Толченый снег и молотый мел

Единственное, чего никто не расскажет о лавинах, это то, насколько они тихие. Ну, по крайней мере, после схода. Альбедо прекрасно понимает, что любому другому в подобной ситуации пришлось бы гораздо хуже, чем ему, и что о пронзительной, оглушительной тишине под толщей снега не сохранилось никаких записей просто потому, что вряд ли хоть кто-то выжил, чтобы об этом написать. И все же. У него ум ученого, и новизна его поражает. Он пытается пошевелить пальцами и понимает, что не может. Снег вокруг него настолько тяжелый, что спрессовался, придавив так сильно, что невозможно даже двинуться. Пальцы ног чувствуют себя свободнее благодаря пространству в усиленном носке ботинка, но меловая поверхность его грудной клетки угрожающе скрипит под тяжестью льда. Удивительно, что вещество, которое станет могилой Альбедо — это тот же самый белый пух, который мягко и невесомо ложится на реснички Кли, когда она лепит снеговика. Ему повезло, что его не растерло в груду белого порошка, которая после исчезнет, не оставив даже заметного следа на снегу. Альбедо не знает, где верх. То, как он повернул голову при падении, когда его захлестнуло снежным потоком, видимо означает, что он наклонился примерно на сорок пять градусов и смотрит вниз. Его чувства, однако, отказываются соглашаться с ним. Снег так непреклонно давит со всех сторон, что он с таким же успехом может быть погребен в центре земли. Нет ни верха, ни низа. Просто темнота и холод. Среднестатистическому человеку требуется чуть больше десяти минут, чтобы задохнуться, если лишить его воздуха. К счастью, Альбедо — не обычное человеческое существо. Он дышит, но в основном для того, чтобы не нервировать людей. Его легкие и диафрагма развиты лишь как свидетельство образцовых анатомических знаний и алхимических навыков Рэйндоттир, и чтобы обеспечить приток воздуха к голосовым связкам. У него нет крови, чтобы разносить кислород по венам, — только мел. В тот момент, когда его похоронило, он просто перестал дышать. И все же его алхимическое сердце бьется у него в горле, вибрируя в такт... не адреналину, нет, но чему-то похожему, судя по опыту. Это нелогичная реакция — каприз человеческих эмоций, инстинктивный отклик на стремительный снегопад, похоронивший его лагерь. И разве это не досадно? Все его алхимические заметки, его рисунки, маленькие леденцы, которые Тимей оставил, когда в последний раз работал с Альбедо, — все похоронено. По крайней мере, теперь Альбедо не нужно придумывать, как объяснить Тимею, почему пропало больше половины его конфет из цветка-сахарка. У Альбедо не так много пороков, но в мягком, сладком ощущении тающего сахара на языке есть что-то такое, от чего он не смог удержаться. Он всегда чувствует себя немного вором, когда берет их, и старается придерживаться суточной нормы, но... У него вырывается вздох, и комок мягкого снега попадает ему в рот. Альбедо вздрагивает и закрывает рот, стук его фальшивого сердца ускоряется на такт. Снег тает у него на языке, не оставляя ни следа сладости. Пульсация у него в груди действительно начинает доставлять неудобства, решает Альбедо. Подобные вещи часто являются механической проблемой, даже если первопричина может быть эмоциональной, и решаются механически. Он делает медленный, глубокий вдох через нос в течение четырех секунд. Задержав дыхание еще на четыре секунды, он медленно выдыхает. Следующий вдох ощущается так, словно он пытается дышать через мокрое одеяло, прижатое к носу, и его грудь упирается в стену снега, прежде чем она может расшириться еще больше. Дыхание сбивается, и он снова начинает задыхаться, белые пятна танцуют в ошеломляющей черноте перед глазами. Галлюцинации? Это физическое проявление паники или кислородного голодания? Этого не должно быть. Ему не нужно дышать, не важно, что его грудная клетка прижата к нежным мембранам легочной ткани, это не… Альбедо в порядке. Его завалило, но ему не угрожает физическая опасность, и он сможет выбраться сам, когда весеннее таяние снега начнется в полную силу. Гора никогда по-настоящему не оттаивает, но становится теплее, и снегопады идут реже и короче. Вероятно, это и есть причина, по которой Альбедо вообще оказался под