потертые временем совместные фотографии

Ах, язык цветов... Такой простой, но такой увлекательный. Он тянет и тянет за собой, пока в руках медленно, но верно вянет глоксинья. Любовь с первого взгляда. Вот что она означает. Старый облезлый диван, покрытый следами краски, скрипит и пружинит, занозы в логтях выпадают из кожи с каждым движением, а разбросанные по полу стеклышки протыкают ноги. Фиолетовые лепестки с белой сердцевиной, нежные настолько, что колят пальцы, как иголки, сверкают на единственном во всей комнате луче солнца, как зеркало, что отражает свет, создавая блики и зайчиков. Шесть утра. Хёнджин всю ночь не спал, думая, почему же тот незнакомец протянул ему цветок без единового слова? Почему же тот незнакомец убежал, сверкая пятками, упакованными в шерстяные носки? Прошло уже больше десяти часов, но Хван безустанно воспроизводит образ парня в голове. Выжженные дешёвой краской, не доходящие до плеч волосы, веснушки, разбросанные по щекам, носу и векам, выкрашенным в тени цвета какао, тонкие ноги, без обуви. Всё это олицетворяло мальчика, испуганного обстоятельствами и возможно будущим. Аккуратно положив подарок на сиденье, Хёнджин встал, протыкая ступни ещё сильнее, подошёл к расцарапанному кошками бывших жильцов стеллажу и выбрал одну из многочисленных виниловых пластинок. Конверт был помечен тысячами отпечатков пальцев. Это была его любимая песня. Диск занимает своё место, игла докасается до звуковой канавки, ручка вращается пару раз, заводя пружинный привод. Музыка наполняет комнату, заученные на зубок слова приятно проходятся по памяти, вороша разный мусор внутри. – You're still the one, – напевал себе под нос Хёнджин, в унисон с женщиной. – When I first saw you, I saw love. Хван двигался в такт битам, алые следы пропитывали деревянные половицы, в которых наверняка таилось что-то ужасное, пыльное отражение искажало, вызывая неприязнь, но это лишь отражение, ничего с ним не поделаешь. – Looks like we made it, – продолжал Хёнджин, скользя по комнате. Длинные пальцы очерчивали силуэт неизвестного парня, подарившего признание, блондинистые волосы взлетали снова и снова, желая дотянуться до самых звёзд. Танец закончился сдержанным поклоном для духов, наблюдавших со стороны, а навязчивая мелодия, уже не крутилась на грамофоне. Она крутилась в голове. Редкие птицы, пролетающие мимо что-то радостно чирикали, солнце поднималось всё выше над землей, а в кусок застывшей, но всё же сырой глины полетел очередной окурок, продвигая остальные, что и без того сыпались через края, оставляя за собой дорожку из пепла. Искусанные пухлые губы содрогнулись в улыбке, больше похожей на оскал, а руки потянулись к разбитому, старому мобильнику, который сейчас не стоил бы и десяти тысяч. Окровавленные ступни прикрыли кеды, которым было уже под три года, а пустоту в зрачках прикрыла тьма неосвещённого подъезда. Не закрыв дверь Хёнджин направился к тому самому месту, где он встретился с веснушчатым мальчишкой. Он готов сидеть на лавочке часами, днями, лишь бы дождаться его. Неспеша плетясь по улице, Хёнджин довольно вдыхал утренний воздух, ведь днём он превращается в ужасно спертый огромным количеством людей газ. Никто в здравом уме не выйдет из дома в шесть утра, только потому что желание повторить спонтанную встречу преобладает над всеми чувствами. Но кто сказал, что Хёнджин в здравом уме? Он ведь ходит голыми ногами по стеклу, вместо того чтобы выкинуть его, скуривает десятки сигарет, хотя проблемы с лёгкими преследуют его уже несколько лет. Никто не поверит, что он в здравом уме. Кроме того парня, что шёл навстречу, без конца втыкая в асфальт. Открытые