без слов

Чонсу не спится. То ли из-за большого стакана холодного кофе, который он сдуру выпил вечером, то ли из-за волнения перед предстоящим днем. А перед ним бы следовало хорошенько выспаться! Столько мороки ждет их завтра… Экран телефона обжигает глаза, когда разрезает полумрак комнаты, и Чонсу спешит потушить его обратно, как только распознает цифры, складывающиеся в изящное «02:22». Его соседи уже спят. Завтра, как и сегодня, станет для них совершенно обычным днем, который пройдет по давно выученному сценарию, и только у Чонсу с Сынмином, как всегда, все идет наперекосяк. Завтра — уже сегодня, напоминает себе Чонсу — им нужно будет собрать вещи и перевезти их в другое общежитие. Там же и остаться, сделав последний шаг навстречу бэнду. Внутренний голос подсказывает Чонсу, что переезд — крайне энергозатратное дело, а на сон остается чуть больше пяти часов. Такими темпами завтра его силы иссякнут уже к середине дня, он заснет прямо в такси и в итоге даже не станет разбирать сумки по приезде. Возможно, он не может уснуть, потому что толком не устал сегодня? Днем они собрались с ребятами в большом репетиционном зале, но шумную болтовню, в которую вылилась их встреча, сложно назвать репетицией. Все были так взволнованы скорым переездом — только и говорили об этом без умолку, так и не притронувшись к инструментам, а после переместились в кафе на нижнем этаже, разбавив беседу едой. Ну, почти все. Сынмин ничего не говорил про переезд, но по его кислому выражению лица было очевидно все, что он думает по этому поводу. Он не пошел с ними, закрывшись где-то в комнате для практики, и вина за это с силой сдавливала горло Чонсу: он веселился с остальными, пока Сынмин… чувствовал себя не очень хорошо. Это неправильно. Чонсу, наверное, должен был остаться с ним. Но отказывать ребятам было бы некрасиво, да и… может быть, Сынмину и правда нужно было время, чтобы побыть одному. Чонсу не совсем понимает его потребности. Нуждается ли Сынмин в его поддержке? Или ему лучше расправиться с этим в одиночку? Сынмин не говорит, что ему нужна помощь. Но и не отрезает категоричное «Оставь меня в покое». Переезд для них двоих значит куда больше, чем для Гониля, Джисока, Хёнджуна и Джуёна. Для этих четверых это событие, конечно, тоже многое значит, но для Сынмина и Чонсу это — финальный шаг, точка невозврата, полный разрыв с тем, что было важно для них до сих пор. Да, они уже давно занимаются по другому расписанию. Да, они уже давно не посещают занятия по танцам. Да, они уже давно ходят на занятия по клавишным вместо этого. Но они все еще живут в общежитии с другими трейни, которые — по старой программе — продолжают оттачивать свои танцевальные навыки день за днем. (Да и Сынмина, если честно, Чонсу несколько раз заставал в большом зале с зеркалами на стенах поздно вечером…) Завтра — сегодня — они с Сынмином лишатся окружающей их среды, чтобы с головой погрузиться в новую и полностью отдаться созданию музыки с помощью собственных пальцев. Переезд действительно значит многое, и, видимо, именно поэтому Чонсу не может заснуть. Он тяжело вздыхает и, чтобы ненароком никого не разбудить, старается не слишком сильно скрипеть матрасом, аккуратно поднимаясь с кровати. Может быть, стакан теплого молока поможет ему быстрее провалиться в сон? Чонсу морщится, когда дверь воет обиженным котенком и слабый свет из гостиной ударяет когтями по глазам, привыкшим к темноте. Когда они наконец перестают болеть, Чонсу видит, как из-за спинки дивана выглядывает взлохмаченная черная макушка. Это было довольно ожидаемо — тот факт, что Сынмин тоже не спит. Чонсу снова вздыхает и подходит к нему, падая на диван рядом. Телевизор выключен. Телефон Сынмина лежит на столе экраном вниз. Сынмин молчит. Его глаза открыты, рука задумчиво подпирает щеку, локти теряются в мягкой ткани пижамных штанов. Сынмин молчит — лишь смотрит на Чонсу краем глаза, когда тот придвигается ближе и трется головой о его плечо, как жаждущий ласки домашний питомец. Сынмин молчит — он в принципе не любит разговаривать о том, что его тревожит, потому что как только он пытается — сразу же срывается на несдержанный плач. Сынмин молчит — и Чонсу вдруг ясно осознает, что понимает причину его волнения без слов уже не в первый раз. Это странно: Чонсу никогда не понимает, что происходит в голове у других людей. Он может видеть эмоции, в