лавиной — просчитался относительно безопасности расположения его лагеря и не учел сильный снегопад выше по склону горы предыдущей ночью. Так что снег растает, и он освободится. Ему просто нужно потерпеть следующие несколько... дней. Или недель. Вряд ли это займет месяцы, говорит он себе. В таком случае этого вообще не произойдет — предыдущие таяния заморозят снег, который покрывает его сейчас, образуя… Его сердце бешено колотится. …образуя толстый, долговечный слой льда и снега и… …алхимия, которая питает его сердце, самообновляющаяся, он будет заперт здесь на вечность, станет археологической находкой для будущих исследователей, если таковые когда-нибудь появятся… Альбедо содрогается при этой мысли, но не может даже шелохнуться из-за тесноты, и злость от этого ощущения нарастает, обращаясь в приглушённый толщей снега крик. Альбедо дёргается изо всех сил, на которые способен, но не может двинуться. Снег попадает ему в рот, и он до боли сжимает челюсть. Его парализует от мысли, что он так и будет глотать снег, и тот забьет его искусственные лёгкие и в конце концов покроет и снаружи, и изнутри. Собственный крик он едва ли услышал. Он долго дрожит. Он не может рыдать — у него нет места для расширения грудной клетки, не осталось воздуха, которым он мог бы дышать. Но снег, склеивающий веки, становится влажным, и он вспоминает, что Рэйндоттир создала его способным плакать. Он в порядке. Он в порядке. Он в порядке.. Он считает удары своего сердца. Ритм слишком быстрый и нерегулярный, чтобы адекватно определять время — сердцебиение ненадолго замедляется, а затем ускоряется, когда он, успокоившись медленным ритмом, переключает внимание на что-то другое, а после снова размышляет об окружающей его реальности. Подсчет не столько помогает, сколько просто не ухудшает его иррациональное состояние: то, как сдавливает грудь. Ощущение на треть вызвано эмоциями и на две трети — тем, что он действительно погребен... Было бы обидно, если бы он оказался заперт здесь на неопределенный срок. Прежде чем приехать в Мондштадт, он путешествовал со своей учительницей — Рэйндоттир, алхимиком, известным как Золото. Она была его матерью, его создательницей и его миром. Тогда было проще, все, что он знал, — нужно радовать ее, и до тех пор, пока он это делает, она его не оставит. Но она все равно ушла. Альбедо иногда размышляет и задаётся вопросом, не хотела ли она просто, чтобы ее творение само познало истинную человечность жизни. Иногда — гадает, не допустил ли он такой ужасной ошибки, что даже не осознал этого. Или, в свои худшие ночи, не был ли ее последний приказ найти правду об этом мире просто оправданием — приказом, который, как она знала, он никогда не сможет выполнить, и, следовательно, который станет веским поводом оставить его здесь и сейчас, зная, что он никогда не будет достаточно хорош. Он никогда не узнает, если не попытается выполнить приказ. И он не сможет попытаться, если останется в ловушке под снегом. Он также никогда не увидит, как Алиса возвращается к Кли, и не увидит, как его младшая сестра превращается из девочки в молодую женщину, никогда больше не услышит ее смеха или слез, не увидит, как она надувает губы, когда Джинн стоит над ней со скрещенными руками, пока Альбедо притворяется, что опаленный клок его волос, — просто жертва неудачного алхимического эксперимента, а не остатки последнего сокровища Кли. Он считает долго. Он досчитывает до 349 080, когда что-то сдвигается в снегу вокруг него, придавливая чуть сильнее — и что-то в грудной клетке Альбедо, наконец, надламывается, тонкая струйка меловой пыли рассыпается по защитной мембране, покрывающей его легкие. Сдавленный стон с хрипом вырывается из его горла. Нет, нет, снегопада больше быть не может. Одна лавина не может вот так просто следовать за другой. Первая должна была собрать весь снег… Еще одно движение, и снег снова скрипит. Альбедо поджимает вялые от холода пальцы ног, потому что ему нужно чем-нибудь пошевелить, и он боится, что, если откроет глаза, снег забьет их и он не сможет закрыть их снова. Воздуха не осталось, но отвратительно человеческая дыхательная система Альбедо побуждает его задыхаться, несмотря ни на что. Это похоже на попытку