Шелкопряд

В голове хор мыслей сразу,

И всё звучит тот гадкий шум...

Помехи, не моргни и глазом —

Я утону в одном из дум...

"Я справлюсь, ведь всегда справлялась",

Говорит она во тьму.

В пучину мыслей отправлялась,

Не прислушавшись ни к кому.

А ты сидишь в той голове

Днями напролёт...

Скажи, мой милый соловей,

Не надоел ли этот сброд?..

Мысли — хуже...

Тянут глубже...

Она сжимает руки туже,

И снова беса видит в них...

Но он не тот, кто всё разрушил —

То голос мыслей, злой и тих...

[©Ния]

Мне снился такой ужасный сон. Наполненный болью и переживаниями. Такой реалистичный, что ужас пробирал до костей. Но теперь я наконец-то проснулась. Нет никаких чудовищ, называемых проклятиями, и шаманов, что гоняться за мной, и одноклассником моей младшей сестры – Юкико. Была лишь моя комната, моя кровать и моя сестра – Юкико, спящая у меня под боком. Я потянулась к прикроватному столику и нашарила рукой телефон. Кажется, была минута до того, как будильник решит огласить на всю комнату, что пора вставать. В глазах плыло и, если не моя сосредоточенность, я бы и не узнала ничего. Но не это так было важно. Пора было вставать. Мне в университет ехать, а Юкико в школу идти. Мимо комнаты зашуршали знакомые, тяжёлые на поступь шаги отца и его мягкие тапочки. В дверь, как всегда, постучали и с обратной стороны прозвучал знакомый испанский акцент в японском языке. Такой в свое время имела и я, пока не пошла в школу и не влилась в среду подростков. У Юкико с этим никогда не было проблем. С рождения, живя в Японии, она не испытывала проблем с родным языком. Жаль только, что не стала учить испанский дальше своего плохого разговорного. Ей хватало перебрасываться мелкими фразами с отцом и бабушкой по телефону. – Вставай, Юкико, – на мои слова та лишь протестующе замычала, но все же сонно заморгала. Удивительно, как мы в итоге заснули обе на моей узкой кровати. Я на ней и то еле-еле помещалась, вытягия ноги за ее пределы, а тут ещё и Юкико, сестра пятнадцати лет отроду, по соседству лежит. Но такое случается, когда решается сделать в последний выходной день вечер фильмов. Вот так-то в какой-то момент я не уследила за ходом событий во время скучного фильма и заснула, а Юки просто не стала идти к себе в комнату. Конечно, от такой ночи с сожительством будет болеть не только шея, но и спина. Но бывали дни и похуже. Да и мы в последнее время с сестрой толком ничего не делали вместе, поэтому такое было простительно. Вставая с кровати, я потянула Юкико за одну из её конечностей вслед за собой. Послышался грохот падающего тела и недовольный стон. Я, как и следует виновнице этого падения, смылась с комнаты с громким, лающим смехом. Вслед послышался крик с угрозами, но я даже не обратила внимания на пустые в своих обещаниях слова. Юкико никогда бы не сделала ничего из того, что угрожала. Ведь для нее я была самой любимой и лучшей сестрой, несмотря ни на что. Ка-сан с хитрой улыбкой и прищуренными глазами обернулась на мою вбегающую фигуру. Я пожала плечами на молчаливый упрёк и подошла обнять женщину. Отец уже сидел за столом и что-то стучал по клавиатуре ноутбука, иногда отрываясь, чтобы отпить кофейку из кружки с номинальной надписью на английском: «Лучший то-сан». Эту кружку мы ему с Юкико купили три года назад на день рождения, с того времени она стала самой любимой у отца. Что не праздник или день, так эта кружка в его руках. Он из нее даже алкоголь пьет, хотя дома есть целые наборы из бокалов, рюмок и стаканов для таких напитков. В спину влетела с воинственным воплем Юкико, и я не то, что вошла в объятия ка-сан – влетела в ту же секунду, как младшая сестра сбила меня с ног. Громкий стон от троих женщин на полу перешел в смех. Хотя в следующее мгновение нас кухонным полотенцем гнали прочь: ругали, но ни мне, ни Юкико не было никакого дела, ведь обе задыхались от смеха в ванной комнате. Пришло время привести себя в порядок. – Как думаешь, сегодня завязать бантом волосы или просто конский хвост сделать. Как лучше, Амэ-нэ-сан? У Юкико были красивые длинные волосы прекрасного иссине-чёрного цвета. Не менее прекрасны были её широко открытые глазки, как у оленёнка. Настоящая, по-красивому японская девочка с кукольной внешностью. Не то, что я — с иностранной внешностью своей родной матери-американки. – Лучше без банта. Ещё прикопаются в школе к нему: зная этих дежурных — что ни надето на ком-то, то сразу не то. В зеркале мелькнуло моё размытое изображение с отличительно светлыми волосами, но я уже отвернулась, чтобы помочь Юки. Вскоре мы разбежались по своим комнатам в поиске одежды. Но после мы всей семьёй оказались за столом, чтобы позавтракать. Единственное время, когда мы все собирались за столом, ибо каждый из нас в итоге приходил в разное время домой. Кто-то раньше, кто-то позже. Ведь даже выходные могли проходить без кого-то одного из членов семьи. Повезло, что хотя бы утром мы находили время на что-то семейное. За столом мы всегда поднимали разные темы для обсуждения. Некоторые были наполнены жалобами на кого-то из школы со стороны Юкико. Мои всегда были в разговорах о университете и сложных задачах. Отец любил рассказать что-то из последних новостей о семье с испанской стороны и что-то мелкое с работы. Ка-сан же предпочитала давать указания или узнавать, что нового у кого-то из детей. О работе она не любила говорить, а если начинала, то это было больше похоже на тираду, наполненную яростью в отношении коллег и начальства. Сегодня мы обсуждали приближающийся день рождение Юкико. Обычные планы про покупки и заказы. Ну и обсуждение подарков. Сюрпризы особо никто не делал, предпочитая напрямую спросить, что хотелось бы имениннику на день рождения. Только мы с Юкико иногда креативили над подарками родителей. Ведь им, как всегда, ничего не нужно было. Приходилось выкручиваться. Под конец трапезы раздался звонок в дверь, и Юкико подскочила из-за стола. – Оккоцу-кун пришёл с Рикой! – были её слова, когда она уже выбегала с кухни, хватая свою школьную сумку с собой. Я лишь недовольно покачала головой на поведение младшей сестры и потянулась к тарелкам, чтобы помочь ка-сан. Но та лишь ударила по рукам и указала в сторону коридора, где уже раздались голоса гостей и Юкико. – Иди уже, Амэ. Тебе не следует опаздывать. Хоть проводишь этих троих к метро. Я улыбнулась и последовала указанию. Завернув за угол, я наткнулась на компанию из старшеклассников первого и ученицы третьего года обучения. – Мы сегодня без твоей сестры, Оккоцу-кун? – задала я очевидный вопрос, когда не заметила маленькой версии парня. – Она сегодня вместе с друзьями ушла, так что да, Канэ-сэмпай, – отвечал парень, пока я очень быстро натягивала на ноги туфли. Захватив с полки шарф, я кинула его в Юкико. – Надень. И чтобы я тебя без него не видела на улице! А то, не дай Ками, вновь заболеешь. Вскоре мы выдвинулись из квартиры и оказались на улице, где во всю царствовала осень. Вот-вот должен был наступить Хэллоуин, к которому нынешние подростки готовились, как ненормальные. Особенно Юкико. Она до ужаса хотела успеть закончить свой недо-костюм по Мотре из серии фильмов «Годзилла». Хотя ей вчера пришла гениальная идея объединить образ Мотры с бабочкой шелкопряда. Сказала, что нынче её кумиры — эти маленькие, красивые и пушистые крошки. Она решила прозвать свое новое творение «Химэ». Интересно, как же так докатилось до «принцессы»? Но я как-то выкинула из головы объяснение Юки на эту тему. Память нынче, как у рыбки, из-за нервотрёпки в университете. Оримото Рика и Юкико шли где-то впереди и щебетали о чем-то своём, пока я и Оккоцу следовали за ними. – Почему не догонишь их? Со мной скучно будет идти, – задала я очевидный вопрос парню, что все это время тихо шёл возле меня. – Я ж тебе даже не одноклассница и не подруга. – Почему? – спросил Юта резко остановившись. – Что? В каком смысле: почему? Почему я не подруга тебе? – я остановилась вслед за парнем, смотря на то, как он вперил взгляд себе в ноги. – Но ты же моя одноклассница и подруга, Амэ, – парень резко кинулся ко мне, хватая за руки, а темные глаза впились своей яростью в мои светлые. – Что? О чем ты, Оккоцу? Твоя подруга Рика, а Юкико — одноклассница, – говорила я, пока смотрела в его глаза, что светлели с каждым мгновением. Прекрасный серый океан, в котором плескалась убеждённость в сказанных ним словах. Мне оставалось лишь ошарашено смотреть на парня перед собой, пока он стискивал мои ладони в своих все сильнее. – Ты моя единственная подруга, Амэ! В витрине магазина за спиной Оккоцу я разглядела силуэт с короткими темными волосами. На том месте, где должна была стоять я, а не она. Фуко Юкико. Нет. Канэ Амэ. Даже не так. Просто. Амэ. Амэ-чан. Амэ-сан. Амэ-нэ-сан. У меня никогда не было младшей сестры по имени Юкико. Я никогда не была знакома с Рикой и Ютой, до своего поподания в тело Фуко Юкико. В следующее мгновение прекрасный сон закончился, так и не начавшись.