которых кривятся чужие лица, но не понимает причины, если никто не говорит ему об этом прямо. Ему всегда сложно полностью прочувствовать боль, которая шипами обвивается не вокруг его сердца. Он может оценить ситуацию трезво, дать совет — но только если ему объяснят, что произошло. С Сынмином кажется, что ничего объяснять не нужно. Чонсу думается, что они очень похожи. Может быть, сейчас у Сынмина волосы темные, а у Чонсу — сожженные осветлителем. Может быть, у Сынмина более вытянутые черты лица, как у лисенка, а у Чонсу — круглые щеки и пухлые губы. Может быть, у Сынмина ровные зубы, а у Чонсу — нет. Может быть, у Сынмина руки красивее и могут охватить больше октав, а у Чонсу пальцы короче, но быстрее. Может быть, внешне они очень разные, но идут они по одному маршруту, и оттого внутренне Сынмин видится Чонсу точно таким же, как и он сам. Может быть, Чонсу слишком ценит слова и думает, что без них невозможно все человеческое существование как таковое. Замечания учителей, поддержка родителей, лирика песен — все это состоит из слов. Чек в кафе, главы в учебнике по теории музыки, сообщения ребят — все это состоит из слов. Весь мир состоит из слов, и лишь О Сынмин в этой книге мироздания — пробельный символ, на котором глаза и мозг Чонсу, наконец, могут отдохнуть. Может быть, Сынмин настолько не любит слова, что предпочел бы жить в мире, где их не существует вовсе. Он не тихий: шумные вздохи вырываются из его рта при малейшем недовольстве; постанывания в плотно сжатые губы сопровождают каждый новый синяк на его теле; отчаянные всхлипы острым лезвием режут ночную глушь общежития. Срывы Сынмина громкие, но он никогда не говорит, что за ними стоит. Он никогда не говорит, что его тревожит, что заставляет его плакать, но Чонсу отчего-то всегда знает ответы на эти вопросы. Сынмин и Чонсу очень похожи. Они идут по одной узкой темной дорожке, начиная с момента, когда они впервые встретились в здании компании. Сначала Сынмин плетется следом, выдерживая дистанцию, потом — дышит в спину, сейчас — крепко держит за руку и прижимается плечом к плечу. Чонсу сжимает его руку в ответ и слышит каждую ветку, треснувшую под их ногами и заставляющую Сынмина вздрагивать. Чонсу и сам дергается — может быть, не так резко и боязливо, как Сынмин, но все-таки дергается. Чонсу прекрасно понимает эмоции Сынмина, потому что он и сам их испытывает — в большей степени или в меньшей. Чонсу кажется, что он знает каждую мысль, поселившуюся у Сынмина в черепушке, потому что внутри его собственной — абсолютно все то же самое. Поднимая голову с плеча Сынмина, Чонсу смотрит ему в глаза. Они другой формы и — как Чонсу кажется — намного очаровательнее, чем у него самого. У Сынмина лисий прищур и глаза выглядят совершенно иначе, не так, как у Чонсу, но выражение в них застывает точно такое же. Сынмин не смотрит на него — продолжает неотрывно глядеть вперед, и Чонсу следует за его взглядом, натыкаясь на горшок с растением, стоящий на подоконнике. «Миледи будет скучать». Мысль проносится в голове быстро и кажется совсем чужой. С чего бы Миледи по нему скучать? Он за ней не ухаживает, не поливает, не срезает сухие цветки… Да даже не знает, как это растение по-умному называется. Просто Миледи — и все. Так закрепилось после опущенной Сынмином шутки, и с тех пор Чонсу не пытается назвать его зеленую подружку как-то иначе. Вот по Сынмину она действительно может заскучать: в конце концов, он чаще всего остается ночевать в гостиной, не желая своими горькими слезами разбудить соседей по комнате. А Миледи молчаливо смотрит, как он жмется на маленьком диванчике и тычется лицом в свои колени. Сейчас Чонсу совсем как она — только сидит рядом и ничего не говорит, хотя, в отличие от растения, у него есть рот и тысячи слов в лексиконе. Но он не решается произнести хотя бы одно, потому что переживает точно так же, как и Сынмин, и выражения, чтобы успокоить себя самого, в его голове не складываются. Но даже просто его безмолвная компания способна немного унять тревоги Сынмина. Чонсу уверен, потому что ураган неприятных чувств, наконец, стихает в его собственном животе, когда он просто прижимается боком к Сынмину и понимает, что он не один. Ночная тишина так и не нарушается словами, ее тревожит только размеренное дыхание и тиканье часов, висящих на стене позади и отсчитывающих минуты до пробуждения.