вытеснить воздух из вакуума, и в этот момент снег сдвигается снова, слишком часто и неровно, чтобы это была лавина, и снежная крошка осыпается вокруг него и заполняет рот, когда он задыхается и глотает, и... ей больше некуда деваться, пока он снова не вздрагивает и не </i>вдыхает</i> ее… А потом что-то обвивается вокруг его левой лодыжки и тянет. Должно быть, Альбедо на мгновение отключился. Возможно, это дезориентация от того, что его двигают, или беспокойство от того, что замороженные, застывшие части его тела выдергивают из снежных тисков, или, может быть, его чувства наконец одолевают его, и он просто очень по-человечески теряет сознание. Как бы то ни было, когда он приходит в себя, кажется, всего долю секунды спустя, он уже на поверхности. Дневной свет ярко светит даже сквозь закрытые веки, дискомфорт в груди ощущается только из-за сломанного ребра, и здесь есть люди. Голос, низкий, легкий и до боли знакомый, резонирует в воздухе рядом с Альбедо: — Черт. Это действительно он. Альбедо бы рассмеялся, если бы все еще не пытался вспомнить, как правильно двигаться. Что-то яростно щекочет у него в горле, перекрывая поток воздуха. Подумать только, после того, как он столько времени боялся тишины, это будет первым, что он услышит. — Какое облегчение, что мы оставили Кли в лагере, — отвечает другой голос, более мягкий и высокий и не менее знакомый. — Я вообще не была уверена, что мы его найдем, но она... не должна этого видеть. — Мм. В конце концов, ей придется повзрослеть, но Альбедо этого бы не хотел. Честно говоря, я не уверен, что тебе следует быть здесь, мисс Сахароза. — ...Капитан Кэйа, вы действительно думаете… Вот тогда зуд в горле превращается в острую боль, и Альбедо переворачивается на локти, и его рвет снегом и талой водой на лед. Кто-то кричит. Другой человек ругается. Альбедо не может точно сказать кто, поскольку он занят выведением инородных веществ из своего тела, но у него есть подозрения. Сложно разглядеть, но вместе со снегом высыпается немного мела, измельченные остатки по крайней мере одного ребра — неудачно, но в долгосрочной перспективе это несложно исправить. По крайней мере, теперь, когда он свободен. Ему так холодно, что слезы, которые текут из глаз, больно обжигают обмороженные щеки. Зрение затуманено, ресницы покрыты кристаллами льда, и он хочет что-то сказать, что угодно, выразить отчаянную, захлестывающую его благодарность за простую возможность сделать глоток чистого воздуха и подняться на колени. Вместо этого единственный звук, который у него вырывается, — что-то уродливое и печальное, и когда он, наконец, протирает глаза онемевшим, таким же застывшим кулаком, у него перед лицом оказывается пара черных штанов, заправленных в сапоги до колен. — Аль… Альбедо? Альбедо наклоняется вперед и обхватывает руками ноги Кэйи. — Ох. — Мистер Альбедо! Сахароза падает на колени в снег рядом с ним, и Кэйа извивается во все более крепкой хватке Альбедо, пока он тоже не опускается рядом, позволяя ему обхватить торс вместо ног. Альбедо просто сворачивается, прижимаясь к источнику благословенного тепла, а также к удобному месту, где можно спрятать лицо, когда все его тело грозит развалиться на части. — Как он выжил? — раздается украдкой шепот у него над головой, и Альбедо чувствует, как Кэйа качает головой. Осторожные руки мягко ложатся ему на спину, и Сахароза встревоженно нависает над ним. Альбедо никогда не был слишком близок с капитаном кавалерии Мондштадта, но теперь он узнает, что пушистая белая накидка, которую тот носит, именно такая мягкая, какой кажется, даже свалявшаяся из-за растаявшего снега. В любом случае, он слишком замерз, чтобы чувствовать холод на своем лице. — Спасибо, — наконец удается выдавить Альбедо, его пальцы почти яростно вцепляются в куртку Кэйи на спине. Другая его рука тянется к Сахарозе, ногти впиваются в ее рукав, даже когда он отказывается смотреть ей в лицо. — Спасибо. Спасибо. — Эй, эй, все в порядке, — бормочет Кэйа, выплевывая прядь волос Альбедо, которая лезет ему в лицо, и проводит рукой по его спине. Это полоса фантастического тепла, покалывающая желанной болью. — Мы с тобой, главный алхимик. Мы, э-э… мы правда здесь, ха. К сильному ужасу