***

Она всё ещё не могла понять, каким образом родился человек, а не шаман. От Фуко Юкико фонило так же, как и от обычных людей, что даже не ведали о существовании проклятий. Как от нешаманов. Любой ребёнок, особенно рождённый шаманом, не мог быть настолько искусным в столь юном возрасте, чтобы владеть проклятой энергией на таком уровне. Однако дело было вовсе не в этом, а в том, что шамана было достаточно легко отличить от обычного человека, как бы тот не пытался притвориться обезьянкой. Так при каких расчетах могло произойти такое: чтобы родился обычный человек? Процент такого рождения не то что маленький – мизерный. Невозможный. Итадори Каори всё ещё ломала голову, пока маленькая Юкико спала, опираясь на ее руку. Девочка из всей семьи Фуко была единственной, кто проявлял очевидную тягу к Итадори. Хотя в самом начале Юкико была достаточно спокойной, слишком вежливой и немного отчуждённой, как и подобает ребёнку такого возраста. Лишь позже она стала открыто симпатизировать Каори. Тут посодействовали нервозность и срывы Михо, вместе взятые с холодностью отца —Хироши. А Каори была просто мила, чтобы получить больше доверия и наконец-то раскрыть загадку маленькой Фуко Юкико. Хотя у нее чесались руки, чтобы расчленить девочку и наконец-то найти ответы на свои вопросы. Хотелось знать, какую же ошибку она допустила в зачатии Юкико. Но она бы предпочла использовать девочку для кое-чего другого. У неё достаточно сделок за спиной, чтобы в какой-то момент наложить на Юкико нужную связующую печать. Она бы стала не менее прекрасным сосудом, как Юджи. Хотя её самый младшенький переплюнет всех других разом. Сравнивать Юкико с сосудом для Рёмен Сукуны было именно, что ошибкой. Ведь никто никогда не сможет сравниться с названным Королем Проклятий. Поэтому любой шаман, которого она бы привязала к Юкико, не сможет сравниться с ним. Юджи один единственный такой, кто был рождён для Сукуны. Фуко Юкико же была просто пробной версией перед зачатием Юджи. Каори должна была просчитать все риски и возможные ошибки, чтобы добиться лучшего результата. Но как же тогда из пробной версии родился человек? Какую ошибку допустила Итадори? Что пошло не так? Единственное, что ее останавливало от того чтобы залить этот диван кровью девочки — сам ребенок, нервная мать и будущие планы. Она знает, для какого шамана использовать Юкико, как сосуд. Это самый прекрасный выбор из всех. И так не далёк от истины.

***

Кто-то занял тело Юкико. Некто, кто назвался именем Амэ. Она помнит имена всех, кого рассчитывала использовать — и не только. Но что она видит? Кого-то, кто опередил её. Кто-то посмел использовать сосуд без её на то позволения. Кто такая Амэ?

***

– Это не Юкико. Это не моя девочка, Итадори-сан, – плакалась в трубку телефона горе-мать. – Я знаю, Михо. Но ты точно уверена в своих словах?

***

– Почему она до сих пор не пришла в сознание после стольких дней? – Простите, Гето-сама, но все что требовалось мы сделали для выздоровления госпожи. Её показатели в норме, все раны обработаны, а какие либо риски и угрозы её жизни исключены. Госпожа восстанавливается в силу возможностей её организма. Все по разному переживают... Поднятая рука остановила человека от дальнейших объяснений. В следующее мгновение старик со своим помощником покинули комнаты, когда господин взмахнул рукой в сторону двери. – И почему ты до сих пор не очнулась Фуко Юкико? Или мне стоит обращаться к тебе, как к Амэ?

***

Как-то я не рассчитывала на такой теплый и в то же время холодный приём. Нет. Ну. Конечно, приятно очнуться в комнате, а не в сыром подвале или тесной клетке, если учитывать, что меня вообще-то взяли в плен. Кажется. Ну точно же пленили. Не зря же одним из последних воспоминаний были руки принадлежащие чёртовому мужчине-лису. Но где тогда собственно он? Хотя было бы глупо сидеть возле неё и дожидаться, пока она проснётся. Такое только в книгах можно прочесть. Но как-то странно — проснуться в полностью пустой комнате, на удивительно мягком футоне, в окружение по-японски традиционного убранства. Только огромная плазма телевизора отличалась от всего интерьера, выбиваясь из него своей современностью. Ну и за компанию с ним —пульт на низком, продолговатом столике. Посидев, вслушиваясь в окружение, и не найдя ничего из того, чтобы меня напрягло, я предприняла попытки подняться на две свои ноги. Не знаю, сколько пришлось пролежать, но ножки, как у новорождённого телёнка, тряслись, как две грёбаные тростинки. Впервые в жизни хотелось ползти, а не пытаться идти. Но всё же я предприняла попытки первых шагов. К тому же, ползти в юкате, в которую меня переодели, лишив прежней одежды, было бы адским мучением. Я уже молчу про пояс, который с завидной силой затянули у меня на талии. Кто-то явно хотел моего удушья. Пол под татами едва слышно скрипел каждый раз, когда я осторожно переносила на него вес своего тела. Комната была достаточно просторной, но всё ещё по-японски маленькой. Рука нашарила дверь, открывая вид на ванную комнату с туалетом, что очень даже обрадовало мой переполненный мочевой пузырь. Не хотелось даже знать, сколько времени я была без сознания и каким образом моё тело справляло нужду все эти дни. Или прошло не больше суток? Это уже доведётся узнать позднее. Интерьер ванной комнаты радовал современностью. И обрадовал по-европейски большой ванной и умным толчком, на котором можна было посидеть и подумать о "прекрасной" жизни. Чаще всего в домах с традиционным японским убранством вместо просторной ванной был только душ или неглубокая выемка в полу, а туалет представлял собой напольный вариант, где приходилось на корточках освещать свои «принадлежности». Потянувшись к двери, я задвинула щеколду ванной комнаты и со скоростью черепахи начала снимать с себя юкату. Кто-то явно перестарался с тем, чтобы завязать на мне пояс. Не пойму только, для чего надо было всё это пялить на меня, пока я была без сознания. Светлая, почти лавандовая ткань казалась обманчиво нежной и шелковой на ощупь, но Оби держал её с упрямой решимостью козла. Я осторожно потянула за конец пояса, затем за другой, нащупывая узел пальцами, пока тот наконец-то не поддался моим попыткам освободиться. Пояс ослаб, и складки юкаты вздохнули свободнее. Впрочем, как и моя грудная клетка с животом. Впервые за все время, пока была в сознании, мне удалось вздохнуть полной грудью воздуха. Так это ещё ново для меня — чтобы юката заставляла задыхаться! Обычно кимоно было настолько туго завязано и одето, что приходилось на ходу менять чуть ли не весь способ существования. А тут кто-то додумался сотворить такое с юкатой, которую специально одевают для более лёгкой носки! Это же не кимоно! Я сняла пояс и отложила его всторону, после чего неторопливо расправила запах. Воротник мягко соскользнул с плеч, рукава освободили руки, и юката, шурша хлопком или шелком, опустилась вниз. Я аккуратно высвободилась из ткани, стараясь не спешить и не шуметь, и на мгновение задержалась, прислушиваясь к тишине за дверью ванной. Пока никто не спешил, чтобы потревожить меня. Да и если бы попытались, то им бы пришлось достаточно подождать. Раз предоставляют такие условия для проживания, то почему бы этим не воспользоваться с достоинством. Ведь неизвестно насколько их доброта вечна. Под всем комплектом, что включал в себя традиционную одежду скрывалось моё нагое тело без какого-либо намека на нижнее белье. И правда. Зачем же оно мне, когда я в отключке. Зато была одета почти как настоящая куколка.

