My funny Valentine

Признание было болезненным, во рту чувствовался горьковатый вкус, а грудь сжимало. Это того не стоило. Не стоило их дружбы длинной около шести тысяч лет, не стоило всех обедов и ужинов в Ритце, не стоило всех тех бутылок вина, что они испили на двоих. И пока в груди теплилась надежда, она должна была там и остаться. Это разочарование разливалось по венам, заставляло ненавидеть всё вокруг, все обстоятельства, всех людей, себя. Кроули не мог так просто отпустить эту ситуацию, как прежде. Раньше это хоть и причинило бы ему боль, но он бы справился. Сейчас — нет. Сейчас — это точка невозврата. Сейчас — это что-то мгновенное, слишком быстрое. Сейчас — это «Ты слишком быстрый для меня, Кроули». Слишком быстро? А было ли у них больше времени, чтобы сделать все правильно? Разбираясь в собственных чувствах, Кроули мог сказать, что жалеет о том поцелуе. Это был самый желанный и прекрасный поцелуй в его жизни, но очевидно, принесший слишком много чувств им обоим. Было что-то правильное в том, чтобы он жалел об этом, но даже мысль о жалеющем ангеле, выбивало почву из-под ног, и отправляло прямиком в глубины ада. Кроули этого не хотел. Не хотел, чтобы его признание ассоциировалось у ангела с жалостью, хоть он и простил его. Кроули тоже простил. Он, к удивлению, прощал слишком часто, для демона. Прощал обидные слова, ложь, безрасудные поступки, которые могли убить их обоих. Так что ему не составило труда простить ангела и за это. Но прощение никогда не предполагает, что станет лучше. Отпустить, позволив исполнить свою мечту, он мог, но забыть все, что было, что сделало их теми, кто они есть, забыть все те тысячелетия, все те чувства, мысли и поступки, он не мог. Как не мог и пойти с ним. Небеса забрали слишком много, больше, чем Кроули когда либо мог им дать. Его имя, его крылья, его честь, все то, что он создал. Но хуже всего то, что они забрали его веру. В тот день, много лет назад, когда он запустил вселенную, он почувствовал безграничную радость, счастье, от того, что их изобретение заработало (его в частности, тогда он был ангелом и гордость его не красила, потому он и признавал это изобретение общим, но в тот же момент, когда он стал падшим, когда небеса отказались от него, он признал вселенную своей идеей, тем, что создал именно он, при помощи других ангелов, а не наоборот). И, о Боги, оно было настолько прекрасным, что Кроули могут пытать святой водой сколько угодно, но он ни за что на свете не скажет, что видел что-то более прекрасное, ведь тогда он солжет. Именно поэтому расставание со своим детищем, с правом называть его своим, стало слишком большой утратой. К оправданию Кроули, он тогда и подумать не мог, что полюбит Землю, человечество, его изобретения. Дай ему кто-нибудь время, и объясни нормально, в чем именно заключался Божественный замысел, он бы и не был против, чтобы посвятить свое изобретение людям. Хотя, размышляя об этом, Кроули приходил к выводу, что будучи ангелом, он мог и не посетить Землю, не вкусить её плодов, не быть искушённым вином, едой, женщинами и мужчинами. А потому, он старался и не думать вовсе о том, что было бы, не будь он падшим. Он уже пережил эту боль и не в коем случае не смел её обесценивать, она позволила ему быть тем, кто он есть. Он никогда не был плохим, и не стремился стать ангелом, но, возможно, он никогда и не был достаточно хорошим для небес. Отторженный небом, не принятый адом, он на время будто потерялся. Ад вообще занимал отдельное место в его жизни, он интересовался им, даже жил им некое непродолжительное время, но быстро бросил эту затею. По началу, сразу после боли, он чувствовал ярость и обиду, потому ад ему даже нравился, хоть он и не был тогда адом в полной мере. Потом же, как ярость поутихла, а обида просто смиренно скрылась где-то внутри, Кроули начал думать. Уже тот факт, что ему стало совершенно плевать на небеса