Альбедо, его тело выбирает именно этот момент, чтобы издать единственный, почти неистовый всхлип, и Альбедо отшатывается, вырываясь из объятий Кэйи и дрожащих рук Сахарозы. Кэйя не дает ему далеко отступить, удерживая мертвую хватку на холодной, как у трупа, коже предплечий Альбедо. — Из-з-звини, — шепчет Альбедо, пытаясь восстановить контроль над… над чем угодно. Дрожью, сжимающимися голосовыми связками, неровным криком, пытающимся вырваться из горла. — Я… я прошу прощения. Я просто… не в себе. Я думал, что смогу… несмотря ни на что, я благодарен вам за... присутствие. Спасение. Ничего из этого не следовало говорить, и даже социальная неловкость Сахарозы — обычно удобное отражение его собственной — отступает, выдавая неприкрытую озабоченность на ее лице. Подумать только, он вот так развалился на глазах у собственной помощницы, особенно после того, как его спасли и удостоверились, что с ним все будет в порядке… — Эй, Сахароза, — говорит Кэйа, крепче сжимая руки Альбедо. — Почему бы тебе не сходить за… аптечкой, м? Чтобы согреть Альбедо? — Аптечкой? — спрашивает потрясенная Сахароза, выйдя из ступора. — Но мы принесли только… Кэйа бросает на нее взгляд. — Верно, — говорит Сахароза, переминаясь с ноги на ногу. — …Аптечка. Я посмотрю, что смогу найти! И, эм, отнесу носилки обратно вниз. — Оставь пока. Возможно, они нам все еще понадобятся. — Верно, — повторяет Сахароза. Альбедо не поднимает на нее глаз. Снег скрипит под ее ногами, когда она уходит, и Альбедо вздрагивает в объятиях Кэйи. — Спасибо, — шепчет Альбедо, прижимая руки к лицу и чувствуя себя заезженной пластинкой. Он не знает, что еще можно сказать. В этой ситуации так много неправильного, и он не сомневается, что Кэйа не оставит без внимания проблему его чудесной живучести. — Не стоит благодарности, — ровно отзывается Кэйа. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но колеблется, и Альбедо пользуется случаем, чтобы прервать его. — Как долго я...? Наступает долгая пауза, во время которой Альбедо переводит взгляд на лицо Кэйи. Тот выглядит… менее собранным, чем обычно. По правде говоря, обычно он избегает Кэйю. Сложности социального взаимодействия и усилия, необходимые для поддержания отношений, — это то, что отнимает у Альбедо гораздо больше и так ограниченных времени и сил, чем, как он подозревает, у обычного человека — вероятно, это причина кроется в его искусственной природе. А ещё, судя по схожей проблеме Сахарозы, в том, что он провел большую часть того, что можно было бы считать его детством, общаясь только со своей наставницей. Кэйа, по сравнению с ним, душа компании. Это не обязательно отталкивает — Альбедо, безусловно, доволен тем, что его собеседники берут на себя основную тяжесть трат социальной энергии, — но в разговорах с Кэйей ему всегда кажется, что им манипулируют или даже заманивают в ловушку. Разговорные навыки Кэйи намного превосходят навыки самого Альбедо, и он сплетает слова так же, как Альбедо рисует пейзажи. Это... выводит из равновесия. Сбивает с толку. Иногда это несколько пугает. И еще есть его звездчатый зрачок. — Два с половиной дня, — наконец отвечает Кэйа. — Что… после такого долгого времени, признаюсь, главный алхимик, мы не ставили себе целью кого-то спасти живым. Попавшие под лавину, даже те, кто обладает глазом бога, редко выдерживают больше десятка минут, погребенные под снегом. Не хочешь поподробнее рассказать о тайне своего выживания? — ...Я бы… предпочел этого не делать, — признается Альбедо. Зуд в горле снова усиливается, и он кашляет — и на его руки и пальто Кэйи пылью сыпется белый порошок. Это не снег. И Альбедо уверен, что Кэйа Альберих не собирается так просто это оставлять. — Хорошо, — соглашается тот и, просунув руки Альбедо под мышки, поднимает его на ноги. Альбедо взвизгивает, когда встает, пошатываясь на онемевших ногах, и в конце концов хватается за бок Кэйи, как утопающий за спасательный круг — что не совсем соответствует тому, что он чувствует, стоя по щиколотку в снегу. — Ч-что? — спрашивает Альбедо. — И это все? — Альбедо, — фыркает Кэйа, взваливая его вес себе на плечи, — я не знаю, каково твое мнение о рыцарях в целом или обо мне персонально, но лично я хотя и более чем счастлив просто видеть тебя живым, вряд ли могу сказать, что ты «в порядке». Я капитан кавалерии, а не следственной группы. Остальное, включая съедающие меня подозрения, может подождать. Они перешагивают через носилки, и Альбедо удается ставить ноги правильнее. Нужно поблагодарить Кэйю, думает он, вот только он уже это сделал. И извинился перед ним, тем самым завершив сценарий взаимодействий… ну, не таких взаимодействий, учитывая уникальную ситуацию, а взаимодействий в радикальных обстоятельствах в целом. — ...