***

Сколько на самом деле было известно Хайбаре Хоши о магическом мире? О проклятой стороне, на которую ей строго настрого запретили заглядывать с того самого момента, как её старший брат умер на руках своего лучшего друга. Её ни-сан, который до своей смерти постоянно твердил, что работа шамана опасна и Хоши там нечего делать. Она особо не сопротивлялась словам Юи. Да и сама Хоши особо не хотела связываться с этими проклятыми тварями, которые пугали её с самого детсва. А в более осознаном возрасте лишь напрягали на приферии сознания. Если бы не тот факт, что её страшая сестра и брат видели то же самое с самого детсва, то, наверное, она бы давно сошла с ума. Чисто из-за факта самого существования проклятий. Возможно, она была бы мертва. Если бы не её брат. Тогда он подоспел вовремя, чтобы спасти её от отвратительного проклятия. От чудовища, что чуть не убил маленькую девочку — то есть её. Наверное, тот день стал переломным моментом для Юи, и он твердо решил, что его признание — это спасесние людей от этих мерзких тварей. Хоши лишь удивлялась этому твердому оптимизму и геройству. Она сама несколько дней отходила после встречи с первым проклятием, которое попыталось её убить. Раньше она следовала негласным инструкциям, которые ей вбила в голову Михо. Её старшая сестра хоть и видела проклятия лишь раз через раз, но еще никогда не подвергалась их нападению, ведь она с детства следовала нескольким правилам, как не привлекать к себе внимания. А когда Михо поняла, что её младшие видят этих тварей на постоянной основе, то и вовсе не слезала с них пока они не усвоили правила. Её правила: как жить, будучи ненормальным. Ну а после их старшая сестра исчезла из их жизни. Они лишь через время узнавали новости о ней от каких-то знакомых родителей. О том, как та вышла замуж за некого Фуко Хироши и практически сразу понесла от своего новоиспеченного мужа. Ну и примерно через девять месяцев после этой новости пришла следущая. Фуко Юкико. Так звали их маленькую племянницу. И сейчас это имя было на слуху у всех шаманов и не только. А еще это были последние новости, которые ей передал Нанами-сан. Как же он её ошарашил в первый раз, когда практически полгода назад, сообщил о том, что дочь Михо разыскиваеться магическим сообществом. Что, как бы, проклятие, с которым связалась её маленькая племяшка, было слишком сильным и опасным. Хоши уже даже не пытается думать о союзе Юкико с неким проклятым парнем с еще более чудовищным проклятием особого ранга. Чьё собственное имя так и не стало известно никому, кроме тех, кто знал, но исчез. Ах, да, об именах. Её племянница ещё и носит новое имя, под которым скрывалась до того, как хоть кто-то сопоставил её личность с этим именем. Умно, если честно. И звали её теперь. Амэ. Почему-то Хоши напоминало всё это подростковый бунт. Но не таких же масштабов! Одними словами, Нанами Кенто, очень настоятельно попросил сообщить ему, если семья её старшей сестры решит связаться с ней. Но Хоши с самого начала знала, что Михо не высунет своей головы и уж точно не будет искать у неё помощи, да и уж точно не доверит ей жизнь своей дочери. И практически наступило затишье, и каждый раз, когда ей удавалось встретиться с Нанами, приходилось лишь отрицательно качать головой. Складывалось впечатление, что за последние годы это было впервые, когда она видела друга семьи настолько оживлённым. Казалось, само существование Фуко Юкико — а нынче Амэ — вселило в этого тучного мужчину какую-то надежду. А потом начались какие-то мутки со стороны. Сначала, это были лишь предположения, которые делал Нанами-сан. Но когда его это привело к одному из кланов большой тройки, то Хоши перемкнуло. В своё время она очень сильно увлеклась изучением этих трёх сраных кланов. И единственная причина была в том, чтобы не попасться хоть одному из них на крючек. Ни для кого не было секретом.... Не было секретом, что эти кланы выискивали талантливых шаманов среди отвлетвений своего рода. Как только появлялся хоть какой-то новичок с невероятными задатками и сильной проклятой техникой, то начиналась проверка его родословной, а после притязания на этого человека. Как будто они были каким-то скотом на чужое расмотрение. Как будто собственность, которой можно было владеть. Ее брата, Хайбару Юу, несмотря на технику, спас средний показатель. А ещё смерть в юном возрасте, когда он ещё не развил свою технику и способности. Саму же Хоши спасло то, что никто ею так и не заинтересовался после. А ещё были легенды, которые скрыли мощь Хоши. Её техника созидания была не только сильной, но ещё и особенной. Ещё не существовало такого шамана, как она. Но не в этом суть. А в том, чтобы Зенины не узнали о ней. О да, из всех гребаных кланов, семья Хайбара, оказались связаны с одним из худших. Хоши до сих пор ломала голову, почему именно эти ублюдки оказались ей в неком смысле родственниками. Хотя там, наверное, даже нет такого слова. Если что-то и было в них от крови Зенинов, так это их гребаные проклятые техники. Считалось, что техника Созидания принадлежала этому грёбаному клану. Поэтому Хоши была рада, что о её существовании не было ничего известно. Иначе она будет обречена на жизнь скота, который будет знать только одно: брак и рождение сильных наследников. Что бы один из ее сыновей перенял особенную технику. А, возможно, она станет гребанной фабрикой по созиданию. Особенно учитывая репутацию и слухи про Зенинов, её могло ожидать что угодно. И её племянницу ждала бы та же судьба, если бы Хоши не вспомнила о вассальном клане Фуко, некогда служившем Камо. Фуко — эта фамилия не появлялась в истории долгие годы. О них даже не хотели вспоминать, как будто хотели стереть хоть какой-то след их существования в магическом мире до скандала с Камо Норитоши. Тогда то им с Нанами стало известно, в какой западне оказалась малышка Юкико. Точнее будет сказать: «в какой жопе», но это были мысли Хоши, которые она не стала озвучивать. А после происходит Хэллоуин. Хоши узнает, что ее племянница может оказаться мертвой. Хотя ее смерть все еще под вопросом. Но это не отменяет того факта, что гребаный Гето Сугуро может сделать с ней что угодно. А после клан Камо обьявляет свои притязания на Фуко Юкико. Хоши лишь гадала, сколько времени пройдёт, прежде, чем станет известно, что клан Зенин также может предъявить свои права на Амэ. Мать девочки, Хайбара Михо, связывала её с Зенинами по крови, тогда, как по отцовской линии за Юкико стоял клан Камо. Вот такое вот комбо происходит, когда не за того человека выходишь замуж. Хоши ещё никогда так не сожалела о выборе, который когда-то сделала её старшая сестра. Радовало лишь одно. Так называемая техника Шёлковой куколки была наследием Фуко. А значит принадлежала Камо. Этот проклятый клан имел больше притязаний нежели Зенины. И всё же, выбирая между двумя кланами, Хоши отдала бы предпочтение Камо. Возможно, они и не превосходили Зенинов в добродетели, но для её племянницы это всё равно было бы куда более безопасное место, чем ядовитая пасть ублюдского клана женоненавистников. Главное, чтобы никто таким образом не вышел на Хоши. Уж она то не хочет принадлежать Зенинам. Теперь Хайбара Хоши, даже не знала, проклинать ли ей свою племянницу за её популярность в магическом сообществе. Она надеялась, что, если Камо что-то известно, то они будут держать всю информацию о Фуко Юкико, именуемую себя, как Амэ, в надежном месте и никто не получит к нему доступа.

***

Меньше всего Юта ожидал, что получит сообщение от неё спустя двое суток после её исчезновения.

«Амэ» 20:01

Если ты читаешь это сообщение, значит что-то произошло. Оно было отправлено автоматически — программа срабатывает, если я не отменю отправку заранее. И судя по тому, что ты его читаешь, значит я этого не сделала. В третьем ящике моего комода ты найдёшь письмо. Пожалуйста, прочти его.

