Mizu ni nagasu

Он лежит на зеленой траве, сквозь которую прорываются ромашки. Солнце светит ярко, ослепительно, и тишина, прерываемая шелестом листьев, шепчущих о наступающей осени, и неразборчивом хором птиц, обволакивает его в полудрем. На душе спустя столько лет легко. Ему тяжело описать это чувство в груди, норовящее выскользнуть из-под подушечек пальцев и остаться легкой улыбкой на потрескавшихся, покрытых корочкой губах. Он слышит топот ног, за которым следует легкий шлейф ромашек и чего-то непонятного, сладкого, едва ощутимого, но согревающего сердце, как горячий чай или теплый свитер, связанный Уинри в ее вечных попытках найти новое хобби. Шаги приближаются изнурительно долго, пока, наконец, не останавливаются прямо над ним. Ему не нужно открывать глаза, чтобы знать, кто это. — Ал, ты мешаешь мне загорать, — он бурчит, усмехаясь. Он улыбается, нахмуренные брови расслабляются, а тело, каждая мышца, каждый мускул, каждый порез, каждый шрам, словно живые, выдыхают вслед за хозяином. Умиротворение. Вот оно. То самое чувство в груди. Если бы великих художников Аместриса попросили нарисовать портрет человека, наконец-то обретшего покой, они бы без труда вырисовали непривычно острые для его возраста черты лица, легкую ухмылку на обветренных губах, волосы, аккуратно заплетенные в косу, золотистые глаза, молодые, но явно уставшие, повидавшие за недолгие пятнадцать лет больше, чем обычные люди за всю жизнь. В уголках этих глаз пламя, пылко бьющееся в периферии в такт его сердцу, давно потухло, но он все еще стойко стоял на месте, его настоящие конечности вели его дальше по цепочке жизни, обучая, тренируя, наказывая, помогая. Умиротворение. Странное слово, он думает, но оно так красиво ласкает ухо, стоит ему выскользнуть с языка и остаться сладким эхом, стать шелестом листьев, а затем и вовсе пропасть. — Ал? В ответ вновь тишина, но тень все еще защищает лицо от солнечных лучей, оставляя шанс лишь нескольким бликам коснуться золотистых волос, уха или краешка челюсти. Он невольно хмурится, явно неудовлетворенный реакцией младшего брата, и недовольно открывает глаза. Страх запечатывает его сердце. Он обволакивает каждую частицу тела, насмехаясь, уничтожая, поглощая. Он плетется едким дымком в его сознании, затуманивая, удручая, порабощая. Он затаивается на кончиках пальцев, на альвеолах легких, на крупицах пота, на языке, выжидая, подавляя, удушая. Страх был его невольным гнусным спутником, ухмылявшимся над каждой неудачей. Страх был его слабым звеном, заставляющим застыть на месте или сдаться, оставшись лишь пеленой в глазах противника, людей, брата. Эд многого боялся: крыс, отношений, незнакомцев, в детстве — ос, воды в душе, звука взорванных шаров — но больше всего в жизни он боялся подвести людей, которые на него полагаются. Элрик боялся осуждения, опущенных плеч, красных глаз и носа, сложенных крестом на груди рук, отвернутой в сторону головы, злобы, боли, ненависти, отчаяния, разочарования. Особенно от него, от Ала, от единственного, что еще держало его на плаву. Если бы не Альфонс, он бы не пошел в армию, не старался вернуть пропавшие конечности, не выплевывал металлическую, острую кровь, поднимаясь после непрерывных ударов соперника, прогнал Роя в ту же секунду, как тот зашел, отказался от руки и ноги, от уюта дома Рокбеллов, желая умереть там, в своем доме, рядом с нечеловеческими останками матери. — Зачем, Эд? Прямо перед ним, скосив голову, стояло нечто, напоминавшее брата лишь голосом и длинными золотистыми волосами. В остальном же существо походило на провалившуюся трансмутацию их мамы, обретшую более человеческую форму. Черное, покрытое коркой, словно прожженное в адском пламени, худощавое настолько, что видна каждая косточка, тело, орбиты без глаз, конечности, торчащие из живота. — Зачем, Эд? — он вторит, в этот раз настойчивее, злее, его лицо ближе, дыхание горячее, и Эд чувствует, как волосы брата касаются его, как конечности упираются в его собственный живот. — Разве я заслужил, Эд? Ты убил меня, теперь я навсегда такой, — Эдварду хочется закричать, но полный боли, отчаяния, горечи вопль застывает в горле горьким комом и вырывается лишь гулким выдохом. — Зачем, Эд? На выпученные от страха, пронизывающего вплоть до застывшей вслед за ним крови, глаза Эда наворачивается пелена. Его зрачки сужаются до размера горошины, а тело предательски не может сдвинуться с места. Он чувствует, как материя разбирает его по кусочкам, как исчезают его ноги и руки, как медленно, но верно, пропадает его торс, а существо, склонившееся над ним, его брат, родной Ал, переживший несколько новых тел, пока его родное ждет за прочно запертыми вратами, опаляет его