и ангелов был неправильным для демона, и со временем все планы, стремления и цели ада стали ему чужды. Он не видел себя в этих толпах ненавистниках, чувствовал себя странно и глупо в легионах, и князей ада он скорее обсмеивал, чем уважал. Слишком хорош для ада, и слишком плох для рая. По этой причине он и ушёл в сторону. Не к аду, не к раю, а на свою — серую сторону. Но как и любой отшельник, на своей стороне он чувствовал вечное одиночество. Тоску, желание поделиться с кем-то, заговорить. И потом появился Азирафаэль. Просто накрыл его своим белоснежным крылом в Эдомском саду, под первый на Земле дождь. Сначала была зависть, жгучая, выжигающая на своём пути всё, что возможно. Краули не мог спокойно смотреть на эти белые крылья, на всего этого ангела. Он сам весь такой белый, пушистый со своими этими кудряшками, будто и являлся олицетворением небес. Краули помнил его образ смутно, будто они где-то встречались, но он так и не смог вспомнить конкретный момент, и в какой-то момент забил на это. Чуть позже, спустя несколько встреч, Кроули испытывал интерес. Ангел все же оставался ангелом, однако его поступки, которые были по истине достойны его звания, почему-то не вязались с гласом небес. В тот день, когда они спасли детей Иова, и это существо смотрело на него своими невыносимо грустными глазами, и было готово спуститься в ад за свой проступок, Кроули понял, что он не сможет больше ненавидеть, злиться и завидовать. Все что он мог с этого момента и до конца своей жизни — не вести его в ад. Он отказался тогда, и не согласится никогда в жизни. Ему просто не место там, его там сожрут, нельзя ему туда. Потому он и предложил ему свою сторону, одинокую, но готовую принять кого-то такого же одинокого. Они стали демоном, который как мог ладил с адом и ангелом, который как мог ладил с небесами. И это стало началом. Кроули соврет, если скажет, что за все это время они ни разу не ссорились, не расставались, и вовсе обещали не видеться больше никогда. Но Кроули демон, он мог и солгать. Единственное в чём Кроули никогда не лгал — его собственные чувства. Он, пожалуй, был даже слишком прямолинеен. Если ему кто-то не нравился, то ему сразу давали понять о том, и если кто-то заставлял демона хотя бы улыбнуться, также ощущал к себе должное отношение. Из-за этого, он даже и не понял, в какой момент он видел их парой. Его и милого Ангела. Это все было сотрудничеством, дружбой, но разве оно могло называться любовью? Демон был существом, который верил в любовь искренне, ведь он так много раз искушал девушек и парней, занятых другими людьми. Ему столько раз выпадала возможность видеть эти полные боли и слез глаза возлюбленных его любовников, и слышать этот вопросы «почему?», «за что?». Ох, как много раз он сам задавал эти вопросы, но каждый раз получал лишь молчание. С вселенной верой в успех, он ждал Азирафаэля в книжном. Его переполнял страх и, почему-то, ощущение чего-то не правильного, скорого. И стоило с его губ слететь той просьбе, тому вопросы «Почему…?». Кроули стоило запомнить, ни чем хорошим такие вопросы не кончаются. И ему было больно, ему снова казалось, что он потерял всё, что имел. Всё, к чему он шёл с момента падения, будто рассыпалось у него в руках. И этот поцелуй, такой же горький и отчайный, как и вся последующая его жизнь. Всё осталось как прежде. Ад снова ушёл ни с чем, небеса снова вернулись наверх строить планы Армагедона. А они... а вот их уже не осталось. Ни обедов в Ритце, ни вина по выходным, ничего будто и не было. Кроули простил, но отпускать все это не хотелось, а потому он лишь закрыл глаза, медленно досчитал до трех, как и научили его люди, и завёл машину. Может книжный снова сгорит, и в этот раз его некому будет отстраивать, и Ритц может исчезнуть, и виноград перестанет расти, но всё это, всё до последней секунды, всё с самого Эдема, а может быть и раньше, будет теплиться в