худые щиколотки, огромный разорванный горчичный свитер и сожженные волосы. Взгляд непроизвольно уцепился за него, будто это его последняя надежда на спасение, перед тем, как упасть с обрыва. – Извини, – проговорил Хван, чуть громче положенного, но в итоге поймал взгляд, такой же необходимый, как и кислород. – Это не ты вчера подарил мне глоксинью? Паренёк замешкался, теребя ткань своих обрезанных ножницами джинс. – Да... Кажется я. – Очень красивый цветок... Ты не хотел бы прогуляться? Смысла обращаться на «вы» не было, ведь оба являлись подростками, перед глазами которых виднеется только детская глупость и интерес. Веснушчатый кивнул. Без слов. Просто кивок. – Как тебя зовут? – Феликс. – Феликс значит... Меня Хёнджин, – блондин протянул ладонь, для рукопожатия, на что Феликс протянул свою холодную ладошку. И на самом деле, Хёнджин не очень любил людей с холодными руками, но рука Феликса была... Особенной? Возможно это лишь обманчивая пелена первого знакомства, но было в его касаниях что-то настолько лёгкое и мимолётное, что заставляло задуматься. – Почему ты подарил мне тот цветок? – Потому что я знаю, что он означает. – Вот как... И что же он значит? Быть умным - это значит, иногда уметь притвориться глупым. Вы наверняка часто слышали это, но чистейшая правда может скрываться за тупыми цитатами, в которые никто не верит. – Любовь с первого взгляда. – Ты влюбился в меня с первого взгляда? – Да. Твоя аура... Она необычная. Она привлекает меня. Феликс ни разу ни поднял взгляд, лишь пинал мелкие камешки, попадающиеся на пути. Его кроссовки, исписанные гелевыми ручками, оставляли желать лучшего. Оторвавшаяся подошва иногда зацеплялась за землю, из-за чего мальчик чуть ли не падал, но успевал вовремя удержать равновесие. – Я думаю у меня отвратительная аура. Хенджин улыбнулся и внимательно посмотрел на Феликса, до боли сжимая челюсти. Лодыжки были прикрыты пластырями, уже насквозь пропитавшимися ярко-красной, тягучей жидкостью. Джинсы и вправду были порезаны ножницами, а на шее подрагивало ожерелье из конфет, какие делали в детстве. – Нет, у тебя не отвратительная аура. Она необычная. Любовь с первого взгляда... Как это возможно? Это ли когда у тебя в животе всё крутит, а тело легонько потряхивает? Это ли когда хочется коснуться веснушек и шрамов своими губами? – Эй, Феликс. – М? – А ты вообще веришь в любовь с первого взгляда? – Верю. Мы же сейчас с тобой здесь. – Здесь... – прошептал Хёнджин. Если они сейчас оба здесь и если жизнь всего одна, то почему же нельзя делать то, что так хочется? Хван наклонился к щеке Феликса и легонько мазнул по ней влагой. Оставшийся след выжигал кожу до самых костей, пока пальцы скользили, в поисках раны с вытекающим гранатовым соком. Хёнджин улыбался, как ни в чем не бывало, а мысли были забиты тем, как же горяча кожа на лице, по сравнению с ладонями. Фотоопарат, свисающий с шеи на верёвочке в миг оказался в руках, запечатляя момент. Еле заметные лучи солнца, ласкающие кожу, здоровый по сравнению с остальными покраснениями румянец и радостные глаза.

***

Так эти снимки и стоят в рамочке на полке. Чёрно-белые, пропитанные слезами и сожалением. На одной Хёнджин улыбается, обнажая ровный ряд зубов, пока Феликс недоуменно смотрит в пол, а на второй целует снова, но уже в нос. То время, что они провели вместе было наполненно яркими, незабываемыми моментами. Как раскраска без номеров. Такое же неправильное, но красивое. Ровно через месяц Хван умер от инфаркта, оставляя после себя неприятные ссадины на сердце и порезы на запястьях. Умер, усеянный гигиенической помадой со вкусом клубники, и прикосновениями Ли.