Если бы Юта мог, он бы заплакал вновь, но его глаза так болели, что он просто не мог выдавить из себя хоть слезинку. Если бы у него был выбор, он ни за что на свете не подошёл бы к гостиной. К той самой комнате, которую давно про себя называл комнатой Амэ. За прошедшие месяцы она стала её личным убежищем — и тем местом, где они проводили больше всего времени вместе. Он, Химэ, Рика-чан и она — Амэ. Но сейчас это место пустовало. Никто не сидел на диване, чтобы смотреть в экран телевизора или телефона. Её здесь не было чтобы обернуться на шаги и с улыбкой встретить его взгляд. А после начать о чем-то говорить. Это могло быть, что угодно. От новостей про выпуск какой-то новой книги до того, что им требовалось забрать посылку от матери Юкико. Это могли быть жалобы Амэ на то как вели себя герои тех или иных книг, которые она начала читать в бешеном количестве в последние месяцы жизни. Юту передернуло от последней мысли, как от кнута или хлесткой пощечины. Амэ была жива. Не мертва. С ней просто произошло несчастье. Третий ящик комода встретил его пустотой внутренего убранства и небольшим конвертом. У Оккоцу Юты дрожали руки, когда он держал лист бумаги — после того как распечатал конверт и даже когда достал его. Он не хотел знать, что там написано, но он исполнит последнюю волю Амэ. Он прочтет лист от начал до конца. Как пожелала Амэ. Его встретил акуратный калиграфический почерк. Амэ когда-то призналась ему, что будучи иностранкой, которая живет в Японии долгие годы, она больше всего хотела доказать всем, что она тоже японка. Не какая-то иностранка с корнями, уходящими в Испанию и Америку. Поэтому в свое время Амэ посещала уроки каллиграфии, традиционных танцев, посещала продвинутый курс истории, а так же когда-то отправилась на месяц каникул в храм на учения при местных мико. И лишь спустя некоторое время Амэ перестала пытатся что-то доказать кому-то. Она прогорела. Устала пытаться. Но при этом не потеряла своих набытых навыков и знаний. А с гордостью использовала их. Поэтому у Юты перехатило дыхание, когда он увидел знакомый почерк. Ведь он бы узнал его везде. Иногда вся его домашняя работа могла быть заполнена ним. Амэ любила карандашом исправлять что-то или дописывать. Всегда поясняла что-то таким образом, если не хотела говорить. Он бы всё отдал, чтобы вернуть то прекрасное время. «Юта, если ты это читаешь, значит со мной что-то случилось. Даже не хочу знать, что именно. Да и не узнаю. Но это не отменяет того факта, что что-то случилось. Я не знаю, когда это произойдет, но прости меня, Юта. Прости, что тебе приходиться это читать. Помнишь ту клятву? Я знаю, как тебе было тяжело дать мне её в тот день. Но я знала, что, если ты в итоге согласишся, то исполнишь её, как мы и договаривались. Как мы клялись на этих чёртовых мизинцах, глядя в глаза друг другу. И я бы исполнила часть своей сделки, поэтому прошу от тебя того же. Нет, я требую, чтобы ты исполнил клятву. Прошу, Юта, будь благоразумен. Не будь героем, чью смерть я могу наблюдать из-за дурных мыслей и отваг. Не беги меня спасать. Или мстить за меня. ТАК ВОТ. Послушай меня сейчас внимательно! Если мой телефон каким-то образом при тебе — это чудесно. Если же нет — избавляйся от своего сейчас же! Разбей, сожги, используй Рику-чан, но чтобы через час твоего телефона не существовало на белом свете. Никто не должен иметь возможности связаться с тобой. Никто не должен знать, где ты и куда ты исчез. Особенно — если кто-то вдруг попытается выйти на тебя через меня. Только успей перенести все самое важное на новый. Я заранее позаботилась об этом. В моих вещах, а именно в черной дорожной сумке, ты найдёшь новый телефон, специально купленый и хакнутый для тебя. Там же – новая сим-карта. Ну и ещё несколько подарков от меня, среди которых достаточно солидная сумма денег наличными. Большую часть, кроме денег, я получила благодаря матери Юкико. Михо постаралась на славу, чтобы передать мне это. Ведь некоторые вещи не отправишь почтой. Поэтому мы согласились на то, чтобы я их забрала из камеры хранения. И знаешь, что самое интересное? Это было в тот день, когда мы ездили в тот торговый центр на другом краю города. Рисковали мы, конечно, знатно, Михо еще умудрилась мне написать с десяток полных текста сообщений о нашей беспечности. Но мы не зря сьездили. Это был хороший день. А еще помнишь то, что пообещал мне в тот день? Не забывай. В коробке от нового телефона ты найдешь листочек, заполненый всем. Контактами, которые, возможно, когда-нибудь помогут. Всеми моими паролями от всего, что у меня есть. Кстати, от счетов и банковских карт, тоже есть. Ну и на твоём месте я бы сняла все деньги, которые у меня имеются. Не хочу чтобы родители Юкико вернули их себе. Пусть они послужат тебе добрым делом. Не оставляй им ничего. Считай — это ещё один мой подарок. Но только в том случае, если тебе удасться их снять. Я знаю, что, раз ты читаешь это, то меня нет рядом. И, знаешь, мне сейчас самой плохо от мысли, что ты чувствуешь сейчас. Мне больно не меньше, но, пока я пишу, тешу себя мыслью, что когда-то сожгу этот лист. Больно ещё по причине того, что вот ты тут, возле меня спишь в этом кресле с Химэ на руках, пока я пишу это письмо на черный день, мечтая лишь о том, что он никогда не наступит. Извини меня за то, что он наступил для тебя. Мы ведь этого не ожидали? Поэтому, Юта, уходи. И чем скорее, тем лучше. Я не хочу, чтобы ты в итоге каким-то образом пострадал. Собери вещи и исчезни из этой квартиры так, будто тебя здесь и не было с того момента, как это случилось. Не оставляй ничего для них. Они ни в коем случае не должны найти тебя. Уничтожь всё, что имеет твоё имя. Они не должны знать твою личность. И я просто молюсь на то, чтобы они её не знали до сих пор. Пусть с этой квартиры исчезнет Оккоцу Юта. Я могу тебе поклясться, что, если у меня и попытаются выведать твое имя, то для них ты будешь Канэ Юта. Удивительно, как хорошо звучит моя фамилия в сочитании с твоим именем. Считай, мне не сбрело в голову ничего более гениальнее, что подошло бы тебе и не всплыло в базе данных. Все же испанская фамилия должна задержать их. Хотя и звучит она чисто по-японски, не правда ли? Так вот, Канэ Юта, ты будешь носить фамилию не существующих людей. Но только для шаманов. А так ты Оккоцу Юта — тот самый бедняга, с которым мне посчастливилось познакомиться. Поэтому я хочу, чтобы ты знал: Я никогда не жалела о том, что познакомилась с тобой и решила узнать тебя намного ближе, хотя достаточно сильно переживала за сохраность своей тушки. Я никогда не жалела о нашей дружбе. Ни разу. За всю мою жизнь это, наверное, были самые мои близкие отношения с кем-то. ( Для Рики-чан: дружеские отношения, а не романтические). Я ведь тебе уже расказывала, что, из-за того, что я иностранка, многие мои знакомства не достигали даже дружбы как таковой. И можна сказать я впервые познала, что такое дружба именно с тобой. Все время, которое мне довелось провести с тобой, было особенным. Как никогда теплым и настоящим. Не фальшивкой, которую мне навязали в свое время. Я ведь вперве поняла, что есть такая дружба, как у нас. Она существует. Она есть у меня в лице тебя. Моего первого и единственного друга. Спасибо тебе. За все. И, пожалуйста, ради ками, живи. Помни, что ты дал мне обещание, что не исчезнешь из этого ада. А значит -- будешь жить. Поэтому — живи. Хоть ради меня. Просто оставайся жив. Прошу....» Последние строки были смазаны. Чернила обрываются, словно рука писца дрогнула, и письмо так и не было дописано. Рыдания не сразу настигли Юту, он успел отложить лист бумаги и даже пройтись к кухне в каком-то трансе, чтобы выпить воды. Горло скребло ужасающей болью, а слюна была такой вязкой, что он еле сглатывал её. Но в какой-то момент у него перехватило дыхание, словно его шею кто-то сдавил в своих сильных путах. Он правда пытался вздохнуть, но воздух лишь входил маленькими толчками, так и не достигая его легких. У Юты было ощущение, что он просто разучился правильно дышать. Горло сжалось и первый звук сорвался с его губ безвучно. Просто болезненым выдохом, а не тем обычным всхлипом, когда он плакал. Он задыхался, сгибаясь у кухонной гарнитуры чуть ли не в три погибели, будто на его плечи обрушилась непосильная тяжесть. Тело било сильной дрожью, мышцы практически сводило от судороги его действий, а слезы текли такой горячей лавой, словно прорвало плотину, которую он строил годами. Хотя её там никогда и не существовало. Но так плакали те, кто слишком долго держал весь неподъёмный груз из чувств и боли, не позволяя себе слабости годами. Каждый всхлип Юте давался с усилием, будто он никогда не умел плакать — будто прежде не делал этого никогда. Его рыдания были грубыми и преривыстыми, даже неуклюжими, не было того привычного ритма. Было лишь ощущение, что он будто учился заново выпускать наружу боль, к которой уже так давно привык. Казалось, сам воздух царапал ему лёгкие, пытаясь пробить себе путь к самому сердцу. Схватить его и сжать с неймоверной силой, а после вырвать из груди. Еще немного — и он не сможет вздохнуть, захлебнётся теми густыми потоками слез. Они жгли ему глаза, но его руки так и не дотягивались вытереть их в попытках остановить. Юта просто не мог. Всё, что, казалось, он удерживал годами, вырвалось из него. Оно ломало его изнутри. Начиная с рёбер и заканчивая тем, что вырвет его позвоночником и таким образом сможет пробить путь к его сердцу. Он плакал так, словно делал это впервые в жизни. Это приносило ему ещё больше боли, чем до этого. Юта плакал от наколеной тягости, от невозможности хоть что-то изменить и вернуть её. Как же ему хотелось, чтобы она была рядом. Как же ему хотелось её обнять. Но был лишь привкус соли на губах.