его груди, как новое сердце. Раз старое осталось в чужих руках. Понимание того, что он не станет счастливым там, на Небесах, даже со своим другом, пришло ему в ту же секунду, как ангел озвучил свое предложение. Вернее, чужое предложение. От этого было лишь паршивее. Небеса, ангелы, все то, что осталось наверху, было для него теперь чуждым. Таким же, как и Метатрон, угощающий кофе. Винить, если честно, было некого. Это был их выбор, они сделали это для того, чтобы быть счастливыми. Так ведь? Вероятно так себя чувствовал и Азирафаэль. Он бы не был счастлив, забери его Кроули куда подальше. Он любил эту планету, и ему было бы невыносимо больно от своего бессилия, и был бы счастлив сам демон тогда? Странные мысли о том, что ни один из их вариантом, не сделал бы их радостными вдвоём. Будто им всегда нужны были разные пути, либо чёрное, либо белое, либо быть в гуще событий, либо смотреть из далека. Именно для этого у них была своя сторона. Их серая сторона, сторона, которая защищала, на которой они оба были счастливы. Но выбор сделан, слова сказаны, все поступки совершены. Кроули оставалось лишь одно, если он правильно понял, и Азирафаэль хочет защищать человечество с Небес, то он останется здесь, защищать его с Земли, и надеяться на скорую встречу. Азирафаэль был ангелом. Он родился им, был всю свою жизнь, продолжает быть, и говоря честно, он всегда надеялся, что так и останется ангелом навсегда. Азирафаэль был ангелом, но не был глупцом. Он не знал по какой причине он все ещё продолжает быть небесным существом, но знал, что давно должен был проводить свои бесконечные денёчки в аду. Даже в те времена, когда он охранял Врата Эдема, он не повиновался воли Божьей. Он отдал меч Адаму и Еве, хотя не должен был. Сколько он помнит себя, он вечно всячески противится замыслам божьим, выбирая сторону людей. Азирафаэль не любил вспоминать Эдем потому, что тогда ему пришлось хорошенько потрудиться, чтобы пропажу его меча никто не заметил. Но он хранил в своём сердце воспоминание о первом дожде. То, как он укрыл Краули своим крылом, как демон сделал шаг к нему, прячась, и слегка подрагивая от холода. Этот момент всполыхнул в его груди что-то приятно нежное, давнее, слегка запретное. Он на секунду задумался, и вдруг вспомнил, что те же самые чувства он испытывал когда впервые увидел звезды. Когда он был вместе с тем ангелом, и своими собственными глазами видел зарождение вселенной. Азирафаэль перевёл взгляд на демона, и пусть глаза того больше не светились, а были просто жёлтыми, одежды, как и крылья, сменили цвет с белого на чёрный, Азирафаэль точно знал, кого видит перед собой. Он нежно улыбнулся. Со временем образ звёздного мальчика стерся из памяти, и вместо него пришёл образ Кроули—демона. Этот образ манил, искушал, и ангел всегда смотрел на него с неким волнением в груди. Но признать это — значило совершить грех, потому Азирафаэль смирился с этим, собираясь всегда прятать внутри. Ему было не в первой. Сколько он себя помнил, всю свою долгую ангельскую жизнь, он только и делал, что прятал все внутри. Всю ту боль, обиду, неозвученные вопросы и безграничное чувство вины. Нельзя быть ангелом, будучи таким порочным внутри. Но он был, и груз осознания слишком сильно давил на его плечи, не давая и на секунду забыть то, каким лжецом и лицимером он был. Каждый раз, когда он «останавливал» деяния Кроули или совершал какие-либо чудеса, он помнил, что на самом деле главным злом здесь был он сам. И не существовало на свете силы, способной переубедить его в этом. Азирафаэль даже не был уверен в том, смог ли его убедить Тот Самый голос Небес, тем более, по мнению самого Азирафаэля, этот Голос скорее бы покорал его и опустил с Небес, чем убеждал в его ангельской сущности. Ему было так противно смотреть на себя в зеркало. Не потому, что его человеческий облик ему не нравился, он даже никогда и не думал об этом. А