Я не думаю, что со мной все в порядке, — вместо этого признается Альбедо. — Я ценю, что ты на некоторое время отмел свои подозрения. Я понимаю, что они оправданы, учитывая обстоятельства. Кэйа снова фыркает, на этот раз от смеха. — Все в порядке, главный алхимик, — говорит он. Улыбается он отчего-то устало. — О, — произносит Альбедо. — Хорошо. И тут же падает, так как у него подкашиваются ноги. Кэйа прилагает серьезные усилия, пытаясь удержать его в вертикальном положении, но в итоге чуть не падает на землю рядом с Альбедо. — Мне жаль, — повторяет тот, не в силах найти никаких других слов. — Боюсь, что последствия мороза и моей... длительной неподвижности, возможно, какое-то время будут вызывать некоторое недомогание. Возможно, те носилки, которые вы принесли... — Ерунда, — решает Кэйа, уже закидывая руку Альбедо обратно себе на плечо. — Что тебе сейчас нужно, так это источник тепла. Вот так Альбедо оказывается на спине у Кэйи, обвив его руками и ногами, используя капитана кавалерии как лошадь, что кажется столь же глубоко неправильным, сколь и ироничным. — Итак, — начинает Кэйа, делая первый шаг. — Это было очень восторженное объятие. Не могу сказать, что имел удовольствие… на самом деле у меня сложилось впечатление, что я тебе скорее не нравлюсь! Альбедо смаргивает снежинки с глаз, крепче обнимая Кэйю за плечи. — Ты мне не не нравишься. Ты просто… иногда ты меня пугаешь. Кэйя издает удивленный звук где-то в глубине горла. — Пугаю тебя? Очаровательного мистера Альбедо, который неосознанно расположил к себе половину Монда? — Я... я не знаю об этом, — уклончиво отвечает Альбедо, стараясь, чтобы это не прозвучало так, будто он бормочет. — Несмотря ни на что, я... был перевозбужден, я полагаю. Два с половиной дня... — Если ты не хочешь рассказывать, как ты выжил, скажи вот что: как долго ты бы продержался там, под снегом? — спрашивает Кэйа. Альбедо утыкается лицом в плечо Кэйи. Это детский, уязвимый жест. В данный момент он чувствует себя довольно по-детски и уязвимо. — Я понимаю. «Понимаешь?» — хочет огрызнуться Альбедо, но это было бы несправедливо. Сам он вряд ли сохранял рациональный ум там, под снегом. И, кроме того, Кэйа… Ну, Альбедо предполагает, что он все еще ведет себя очень в своем стиле. Просто вместо того, чтобы своим красноречием обойти неловкость Альбедо, он с ним осторожничает. Он ведет себя… довольно тактично. Мягко льстит, уверяя Альбедо, что он не будет подталкивать, и, что ж, теплое псевдо-объятие, которым Альбедо цепляется за его плечи, безусловно, помогает. Просто кажется, что Кэйа здесь и что он все исправит, точно так же, как Кли оживает, когда видит, как Альбедо приходит, чтобы спасти ее от заслуженного гнева Джинн. Даже если это совершенно иррациональный вывод. Все в порядке, потому что Альбедо больше не погребен. Вежливость Кэйи из-за отсутствия социальных навыков Альбедо не имеет к этому никакого отношения. Это помогает успокоить неистовую тревогу, все еще пульсирующую во всем теле, от груди до кончиков пальцев, и Альбедо не уверен, что чувство, которое ее заменяет, лучше — он хочет зарыться в него. Вместо этого он выбалтывает то, что лучше держать при себе. — Мне и в голову не приходило, что на мои поиски отправят экспедицию, — шепчет Альбедо так близко к уху Кэйи, что он наверняка услышит. — Мы выдвинулись, как только услышали, что на Драконьем хребте сошла лавина, — успокаивает его тот, смягчая голос. Он замолкает, затем, съехав на несколько метров вниз по склону, перехватывает Альбедо поудобнее так ловко, что сердце Альбедо подскакивает прямо к горлу. Он не осознает, что отреагировал хоть каким-то заметным образом, пока Кэйа не охает и Альбедо не