***

Отмокала я, лежа в ванной, очень долго. Да так, что раза пять включала горячую воду, чтобы разбавить ту, что остыла. Еще никогда так много воды не лила в никуда. Лишь бы просто полежать, отмокая. Мало ли, в последний раз мылась. Хотелось все-таки насладиться моментом. Ведь неизвестность была именно такой. Тягучей и неизведомой. Никогда нельзя было точно сказать, что будет ждать дальше. Уже не раз были словлены мною за хвосты, мысли о чем-то худшем и ужасном. И каждая мысль была сквернее другой из-за того, как навязчиво она вбивалась в подкорку мозга, чтобы десертной ложечкой выедать мозговые клетки. Да еще нервы мои как лапшу смачивать в мозговой жидкости в тех попытках насладиться лучшей реакцией тела. Моментами казалось, что схожу с ума. За последние часы в этих стенах ванной комнаты уж точно. Возможно, я просто драматизирую. А может и нет? Кто же его знает? Но я все еще не знаю ничего. Вот именно! Мне было неизвестно: ни-че-го. Особенно тревожила мысль об Оккоцу Юте. О моем единственном друге. Бедолага знатно засел у меня в голове на последние часы. А все из-за попыток разобрать произошедшее на маленькие детали. Покоя мне не давала мысль о том, не попался ли в итоге бедняга этому чертовому лису. Если нет, то не словили ли его другие шаманы? Ясно было одно: лис был на какой-то другой стороне. Существовали ли фракции между шаманами? Какая в итоге хорошая, а другая злая? Кто себя кем считает? Какие у кого мотивы? Стоит ли вообще слушать их? Есть ли третья сторона этой чертовой медали? Или она слишком моногранна? Голова просто пухла от мыслей и предположений. Ясно было одно. Лису не доверять. Лису не верить. Лиса не слушать. Он убивает людей. Обрывает чужие жизни. Рвет судьбы. А я больше всего в жизни ненавижу убийц. Тех, кто убивает невинных. Я видела смерть, которую невозможно оправдать ничем. Я видела раны людей, которым нет причин. Я видела, как страдают невинные. Сколько не носи одеяния монаха, но святым не станешь. Лис не святой. Кто же он тогда? Убийца. Прикрыв глаза, я погрузилась полностью в воду, чтобы заглушить каждую следующую мысль. Им бы сейчас утопиться в недра сознания, чтобы не тревожить здравый смысл. Сейчас бы думать по ситуации, а не нагружать себя лишним и надуманным бредом. Якорей и так достаточно, чтобы пойти ко дну.

***

К дверям явилась слуга. По крайней мере так стало понятно после увиденного. Как только я решила, что хватит намыливать себя и лишний раз мусолить кожу, в мою дверь постучали и очень вежливо попросили открыть её. Ожидаемо, я не исполнила просьбу, как только она была озвучена. Даже голос не подала. Но плеск воды был очень громким, чтобы уведомить человека за дверью о моих телодвижениях. Очень медленно и тщательно я сушила волосы, чтобы крупные капли воды, противно не стекали по шее и спине. В голове была сделана пометка, что не помешало бы подстричься. Каре слегка отросло с последнего раза, как Юта помогал мне его подрезать. На тело я накинула хададзюбан. Не хотелось в одном полотенце светиться перед другими. Уж лучше нижний слой из под юкаты Как в итоге оказалось, голос принадлежал женщине в возрасте, которую я обнаружила на коленях в поклоне, когда отодвинула дверь в сторону. На минуточку, это был самый низкий и сверх вежливый поклон. Ладони плотно прижаты к полу перед коленями, лоб чуть ли не касается татами, а спина и шея создают прямую дугу. Одним словом, идеальный Сайкэйрэй. Неловко конечно вышло. Ведь ожидала я вовсе другого. Хоть какого-то недовольства от человека, что должен был бы смотреть мне прямо в лицо, а не дырявить взглядом пол у моих мокрых ног. Седзи справа от нас были отодвинуты в ту же секунду, чтобы явить еще одного человека. Более молодая дева уже сидя на коленях испуганным взглядом вперилась в мою сторону. Как будто не ожидала увидеть меня стоящей в дверном проеме ванной комнаты. Перед ней лежал лакированный поднос со сложенной одеждой. Дева склонилась в глубоком поклоне, что голова в итоге прижалась к полу с легким стуком. Ауч. Вот стой и думай. Какого черта тут твориться? – Прошу прощения за беспокойство, Одзё-сама, – начала пожилая женщина, – Мы не хотели вас тревожить, но господин распорядился помочь вам. – Простите меня Одзё-сама, я не хотела так врываться без разрешения в ваши комнаты. – защебетала юная девица, не менее испуганым голоском, – Позвольте мне войти, чтобы помочь вам. – Если мне не изменяет моя память, я никому и не запрещала заходить сюда, – отозвалась я, когда вокруг нас затянулась долгая пауза молчания. – Поэтому зайди и объяснись. Получив разрешение, служанка медленно выпрямилась, схватила поднос, поднялась, сделала короткий шаг вперёд и вошла в комнату. Стоило ей только переступить порог, как девушка вновь опустилась на татами, аккуратно поставила плоскость с одеждой перед собой и плавным движением закрыла двери за собой. Каждое её движение было слишком четким и выверенным, а еще, ну очень, традиционным в своем понимании. На секунду показалось, что я на каком-то представлении кабуки или на официальном празднике, где отдают полную честь прошлому и японской культуре. Поправив ткань, чтобы она лежала ровно, молодая дева вновь склонилась в поклоне. Казалось ей не хватало всех тех поклонов, что были сделаны ранее. Почему они кланяются? Я же явно нахожусь в плену. Или что-то случилось, пока лис держал ее на руках? – Одзё-сама, – первой начала старшая, – Мы здесь, чтобы исполнить приказ. Всего на секунду я почувствовала, как у меня дернулся нерв у глаза. Вслух захотелось застонать от формальности и растянутости слов. По сути и так было понятно, что они здесь по чьему-то указу. Но не надо же это повторять по сто тысяч раз. – Что вам нужно? – Нам было велено помочь вам переодеться и привести себя в порядок. Ваше одеяние уже готово. Мой взгляд перекочевал к одеждам на подносе. Стало ясно, что это было кимоно тёмно-синего, глубокого, насыщенного цвета. Ткань казалась плотной и тяжёлой, с неким мягким блеском ткани. По видимой одежде тянулся светлый узор – вытянутые пятна, напоминающие рассыпанный след крыльев бабочек или зимний танец снежинок. Пояс-оби лежал отдельно – светлый, с холодным оттенком, украшенный строгим орнаментом асано-ха. Судя по всему комплекту сложенной одежды это был комон. И судя по всему этому представлению меня куда-то поведут, после переодевания. Вопрос первый: как вообще стало известно, что я очнулась? Вопрос второй: какого черта творится? Вопрос третий: точно ли я в плену? – А не нашлось ничего более современного? – вырвался из меня более чем очевидный вопрос. Я в своей жизни кимоно из редкости в редкость таскала. Кроме того периода жизни, когда жила при храме на каникулах. И того времени, когда была помешана на всем японском в попытках влиться в это треклятое общество. В особенности когда занималась традиционными танцами. – Нам лишь известно, что достопочтенный господин самолично избрал именно это одеяние для Одзё-самы. Ах, точно! Вопрос четвертый: кто такой господин? Это они про лиса или кого-то другого? – Хорошо, – ответила я после короткой паузы поджав губы в неком недовольстве, – Я надену его, но сама. Без вашего лишнего присутствия. От неожиданности эти двое так резко подняли ко мне свои головы, что я аж дернулась. По их бледным лицам стало ясно одно. Они были перепуганы моими словами. И на задворках сознания рвалась мысль, что что-то здесь все-таки было не так. Старая служанка замерла недоверчиво глядя мне в лицо со своего места на коленях у моих ног. Она замерла, когда столкнулась со мной взглядом, а после склонилась. – Прошу позволить помочь вам, – произнесла она мягко, как будто пыталась уговорить неразумное дитя от глупости, – Это приказ достопочтенного господина. Я не смею ослушаться его решения. Между строк не менее кристаллически читалось: «Иначе нам будет хуже, если мы последуем вашим прихотям. Дайте нам сделать свое дело, чтобы не получить наказания». Я тяжело вздохнула, ведь знала, что если продолжу стоять на своем они чуть ли не вцепятся мне в ноги моля прощения и лишь бы я им позволила "помочь". Та я бы не отказалась от другой помощи. Например помощи в побеге из этого места. Единственная причина почему я этого не сделала ранее была в том, что я не знала, где нахожусь. И было очевидно, что мой побег закончится ловлей. Это же так канонично, что даже стараться не хочется, чтобы кого-то переубедить. Да и зачем? Клише. – Ладно. Делайте, как велено. Вздох облегчения от молодой девы был ну очень громким и даже преувеличенным, но она склонилась в благодарном поклоне, повторяя, как она благоволит решениям госпожи. Я на это лишь приподняла бровь и покачала головой. Старшая женщина шикнула на подопечную. – Мы искренне благодарим вас, Одзё-сама. – Да-да, – отмахнулась я от ее слов, даже помахав рукой для убедительности. – Только включите телевизор. Не хочу в тишине с вами сидеть. Женщина кивнула без возражений и встала, чтобы направиться к тумбе и в моменте дать знак, чтобы ее подопечная уже занялась работой. Экран загорелся, наполнив комнату голосами дикторов и сухими сводками современного мира, пока служанка, соблюдая весь положенный порядок, готовилась помочь ей облачиться в выбранное для неё кимоно, а также привести ее внешний вид в порядок. Молодая девушка проскочила мимо нее в ванную комнату, чтобы быстренько нашарить фен. Тихое покашливание вернуло взгляд к женщине, что каким-то образом раздобыла стул из ниоткуда. Вот что бывает, когда отводишь взгляд. – Прошу вас, Одзё-сама, присядьте. На телевизоре, отчётливо было видно, что сегодня было пятое ноября. Прошло пять гребаных дней.