потому, что за этим обликом он видел себя настоящего, и дай Бог ему сил, но он солжет, если скажет, что видел в зеркале что-либо достойное Небес. Но он жил с этим чувством, научился усмирять его и прятать глубоко внутри, стал улыбаться всё чаще, но все более неискренне, делал вид, что был намного глупее, чем на самом деле. Он подсмотрел всё это у людей, они столетиями носят маски тех, кем не являются на самом деле, так что еще в далёком двести тридцать седьмом до РХ, Азирафаэль понял, что в притворстве нет ничего сложно, и даже тот факт, что он могу нарушить правила снова не смог остановить его. Пусть лучше он согрешит ещё один маленький разочек, но он попытается существовать так, как может, так, как ему, по крайней мере, это позволяют. Встречи с Кроули были все чаще, ангельский (точно ли можно назвать его таковым?) интерес все возрастал, то приятное жжение в груди появлялось все чаще, и в конце концов, в тысяча девятьсот сорок первом, Азирафаэль смог признать свои чувства, свои искренние, романтические чувства. Свои порочные чувства. Но сам факт признания не дал ему толком никакого плана действий, разве что добавил чувство вины в его и без того загруженную голову. А еще эти чувства ощущались насмешкой, нисколько над ним, как над Кроули. Тот был падшим ангелом, который тихонечко спустился, как любил говорить сам демон, лишь из-за одного вопроса. В то время как Азирафаэль поддавался искушениям, лгал, менял замысел Божий, и все равно оставался на Небесах. Это был так нечестно и эгоистично — полюбить демона. Это выглядело как жалость к существу, которому просто не повезло, как злая усмешка. «Смотри, я совершил деяния намного хуже твоих, но все ещё на небесах, а ты нет. Поэтому я дарю тебе свое сердце, может хоть оно сделает тебя хотя бы немного святым.» Поэтому все возможные слова и чувства оставались под замком, где-то среди тех улыбок, стеснений и наивных речей, что поток лились из его уст, лишь бы перекрыть свой настоящий лицимерный вой. Тот поцелуй, их единственный поцелуй, был чем-то долгожданным, но таким отвратительно не нужным сейчас. Всё что он чувствовал это пустоту и дикую обиду. Почему не в другой день, месяц, год, столетие? Почему именно тогда, когда он хотел исправить себя? Он даже не знал, правда ли хочет, чтобы Кроули пошёл с ним. Что-то внутри него тихо шептало о том, что Кроули демоном идёт больше, и он бы не хотел этого менять. Но испугавшись настолько эгоистичных мыслей он начал молить. Если выбор сделает сам Кроули, в этом ведь не будет его вины? Разве мог он как либо влиять на решение демона? Но и принять сторону Кроули он не мог. Хотел, до невозможности хотел, но стоило лишь подумать о человечестве, о том, каким последним трусом и подлецом он будет, если бросит все на самотёк и сбежит куда-то далеко. Люди молятся им, чтобы получить защиту, и мог ли он, слушая все эти отчайные молитвы, сидеть где-то на Альфе Центавра и мило беседовать с Кроули. О нет, он бы возненавидел. Сначала себя, за то, что по прошествии шести тысяч лет так и не смог очиститься, а лишь сильнее запачкался в этой грязи. А потом он бы возненавидел Кроули. И это пожалуй было самым главным страхом в его жизни. Он бы возненавидел его за все те искушения, за дружбу, за любовь, за побег. Азирафаэль был таким жалким, таким убогим для него.Он бы убил этим их обоих. И он не смог. Отказался. Растоптал свои и чужие чувства. Он не верил в то, что говорит Метатрон, не верил в изменение, в свою власть. Единственное во что он верил всей своей загубленной душой — их с Кроули связь. Он знал, рано или поздно тот поймёт его. Поэтому заходя в лифт он улыбался. Он попытается исправить свою грешную душу и спасти Землю. И он надеется, надеется всем своим естеством, что пока он будет защищать человечество с Небес, Кроули будет присматривать за ним с Земли. И дай им Бог сил, чтобы в конце пути, они снова встретились.