понимает, что он, возможно, душит своего спасителя. Он осторожно разжимает руки и старается не слишком явно задыхаться от ужаса. В том, что они чуть не упали… — Прошу прощения, — говорит Кэйа. Альбедо открывает рот, чтобы ответить, но как раз в этот момент они проходят через просвет в деревьях, и… — АЛЬБЕДО! Альбедо снова почти душит Кэйю, пытаясь вывернуться из его хватки, и если он сразу после этого падает на колени, это совершенно нормально, потому что именно на таком уровне ему нужно быть, чтобы Кли бросилась ему на грудь. Она врезается в него так сильно, что он почти валится на спину и его удерживает только рука Кэйи, прежде чем она исчезает — Альбедо понимает, что тот впервые отпустил его с тех пор, как вытащил из-под снега. — Кли, — отвечает Альбедо и обнимает ее настолько крепко, насколько может. — Альбедо, — кричит Кли ему в ухо, болезненно громко и со слезами на глазах, и это лучшее, что он слышал за всю неделю. — Альбедо, Альбедо, я так по тебе скучала! Джинн сказала, что ты потерялся и что Кэйа и Сахароза идут искать тебя, но, возможно, они не смогут тебя найти, и я хотела помочь найти тебя, чтобы ты мог вернуться домой и... Затем у нее заканчивается воздух, влажная икота превращается в хрип, и Альбедо думает о своей наставнице, которая не должна была оставлять его, если он ни разу не проваливал задания, но все равно оставила, и об Алисе, которая должна была позаботиться о <strike>Кли, них обоих</strike> своей дочери, но все равно ушла, невзирая ни на что, и о себе самом, который обещал остаться вместо нее и провел два дня, погребенный под снегом. Альбедо опускает голову к светлым пышным хвостикам Кли, чтобы скрыть слезящиеся глаза, и обнимает ее очень, очень крепко, пока она не начинает ерзать. — Оу-у-у, — скулит Кли. — Альбедо, ты делаешь мне больно. И ты холодный! Он сразу же ослабляет хватку. — Мне жаль, Кли, — говорит он. — Я тоже скучал по тебе. Очень сильно. Я не хотел заблудиться, и я очень благодарен, что Кэйа и Сахароза меня нашли. — Я тоже пошла, — отвечает Кли, — но они сказали, что я не могу идти дальше, потому что кто-то должен быть здесь на случай, если ты вернешься в лагерь. — Это было очень любезно с твоей стороны, Кли. — Альбедо еще раз обнимает ее, прежде чем отстраниться, чтобы посмотреть ей в лицо. У нее слезятся глаза, а щеки порозовели, припорошенный снегом кончик носа краснеет на холоде. Он оглядывается на Кэйю в поисках помощи, зная, что Кли нуждается в ком-то теплом, к кому можно было бы прижаться, и видит, что и Кэйа, и Сахароза смотрят на него со странным выражением на лицах. Альбедо не умеет читать людей даже в лучшие дни. И сегодня день точно не такой. Сахароза прижимает ладонь ко рту, и выражение лица Кэйи абсолютно непонятно. От этого под ребрами что-то неприятно скручивается. — Как думаете, — неожиданно для себя спрашивает Альбедо, — Джинн одобрила бы предложение разместить мою лабораторию где-нибудь поближе к... — Мы забрали все ваши оставшиеся вещи, — выпаливает Сахароза, неопределенно указывая рукой на какие-то разбросанные заметки и запечатанные контейнеры, сложенные в ящики возле единственной установленной палатки. — Мы можем помочь донести все. Даже за один раз. Альбедо моргает, натягивая неуверенную улыбку. — Да. Спасибо. Ненадолго, я думаю. Пока не закончится весеннее таяние. При этих словах Сахароза усиленно моргает. — ... Да, мистер Альбедо, — говорит она, и он чувствует укол смущения, когда Кли наконец высвобождается из его объятий и начинает дергать его за волосы. Его косички каким-то образом пережили это испытание, но они висят по бокам лица, мало чем отличаясь от тех, что он видел у одного популярного в Монде барда. — ...