меня к вам будет одна просьба, – не ожидав таких слов от самого себя, ответил донмин. – какая же? – позволите вас нарисовать?

for long you live and high you fly and smiles you'll give and tears you'll cry and all you touch and all you see is all your life will ever be. pink floyd – breathe in the air