дыханием, злостью, обидой, разочарованием. — Разве я заслужил, Эд? — Он кричит в порыве ярости, настолько горькой, что она остается на кончике языка десятки лет, настолько острой, что она обжигает каждый миллиметр кожи, настолько искренней, что Эду хочется кричать, плакать, как маленький мальчик, успокоить которого могла только материнская рука. Та самая рука, которая сейчас безжалостно упирается о его живот. Эду хочется взвыть, сказать что-то, захлебнуться слезами, но его горло предательски тлеет, его голос застывает, колеблясь, как корабль в бушующем море, и руки существа тянутся к нему, дыхание горячее, жгучее, тело пустое, обгоревшее до угольков, но злость и огорчение настоящие, как ромашки, торчащие из-под исчезающего тела Эда. — Ты заслужил, я — нет! — Альфонс сжимает его горло, нападая, и Эдвард все еще не может крикнуть. Он вскакивает с кровати, как будто на него опрокинули ведро холодной воды. Его сердце стучит в такт ночному проливному дождю, который гулко ударяется об окна номера отела. Эд глубоко вдыхает и выдыхает, считает до десяти, чтобы угомонить беспокойное сердце, кровь, бурлящую в венах и артериях, тремор, охвативший его тело — один, два, три, четыре... крик Альфонса пронзает каждую ниточку его тела — зачем, Эд? — и вновь пробегает дрожь, а на виски словно давят, желая уничтожить. Эдвард тут же рассматривает комнату в поисках знакомых доспехов, но вскоре осознает, что он один. Стальному всегда было интересно, чем занимается его брат пять-шесть часов, стоило Эду сложить руку на голову? Выходит ли он на улицу или хотя бы в фойе? Слушает музыку или читает что-то? Смотрит в окно или разговаривает с кем-то из постояльцев, которые не могут заснуть? Или просто сидит, ожидая, когда сердце Эда пропустит удар и он вскочит, делая вид, что это не очередной кошмар, а осознание или идея, что что-то можно изменить, что их все еще можно изменить? О чем он думает? Думает ли он об их маме? Скучает ли он по ее теплу и мягкой улыбке, способной успокоить одним лишь присутствием? Скучает ли он по отцу, ушедшему и, видимо, нежелающему вернуться? Думает ли он об Уинри, о беззаботном детстве, которое выскользнуло из крепкой хватки слишком рано? Думает ли он о запахах, которые не может почувствовать, о еде, которую не может вкусить, об объятьях, которые не может ощутить? Думает ли он о том, что скоро все изменится, или в подкорках его сознания постепенно закрадывается мысль, что они навсегда останутся такими: Ал — куском металла, доспехами, которые могут исчезнуть из-за его опрометчивых решений, а Эд — разрушенным мальчиком со шрамами, которые невозможно перекрыть, с металлическими рукой и ногой, навсегда закрепленными к его рельефным рубцам? Думает ли он, что Эд испортил его жизнь, украл его детство, стал причиной той разрухи, которую они в сотый раз собирают по крупицам, но которая вновь и вновь падает, оставляя едкую пыль, боль, опустошение? Думает ли он, что Эдвард отделался слишком легко, что это он должен был лишиться тела? Думает ли он, что Эд виноват? Знает ли он это, принимает ли тот факт, что его собственный старший брат убил его? Элрик закрывает глаза, вцепившись металлической рукой в настоящую и закусив нижнюю губу, делает все возможное, чтобы заглушить душевную боль, перенаправить тот ручей, готовый выплеснуться в любой момент, в другое русло. Но не помогает. Его раны начинают ныть, и Эд ослаблено рычит от боли. От дождя его шрамы словно вновь становятся свежими, кричат вслед за каждой крупицей его тела, вслед за потоком мыслей, мчащихся в сторону, которую невозможно разобрать. Эдвард массирует шрам на ноге, однако боль только становится глубже и острее. Он проходится стальной рукой по лицу, соприкосновение металла и горячего тела обжигают, а затем поднимает штанину вверх, рассматривая солидные шрамы. Взгляд Эда тупится, и накатившиеся слезы заглушают острую форму рубцов, превращая картину в размытые краски. Его плечи опускаются, мысли клубятся, и в голове наступает тишина. Тишина, однако, не приносит ему покоя, она далека от ускользнувшего вслед за детством умиротворения. Наоборот, она заставляет его почувствовать себя жалким. Жалким, потому что он плачет. Жалким, потому что он подавлен. Жалким, потому что он не знает, что делать. Жалким, потому что он сдается. Жалким, потому что он нарушает свое обещание. Жалким, потому что он думает, что ему хуже. Стальной плачет беззвучно, и его сердце ноет вслед за горящими шрамами. Горячие капли спадают с лица на подушку вслед за холодными каплями, которые бьются об окна зданий. Эдвард привык плакать тихо, без звука, потому что знает, что ему не на что жаловаться. У него есть тело, его конечности заменены