***

– ...с момента происшествия в токийском метро, случившегося тридцать первого октября на линии Фукутосин, между станциями Сибуя и Мэйдзи-Дзингумаэ… Голос диктора звучал ровно, почти монотонно – один из тех спокойных новостных тембров, которые редко меняются независимо от содержания сообщения. Ткань мягко легла на плечи. Обе служанки работали слаженно и тихо, не перебивая друг друга ни словом, ни движением. Только старшая из них очень внимательно следила за своей подопечной, иногда заменяя ее, чтобы что-то подправить. Так вот, та что принесла поднос, стояла позади меня и занималась воротом нагадзюбана с кимоно. И как-то она очень прикипела к этому месту. Как будто ей там было медом намазано. Вторая же расположилась немного сбоку, сидя, аккуратно собирая передние складки и следя за тем, чтобы подол ложился ровно. – По информации, полученной сегодня от представителей городской полиции и Министерства транспорта, общее число погибших увеличилось до семи человек. Тихое бормотание старшей заставило молодую девушку отлипнуть от ее шеи и осторожно заняться расправлениями рукавов. Все их движения были точными, но слишком наигранными. Как будто это было какое-то представление, в котором они принимая участие, должны соответствовать идеальному образу слуги эпохи Эдо. Я чуть повернула голову в сторону экрана телевизора. Служанки замерли от моего движения, но сразу же продолжили свою работу. – Шесть пассажиров, находившихся в тяжёлом состоянии после инцидента, скончались в больницах на протяжении последней недели. Старшая женщина взяла лежащий на подносе пояс-оби. Она развернула его длинной светлой полосой, аккуратно придерживая края обеими руками. Плотная ткань расправилась, открывая геометрический узор. Пять чертовых дней. – Как уточняется, единственным погибшим непосредственно во время происшествия остаётся мальчик младшего школьного возраста, выпавший из разбитого окна поезда в момент раскачивания состава. Молодая девушка удерживает ткань на талии, пока старшая обвязывает её тонким шёлковым шнуром косихимо. Вслед за ним берут более толстый пояс датэдзимэ, чтобы очертить и выровнять линии тела, что необходимо для красивой посадки кимоно. – Он находился в вагоне вместе со своей старшей сестрой, получившей серьёзные травмы. Женщина в возрасте начала разглаживать складки на спине, потянув за швы сзади и по бокам вниз. В памяти без усилия возник тот самый вагон метро. Как в моменте состав повело. Вагоны начали раскачиваться из стороны в сторону. Бока поезда скрежетали, когда металл задевал стены тоннеля. Крики, боль в затылке и руки Юты, вцепившиеся в ткань одежды за моей спиной. – Состояние девушки врачи оценивают как стабильное, однако она всё ещё проходит лечение в Токийском университетском госпитале. Школьник, маленький мальчик, что свисал то ли на краю рамы, то ли посреди окна, уже и не вспомнить эту конкретную деталь. Но кровь на стекле я помнила отчётливо. Впрочем как и чужой распоротый живот, через ткани одежды. Эти ткани мышц, кожи и кровяных сосудов. – Полиция Токио и специалисты "Tokyo Metro" продолжают расследование причин инцидента. Проверка систем торможения состава и состояния путей по-прежнему не выявила технических неисправностей. Обе служанки начинают оборачивать оби вокруг талии, поверх ранее завязанных узлов. Младшая подает женщине оби-ита, чтобы придать передней части ровную форму. В моменте мне кажется, что между кровью и воспоминаниями, пропускаю половину того, что происходит и как мне подвязывают пояс. Ведь ему уже придали нужную форму и фиксировали шнуром обидзимэ. — Однако эксперты сообщают о коротком, но резком падении давления в тормозной магистрали. Официальных комментариев о возможной причине происшествия пока не последовало. Обе служанки почти одновременно провели ладонями по ткани, как бы говоря своими движениями, что они закончили. — Сегодня утром в районе входа на станцию Сибуя появился мемориальный постамент, установленный жителями Токио. На нём размещены фотографии погибших и принесены цветы с благовониями. В зеркале у двери отображается фигура девушки в более чем традиционной красоте своей культуры. Я слегка наклоняю голову, разглядывая как бы себя в зеркало. Точнее будет сказать разглядываю тело Юкико, одетое в кимоно. Короткие тёмные волосы собраны на затылке в небольшой узел, из которого выбиваются передние пряди, которые противились быть частью прически. – Особенно много букетов оставлено в память о мальчике, погибшем во время инцидента. Многие жители Токио признаются, что его смерть стала для них символом всей трагедии. Голос диктора все такой же спокойный и монотонный. – По данным Tokyo Metro, движение поездов... Ты была бы красивой девушкой, Юкико. Просто ты была другой. Кровь, крики и омуты серых глаз, распахнутые в ужасе. Надеюсь с тобой всё хорошо, Юта.

***

Хоши просто вышла на одну смену вместо больной подруги. С благими намерениями. Ни в коем случае, чтобы потом наживиться на этом. Хайбара не прочь помочь подруге, что сама ее спасала в свое время. Ну так вот. Что же случилось? Наверное, разыскиваемый мальчик о котором ей говорил Нанами-сан. Чей билет на поезд она только что подтвердила. Боже, наверное лучше было бы если она его задержала не так ли? Но ей просто сил не хватило, чтобы противостоять этой удушающей ауре. Она даже не смогла с точностью определить в какой город ехал этот мальчик. Просто нажала на кнопку пропуска и кивнула головой. Даже взгляда от пола не отрывала. Но хотя бы стало ясно, что в отличие от ее маленькой племянницы, мальчик смог все-таки ускользнуть из загребущих рук Гето Сугуру. – Хайбара-сан? С вами все хорошо? – спросил один из ближайших коллег. – Да, все хорошо, Токугава-сан. – ответила она тому, хотя ее рука с ощутимой дрожью сжимала ручку кейса, с которым она не разлучалась последние восемь лет. Там лежало оружие, которое когда-то принадлежало ее брату. Проклятое оружие. Которое никогда бы ее не спасло от особорангового проклятия, что казалось до сих пор прожигало её спину фантомным взглядом. Как бы предупреждая не делать лишних движений. – Прошло пять дней с момента происшествия в токийском метро, случившегося тридцать первого октября на линии Фукутосин, между станциями Сибуя и Мэйдзи-Дзингумаэ… Ксо. Как же иронично, что именно сейчас диктор решил заговорить об этом из ближайшей радиоколонки. Стоит ли ей написать Нанами-сану? Как жаль, что ее телефон именно сейчас на зарядке в общей комнате. И не попросишь же коллегу через рацию, чтобы ей телефон принесли. Не положено так делать. А привлекать внимание к ситуации немагами нельзя. А им еще и не объяснишь серьёзность всей ситуации. Да уж. Ее обложили со всех сторон.