Я... это просто кажется благоразумным, — защищается Альбедо, прижимая ладони к земле и позволяя своему глазу бога вспыхнуть на горле, чтобы вызвать солнечную изотому. Искусственный цветок всплывает в воздух, поднимая его на ноги. Он не боится — в конце концов, он выжил, и ему не станет хуже, как только в его руки попадут мел и алхимический стол. У него нет причин бояться Драконьего хребта больше, чем до этого инцидента. Он просто принимает логичное решение о безопасности лаборатории. Было бы прискорбно еще раз потерять все наработки. — Из-за... изменений погоды. — Да, — соглашается Сахароза, решительно кивая. Она огибает изотому и останавливается, тревожно колеблясь, прежде чем явно принять решение и обхватить его рукой за талию. После того, как он провел немного времени с Кэйей, его ногам уже легче, но ему все равно приходится опереться на нее, пока она не подтягивает его к скамейке и не роняет на нее. — Только до конца весны, — вынужден добавить Альбедо. — Мхм, — тянет Сахароза, когда Кэйа начинает укладывать ящики. — Весна! — ликует Кли, обнимая его за ноги. Альбедо не может не думать, что этот жест гораздо больше подобает маленькому ребенку, чем ему. — И на лето, Альбедо! Здесь холодно — лето хорошее и теплое, и мы можем поплавать и порыбачить, и, эм, мы не можем слепить снеговичка, но, может быть, мы сможем слепить песовичка, и это будет еще лучше, потому что у него будут ракушки! — На лето звучит не так уж плохо, — ухмыляясь, бросает Кэйа через плечо. Кли прижимается к боку Альбедо, как и Сахароза, словно комочек тепла у него под мышкой. Кэйа, упаковавший ящики и погрузивший их на маленькую тележку, стоит достаточно близко, чтобы Альбедо мог протянуть руку и дотронуться до него — или чтобы Кэйа мог поймать его, если возникнет необходимость. Он практически чувствует исходящее от него тепло — или, возможно, от термоса, который Кэйа протягивает Кли. От него пахнет чем-то сладким, а вокруг, в промозглом воздухе Драконьего хребта, витают облачка пара. — На лето, — соглашается Альбедо, и он благодарен за то, что все любезно притворяются, что его голос не дрожит. Он не может удержаться и не поднять взгляд к небу, восхищаясь его абсолютной белизной. Пасмурное, мягко падает снег, огромное ничто, которое не могло бы более адекватно передать его величие, — диаметральная противоположность тому, что он видел в последние два с чем-то дня. Так почему же он все еще чувствует себя таким прикованным к месту? Его конечности время от времени дрожат, но не от холода, который почти не действует на него, а от толчков и судорог, которые просто напоминают ему, что он может свободно двигаться. Он наблюдает, как Кэйа обвязывает еще один шарф вокруг шеи Кли, заправляет его концы под пальто и проводит кончиком пальца по краю термоса, который держит, чтобы немного охладить его, прежде чем передать ей. Все это время у самого Альбедо дрожат пальцы. — Ура! — ликует Кли, поднимая термос обеими руками над головой и чуть не расплескивая коричневую жидкость. — Смотри, Альбедо! Капитан Кэйа сказал, что если Кли будет хорошо себя вести и не сделает так, что он увидит, как я покидаю лагерь, пока он будет искать тебя, то я смогу выпить еще горячего шоколада! Альбедо приподнимает бровь, потирая ладони друг о друга, и наблюдает, как Кэйа вздрагивает от внезапного осознания неправильности формулировки. Кли, которая не настолько рассеянна и не настолько бесхитростна, как некоторые думают, тоже замечает это и улыбается так широко, что у нее появляются морщинки у глаз. Она наклоняется, чтобы прошептать Альбедо на ухо, по-детски громко настолько, что, он уверен, острый слух Кэйи улавливает: — Капитан Кэйа объяснил мне, что когда люди так говорят, это значит, что ты все еще можешь что-то сделать, но ты просто не должен им попадаться. Но я все равно осталась в лагере, потому что помнила, что ты заблудился, а ты самый умный человек на свете, кроме, может быть, мамы, так что если ты заблудился, то я тоже могу заблудиться. — Это было очень умно с твоей стороны, Кли, — говорит Альбедо, обхватывает рукой ее за пушистое пальто и притягивает к себе. Она мгновение ерзает, прежде чем понять, что он не собирается обнимать ее так крепко, как раньше, и позволить ему оставить все как есть. — Звучит так, будто ты уже почти такая же умная, как твоя мама. Горячий шоколад разливается теплом и сладостью под носом Альбедо, и он не настолько незрел, чтобы попросить глоток, если напиток делает свое дело — убирает красноту с кончика носа Кли, но ему… вроде как хочется. Хочется больше всего, на самом деле. Милый хаос Кли, нерешительное, но исполненное благих намерений поощрение Сахарозы, особая манера Кэйи держать все под контролем. Это желание положиться на кого-то