на металл, которым он сейчас управляет искусно, не прикладывая особых усилий. Ал остался без тела. Ал не может спать, есть, пить, обнимать не только доспехами, но душой. Эдвард чертыхается, и слезы продолжают течь ручьем. Эд не плакал почти год, если ему не изменяет память, и боль, накопившаяся за это время, дает о себе знать, однако никакого облегчения слезы ему не приносят. Эдвард лишь думает о том, что он вот-вот подведет своего брата, у которого он украл детство, тело, жизнь, что его плечи не стальные, а тяжелая ноша норовит упасть на землю с тяжелым стуком, что он скучает по маме, которая легонько смахнула бы слезы и крепко обняла, успокаивая. Он сжимает металлическую руку в кулак и вновь ослаблено рычит, но в этот раз не от боли, а от злости. Он не имеет право жаловаться, не имеет право плакать. Он сам во всем виноват. Он причина, почему его брат не может спать, Уинри волнуется каждую ночь, его мама превращена в непонятное существо, его знакомый мертв, его начальник сходит с ума, желая найти убийцу. Эд никогда не сможет признать другую точку зрения, никогда не сможет расслабить брови, никогда не сможет прикрыть глаза, в которых наконец-то появятся очерки покоя, никогда не сможет почувствовать тишину, спокойствие, умиротворение. — Дурак, — Эд тихо ругается, нахмурив брови, золотистые глаза, все еще затуманенные пеленой, пылают от ярости. Он садится, вытирая стальной рукой слезы, и делает глубокий вдох. В его голове творится бардак: формулы летят в разные стороны, идеи растворяются, мысли превращаются в тугой клубок. Элрик смотрит на деревянный пол лишь пару секунд, а затем встает. Кровать несколько скрипит, как и пол вслед за его шагами, и легкий скрип напоминает Эдварду ночь, когда его папа, взглянув на них в последний раз с эмоциями, которые Эд до сих пор не может разобрать, закрыл за собой дверь и больше никогда ее не открывал. Эдвард выходит из комнаты и осматривается. Ал сидит на полу, оперевшись о небольшой диван, и смотрит в окно, следя за созвездиями и летящими с неба каплями. Ал, видимо, не услышав шаги, не поворачивается, и Эд рассматривает его доспехи. Они стали значительно тоньше, и братья знают, что это означает. На них видны порезы и потертости, которые они решили не трогать, чтобы в лишний не раз не утончать металл. Краска облупилась в нескольких местах, и они до сих пор не перекрасили доспехи, потому что Алу не нравится запах краски. Хотя братья знают, что Альфонс ничего не почувствует, где-то в закромах растерзанной, измученной души становится легче от не произнесенного никем, но взаимного решения. Ноющее чувство в груди нарастает вновь, но Эд крепче сжимает настоящую руку в кулак, оставляя красные полулунки на огрубевших, мозолистых ладонях. Младший брат, словно чувствуя нависшую тяжесть в комнате, поворачивается. — Эд? — Он удивлен, и его голос приглушен металлом. Детский, родной голос, который не заслуживает быть заточенным в доспехи. — Ты чего не спишь? Голос Альфонса заставляет его размякнуть. Ал, его поддержка, опора, брат, друг, спутник приключений и суматошной жизни, семья, знает, как остановить поток гнусных мыслей хоть на секунду, сам того не подозревая. Хватка Эда спадает, и он плюхается рядом с братом. — У меня к тебе серьезный вопрос, — отвечает старший Элрик, — не могу заснуть, пока не задам его. Альфонс молчит в ответ, безмолвный знак того, что он готов выслушать и помочь. Как всегда, думает Эд. Элрик не смотрит в его сторону, устремляет взор на ниспадающие капли, звезды, освещающие путь тем, кто бежит домой, окна, в которых потушен свет. Эдвард слегка закусывает губу, раздумывая. — Как думаешь, можно ли трансмутировать торт? — наконец, говорит он. Ал легонько смеется, и его смех, заглушенный доспехами, щекочет сердце Эда. Старший Элрик слегка улыбается. — И если да, то будет ли он вкусным? Старший из братьев никогда не задаст нужный вопрос вслух, никогда не узнает ответа, продолжая следовать своей правде, считая, что знает лучше, потому что понимает, что Ал, вероятно, простит его — или уже простил — хотя он совершенно этого не заслуживает. Он продолжит винить себя, пока не исправит то, что сотворил, пока Ал не почувствует запах магнолий, попробует яблочный пирог Уинри, кексы в пекарне, находящейся недалеко от Армии, ощутит крепкое объятье Армстронга или легкое прикосновение мастера Изуми. Возможно, не знать ответ на единственный вопрос, который мучает его каждую ночь, это не так уж плохо, потому что, просыпаясь, они всегда сидят рядом. Ал, полностью металл, опирается на спинку дивана, и Эд, полуметалл с разбитой душой, опирается на доспехи брата, и они молчат, наблюдая за мириадами созвездий, освещающих их путь.