***

Сегодня был истинно пасмурный день. Всего на секунду казалось, что небо опустилось, как можно ниже, чтобы рассеять по миру свою серость. Радовало, что это все еще был светлый день, чьи мягкие тени будто туман накрывали окружающую среду не заостряя внимания на четких линиях и тенях. Мои таби тихой поступью ступали по энгаве дома, следуя шагу старшей служанки по фамилии Миямура. "Никаких Миямура-сан, Одзё-сама. Вы многим выше меня по статусу." Ну вот и думай, куда же ее жизнь в этот раз занесла. Точно ли я была в плену, как думала? Вскоре мы приблизились к спуску, где верная своему делу женщина помогла мне аккуратно сойти, надевая гэта. Ее рука будучи в мелких морщинах с великой силой удерживала меня в своей хватке, чтобы я не споткнулась. Даже тут заморочились, чтобы я истинно была одета полностью в традиционном стиле с ног до головы. Хотя казалось бы, зачем? Двадцать первый век на дворе. А меня наряжают в обычный день, как куклу. Только макияж мне никто не наносил в попытках скрыть ту бледность, что до сих пор не сошла с лица. Даже после нескольких горячих ванн. Меня повели по мелким дорожкам из камня, что явно вели куда-то в сад. Скорее всего, тот самый господин этого места, возжелал нашей встречи где-то в более изысканной обстановке. Огромное тебе спасибо, что решил больную поднять на ноги. Может у меня и было жгучее желание принять ванну, но я там отдыхала, а не вышагивала по чьему-то огромному имению. Но если господином сия места был лис, то можно ли это было считать пыткой? Или был расчет на то, что я наберусь достаточно сил за то немногое время, что проведу в ванных комнатах? Но это лишь в том случае, если было сразу уведомлено о моем пробуждении. Вопрос лишь в том, как бы это было осуществлено. Но не в этом суть. Тогда уж почему такое уважительное отношение к пленнику? Чертовщина какая-то. Обманка? Пространство сада истинно было чудесным в своей красоте. Невысокие сосны показали себя вскоре после того, как был проделан путь вглубь всего убранства. Аккуратные, округлые кусты сформированные чьими-то умелыми руками провожали меня бесследным шагом вдоль тропинки из больших колец неровных камней. Шагала я более чем уверенно по ним, не отступая от своей сопроводительницы, что более ловко переступала в своих гэта. Каменные фонари раз из раза попадались на тропинках, поднимаясь из зелени будучи окропленными по всей форме мхом и потемневшими от времени основаниями. Ни одной лишней детали в саду. Ни одной лишней веточки, что торчала бы в не ту сторону. Все было прекрасно в своем буйстве природы. Небольшой такой дикий уголок природы последовал далее, где у одной из тропинок остановилась Миямура-сан. – Далее вы сами, Одзё-сама. Следуя этой тропинке вы встретитесь с достопочтенным господином, – не менее элегантно ответила, на мой невысказанный вопрос, женщина в возрасте. Ну теперь хоть ясно, что это все-таки господин так желает встречи. Хоть что-то подтвердилось. Далее я спокойным шагом свернула с основной тропинки, следуя указаниям слуги. Тишина здесь стояла странная, несмотря на то, что мои гэта стучали по камням своей деревянной подошвой, а ветер подхватывал ветви деревьев заставляя их играть свою симфонию. Резко стало ясно. Тишина давила где-то изнутри, заставляя напрягаться от всего. Под ногами глухо начали отзываться каменные плиты дорожки, влажные от сырости этой дикой части леса. И как будто назло ветер только гулче зашумел в ушах, сметая уложенные волосы у лица. В глаза после этого кинулось яркое пятно. Взгляд выхватил среди всего пейзажа красные листья клёна. Он стоял чуть поодаль, на изгибе дорожки, как случайный акцент в тщательно продуманной композиции, что явно никогда не задумывалась быть такой. Листья его были и правда густо-красными, тёмными, словно напитанными вином лучшей выдержки. Некоторые из них уже опустились на землю и лежали на камнях, прилипшие к влаге. Под ногами было видно их тонкие прожилки, проступающие, как линии на ладонях людей. Каждый порыв ветра срывал ещё один лист с дерева и тот медленно кружился, прежде чем коснуться земли или воды. Именно что воды пруда, который с одной из сторон обходила дорожка. По которой, на секундочку, я шла весь этот путь, после расставания с Миямурой. Вода лежала тёмной гладью, тяжёлой и глубокой на вид. В ней медленно скользили крупные карпы – белые, золотистые, с красными пятнами на спинах. Одними словами: на любой вкус, цвет и породу. Их движения были ленивыми, можно сказать, что почти медитативными. Иногда кто-нибудь из них поднимался ближе к поверхности, и тогда по воде расходились мягкие круги, ломая отражение неба и реальности, что находила свое утешение в кристальной глади воды. Через пруд изгибался мост. Красный, лакированный, изогнутый дугой – второе яркое пятно среди приглушённой зелени и серых тонов этого дня. В ноябрьском свете его цвет казался темнее, глубже, почти густым, подобно клену, что нашел себе место недалеко от него. И на середине моста стояла фигура. Очень знакомая фигура. Не узнать его было просто не невозможно. Монашеская ряса лиса была для меня отчетливым знаком не приближаться к стоящему. Я нашла себе место на тропинке возле пруда. Не так далеко от небольшого моста. И достаточно близко к человеку с которым у меня не было желания от слова со всем разговаривать. Была бы возможность, развернулась бы и ушла. Фигура мужчины на мосту не подала никакого явного знака или хоть вида, что заметил мое появление. Будто она и не приходила вовсе. О, ей бы этого очень хотелось. Лис стоял к ней спиной, так и не шевельнувшись. Между нами затянулась долгая пауза, которую никто не хотел тревожить. И казалось это даже радовало меня изнутри. Пруд как никогда оказался самой интересной деталью сего дня. – Рад что ты пришла в себя. Теперь мы сможем спокойно поговорить. – все же произнес мужчина так и не повернув голову в мою сторону. Голос его был негромким и можна сказать мягким с лёгкой иронией на кончике языка. Впервые мне удалось с ясностью, не через шум Шибуи, услышать его тяжесть слов и осознать, что вот настал тот момент, который хотелось бы оттянуть. Была бы возможность я бы не стояла у чертового пруда втыкая в гладь его темноты и пытаясь выловить взглядом карпов на дне. Между нами затянулась тягучая как патока пауза, которую я даже не смела нарушить. Да и не хотелось мне особо говорить с этим кровожадным лисом, выдающим себя за святого, а точнее за монаха. Но я как бы кивнула в пустоту, не произнося ни слова, ведя себя достаточно вежливо. И фиг с ним, что он в итоге не видел моего жеста головой. Не моя вина, что он даже так и не повернулся в сторону человека с которым, как бы начал диалог. То есть в мою сторону. Чем-то это даже напомнило те самые фильмы, где дядя-мафиозник вел замысловатый, но философский диалог с подчинённым и смотря куда-то в даль. Знаете так пафосно, чтобы потом в этой же сцене надавать люлей своему слуге за ту "ошибку", которую он совершил. Но не в этом то и дело, а в том, какую в итоге это вызывает у меня ассоциацию на данный момент. Вот стоит этот лис весь такой пафосный, готовый к тому чтобы вести те самые замысловатые диалоги и смотреть куда-то там. В моем случае я могла лишь дожидаться его следующих слов, так как ответить мне было нечего. Да и что собственно говорить? Как я тоже рада наконец-то поговорить с ним? О нет. Я бы лучше и не просыпалась вовсе. – Признаться, я произвел не лучшее первое впечатление, но всегда можно исправиться, не так ли, Юкико-чан? – наконец-то заговорил мужчина и заметно развернулся, чем привлёк мое внимание к себе. – Или мне стоит называть тебя, Амэ? Я знала, что у меня за секунду перекосило все лицо, а ранее сдерживаемая злость начала наворачивать обороты. Казалось бы откуда ей браться, если уже все было обдумано несколько раз и я была готова к тому, что придеться себя сдерживать. Но вот. Эта паскуда местного разлива вывела меня из себя всего одной фразой. Хотя где он был неправ? Не я ли все эти месяцы предпочитала, чтобы ко мне обращались правильно? Но так неформально и сразу по имени? Я ему кто, чтобы он так со мной разговаривал? Близкий друг что-ли? И дело вовсе не в том, что он не знает моей истинной фамилии. Ему более чем известно, кто такая Фуко Юкико. Но даже так, он обратился ко мне используя ее имя. Господин вы явно ахринели. Хотя кто в итоге в плену? Правильно. Я. И мне помалкивать в дудочку. – Говорят, что первая полученная информация влияет на восприятие сильнее всего. Так устроена память. Исправлять её сложнее, чем производить впечатление сразу. Я бы посмотрела на ваши попытки исправить сделанное. – на своих последних словах я выразительно подняла подбородок, чтобы прямо взглянуть в лицо своему похитителю. Так и познакомились темные воды наших очей в своем молчаливом бое. Я стояла достаточно далеко, чтобы разглядеть цвет глаз стоящего на мосту лиса. Но в тенях красного клена и по серому призрачного дня, они был темны, как и дно озера. Как и глаза Юкико, которыми я глядела в его сторону. – Верно, память – это действительно сложная штука. Она не только сохраняет то, что мы пережили, но и преобразовывает воспоминания, делая их субъективными. Это можно сравнить с линзой, которая меняет то, что мы видим. Мужчина чуть заметнее усмехнулся и скосив взгляд отвернулся. И вот думай теперь чего он спокойно не может глядеть на собеседника. Не нравиться на меня смотреть что-ли? Ну и не смотри, дядя-мафиози. У меня тут пруд намного интереснее тебя будет. Он какие карпы красивые и упитанные. Просто на загляденье, прелестная рыбешка. Интересно чем их кормят. Из воды показался чистейшего цвета, белый карп кои, а точнее платиновый огон. Однотонный с металлическим блеском и без единого пятнышка на чешуе. Странно, что я его заметила только сейчас, ведь таких