другого и без лишнего беспокойства позволить ему со всем разобраться, — Альбедо чувствует себя так же, как в тот день, когда появился на пороге Алисы, впервые в жизни один, с письмом, в котором подробно описывалась неудача, которую он, должно быть, потерпел, раз его наставница бросила его. Кэйя вкладывает пластиковый стаканчик в его свободную руку. Альбедо моргает, окончательно сбиваясь с мысли, и пристально смотрит на него. Он ярко-красный и соответствует рисунку на термосе Кли. — Кли, — зовет Кэйа. — Как насчет того, чтобы поделиться горячим шоколадом со старшим братом, а? Помнишь, каким холодным он был? Держу пари, это его сразу согреет, ты так не думаешь? Кли колеблется всего мгновение, но затем очень серьезно кивает. — Тебе нужно согреться, Альбедо, — говорит она ему и осторожно наклоняет термос, пока тот слегка не ударяется о край его стаканчика, и наливает горячий шоколад. — Иначе ты заболеешь! — О. — У Альбедо сжимается горло. Он делает глоток. Сладость тает на языке. Сам по себе Альбедо не выделяет много тепла, руки у него всегда холодные и словно каменные, когда их держит Кли, а горячий шоколад согревает его холодное горло, попадая внутрь. Он не такой сладкий, как конфеты Тимея, но этот единственный глоток — лучшее, что он когда-либо пробовал, красный пластиковый стаканчик согревает его ладонь, и… Альбедо ставит горячий шоколад на стол и трет глаза предплечьем. «Извините, — хочет он сказать снова, — простите мою несдержанность». Но в его горле стоит ком от слез, и все, что он может сделать, только прерывисто вздохнуть, прижимая ладонь к глазам в жалкой попытке спрятать лицо. — О, нет, — скулит Кли и прижимается к его боку. Сахароза издает точно такой же звук, ее ладони касаются его руки. Она смотрит на него, будто он вот-вот сломается, но это не так, в этом вся проблема, он недостаточно хрупок, он просто… — Как… — задыхается Альбедо. — Как вы можете относиться ко мне с такой добротой, когда... когда вы знаете теперь, что я лгал… — Вам позволено иметь секреты! — спешит успокоить его Сахароза, хватаясь за первую же возможность улучшить ситуацию. Несмотря на ум ученого, иногда она действительно не может вынести неловкости. — Конфиденциальность очень важна! Вы не обязаны нам говорить! — Я даже не человек, — говорит ей Альбедо. — Два дня... я мог бы... я мог бы пробыть там годы, если бы… если бы вы не были так любезны… отыскать труп, чтобы похоронить. Никто не должен был… это была бы моя вина. За то, что никому не сказал. Я не думал... Я даже не думал, что кто-то придет, — наконец выпаливает он, отпуская Кли, чтобы как следует спрятать лицо в ладонях, согнувшись пополам на коленях. Сахароза наконец сдается и обнимает его. Кли шмыгает носом и делает то же самое. Рука нежно проводит по кристалликам льда, покрывающим его волосы, и Альбедо просто трясет. — Мне жаль, — повторяет он. — Мне очень жаль. Мне так жаль. — Не стоит, — наконец раздается голос Кэйи. Альбедо хнычет в ладони. Он полностью потерял контроль. Он закатывает истерику из-за пустяков. Он ведет себя как ребенок. Младенец. Кли лучше контролирует эмоции, чем он. Рука в его волосах сжимается сильнее, поглаживая его по затылку. — Не стоит, — повторяет Кэйа, присаживаясь на корточки перед Альбедо. — Ты не сделал ничего плохого. То, что ты не знаешь, как к тебе относятся люди, не означает, что ты заслуживаешь того, чтобы тебя забыли. Тебя многие любят, мы бы не стали проклинать тебя, каковы бы ни были обстоятельства твоего происхождения. Слова, произнесенные вот так, значат слишком много, и Альбедо думает о звезде в его синем глазу. — Я хочу… я хочу… Я не знаю. Кли сжимает бок Альбедо со всей силой своего маленького тела. Небольшая месть за то, что было раньше, и это успокаивает его. — Я хочу домой, — говорит Кли. — Эта гора ужасна. Я ненавижу холод. Давайте пойдем домой. Воздух движется, как будто Кэйя фыркает. — Мисс Кли мудро говорит. Пойдем домой, Альбедо. Тебя все ждут. Тебе нужно расслабиться после довольно травмирующего инцидента, а эта проклятая гора — неподходящее место для этого. — Я… да. Да, хорошо. — Но сначала допей свой горячий шоколад. — Да. — И держи Кли за руку, когда будешь спускаться. — ... Да — Мы рядом. Я обещаю.