карпов очень хорошо видно в темных водоёмах. Возможно из-за обилия других его сородичей он слился на фоне общей пятнистости ярких цветов. Дивные создания, что украшают половину прудов в чужих садах. Нежный считай мелодичный баритон вернул мои мысли к мужчине, но взгляда я так и не оторвалаот рыб. – Представь: человек видит в небе пылающий свет и думает, что это звезда. Он помнит её красивой и чистой... до тех пор пока не узнаёт – это падающий самолёт с горящими людьми внутри. А вот из тёмной воды едва различимо появился силуэт Карасугой — карпа кои, ценимого за свой насыщенный, глубокий чёрный, почти вороной окрас. Вот он черный инь для белого янь. Пауза. Светлый карп скрылся в темных водах напоследок плеснув водой. – Что тогда происходит с воспоминанием? С первым мнением? Оно ломается под правдой. Или просто изначально было ошибочным? – говорил мужчина ровно, поти размеренно, – Я не жду твоего понимания, но предлагаю тебе переосмыслить то, во что ты уже поверила. Я достаточно громко хмыкнула в голос, чтобы перебить говорящего, но не смотря на это, мерзкий лис продолжил все также спокойно говорить без капли новой интонации гнева или раздражения. Будто сам Будда говоривший с неразумным ребенком. – Потому что первое впечатление часто оказывается обманчивым маслом на грязной воде реальности. О! Да ну? – И как бы мне ни претили ваши слова, они все же верны. Ведь с психологической точки зрения первое мнение формируется быстро и опирается не на глубокий анализ, а на эвристики и ограниченную информацию. Но мне было достаточно того, что я увидела. Стоило мне сомкнуть веки, как память вновь возвращала меня к тому проклятому дню, который я переживала снова и снова с того самого момента, как очнулась. И как назло перед глазами застывала одна и та же душераздирающая картинка – бездыханное тело совсем юного мальчика. А после всплывали и другие воспоминания. Страх в темных омутах серых глаз принадлежащих Юте. Крик этого надломленного мальчика, что драл своими когтями мою грудь изнутри. И куча эмоций от пережитого, фантомная боль в костях, тянущее ощущение от когда-то изодранных рук. Много чего преследовало меня после пробуждения. Но кто же знал, что все будет приносить боль и жгучую ненависть к виновнику. Чужая монашеская ряса зашуршала подгоняемая ветром, вслед за сладкой музыкой природы. Взгляд сам по себе впился в обернувшегося мужчину. Он глядел на нее так, будто знал наверняка о чем она только, что думала и понимал ее. На эту скорую мысль хотелось лишь скривиться в негодовании. Ведь в мужчине стоящем на ярко красном мостике не было ни грамма раскаянья. Пустота и некое негодование. Может быть даже раздражение. – Могу понять причину, по которой ты так меня невзлюбила, – произнёс он сухо. – Не спорю: я виноват в том, почему это произошло. А вину за случившееся вы, дяденька, взять не хотите? Судя по моему выражению лица, ему не понравилась ни одна из предполагаемых мыслей, отразившихся в моей мимике. Потому что я была искренне недовольна каждым его словом. Даже в некой иронии закатила глаза. Между нами вновь затянулась пауза, словно у него было расписание на них, чтобы послушать плескание рыб у водоема. – Но не думаю, что мы здесь для того, чтобы обсуждать минувшее. Ведь прошлое не изменить, не так ли, Юкико-чан? Его можно анализировать, вспоминать и переоценивать. Или даже использовать, как ступеньку для чего-то большего. – слова мужчины словно мед на уши, легки на подьем и так прекрасны в своих изреканиях, будто сам просветленный вещает свои благие намеренья народу. Да вот только руки у святого все в крови невинных. – Так пусть тогда прошлое останется там, где ему стоит быть, а настоящее найдет место между нами. – на последних словах мужчина развел руки в стороны, как будто провозглашал истину. Из воды игриво сверкнул своим хвостом черный, как воды карп. След за ним явил себя и светлый янь. Он медленно подплыл к тени моста, размывая едва различимый силуэт мужчины. Я даже как-то тяжело вздохнула вновь возвращая свои глаза к стоящему. Стоящий же неторопливо вернул свои руки в рукава и зажмурил по-лисьи глаза, выжидающе смотря на меня. А мне лишь и оставалось, что смотреть из под дуг своих бровей на святошу кровавого. – Судя по вашим словам вы ожидаете, что и будущее даст такие надежды. Как будто заговорив о настоящем, вы непременно думаете, я возьму участие и в будущем. Захотелось чуть-ли не кошкой зашипеть на мужчину, но я пыталась сдерживать свои порывы. Я не знала еще всех пределов своих возможностей. Неизвестно так же было, насколько сумасшедшим был незнакомец перед глазами. Сколько у него силы и как долго мне удавалось бы противостоять ему? Был ли склонен мерзкий лис к насилию, когда что-то не соответствовало его планам, мыслям и предпочтениям? Откуда мне было знать, если мне удалось узреть лишь его действия против обычных людей? Он был неизведанной территорией, которой я пока могла лишь завуалированно дерзить. – Ожидание? – переспросил темноволосый, – О нет, я не жду этого. Он слегка наклонился над деревяными поручнями ограды на мосту, улыбка его была так довольна, что хотелось кривиться и только кривиться. Вздрагивать чуть-ли не всей естеством от неприкрытого недовольства. Но я позволила себе лишь нахмурить брови сильнее от его мягкого тона ликования. – Я вижу, что так будет. А это уже совсем другое дело. Ни одного лишнего звука, кроме игривого плескания черного карпа над водоймой. Губы непроизвольно поджались мною. – Видеть в своем будущее вы можете многое, но кто сказал, что оно будет таким, каким вы узрели его? Мужчина вопрошающе приподнял брови тонкими дугами. – Но как человек своих принципов я уж точно не хочу к нему иметь хоть какого-то отношения. Разочарование так и было написано на лице стоящего, но было оно, как у учителя, что услышал неправильный ответ ученика. Это была и некая задумчивость, в которой он оценивал очередной ответ неразумного ребенка. Негодование так и плескалось где-то в нутрощах моих, наполненное той же ненавистью к темноволосому. – Не хочешь быть частью моей судьбы или судьбы в принципе? – вопрос явно был задан на скорую и не обдуман. Ни мною, ни лисом. Мужчина чуть нахмурился и добавил, уже явно подбирая иные слова: – В любом случае, не будем думать о будущем. Времена меняються быстрее нашего настроения. Он что только что сам себе противоречил? Мой недоумевающий взгляд, наполненный еще неким удивлением, впился в фигуру стоящего. Он явно его заметил, но помахал рукой, как бы говоря, что они закрыли эту тему и не стоит на нее обращать внимания. Это явно никак не помогло ситуации. И мне даже самой не хотелось идти на поводу чужих приказов. – Будущему всегда было свойственно меняться в угоду тому, как выберет человек, который им владеет. Наша судьба строится лишь от того, что мы выберем или сделаем. – взгляд лиса явно был недовольный моими словами, но он лишь пожал плечами, – Хотя оно может меняться ещё и под гнётом окружающих факторов на которые мы не можем влиять. Теперь и на меня взглянули с неким оценивающим взглядом, ведь я тоже начала сама себе противоречить. Даже раздосадованно вздохнула, как бы говоря, что мой плен это уже тот самый "фактор" на который у меня не было никакого влияния. – Кстати, вы до сих пор так и не предствились. Пауза. Недоумение на чужом лице. И подскочившие брови с глазами, что округлились от искреннего удивления. Впрочем мерзкий лис быстро взял себя в руки и склонил голову чуть в бок, рассматривая меня внимательно и чуть ли не насмешливо переспрашивая: – Не представился? Какое хамство с моей стороны. Темноволосый чуть ухмыльнулся с некой ноткой лукавства. – Гето Сугуру. Приятно познакомиться, Амэ-чан. – Смотря для кого это приятное знакомство... – мне едва удалось сдержать усмешку от того, что я собиралась вытворить, — Сугуру-сан. Формальность дело такое, когда человек тебе неприятен. В детстве будучи переведенной иностранкой, мне пришлось долго недоумевать, почему все обращались ко мне по фамилии. Ведь было искренне привычно использование имени. Ка-чан долго объясняла, что тут принято обращать по фамилии к едва знакомым людям, коллегам, тем кто старше, а также к тем, кто выше в том или ином иерархичном понимании. Одними словами обращения по фамилии – это вежливая форма, показывающая уважение к личности и социальному статусу собеседника. Именем же вас могут называть те кто состоит в вашей семье или является близким человеком. Так что. Я только что оскорбила человека перед собой. Ведь только что я проявила крайнюю степень неуважения и даже некоторого высокомерия, хоть использовала суффикс "-сан" Гето Сугуру замер на некоторое время. Эмоции сменяли друг друга не успевая отобразиться на мимике лица, но ясно было одно. Чуть ли не детское удивление. Он очень медленно приподнял одну из своих бровей, уголки его губ дрогнули и не понять от чего именно. От злости или забавы, что вытворило дитя перед глазами. – Сугуру-сан…? – повторил он тихо, будто пробуя обращение на вкус. – Очаровательно. Даже стало как-то жаль, что реакция на имя была лишь такой, но это дало мне возможность понять, что у меня немногим больше развязаны руки, чем я могла предположить. Я проследила за чужими движениями и наклоном головы к плечу, как волосы черными ручейками стекают по монашеским одеяниям. Вот что меня удивило, так это эмоция промелькнувшая на чужом лице. Вот уж на что, а на мимику лица Гето был не скуп. Все же проявлял ее в большем количестве, чем ожидалось. Раздавшийся голос в порывах ветра, на диво был мягким, но сквозь нее чуть-ли не звучала ироничная насмешка с сарказмом. Но было сквозившее удовольствие к моему недоумению – Ну раз мы начали так фамильярно, то я позволю тебе продолжать так обращаться ко мне. Что? Позволит? Ха! Смешно! Как будто мне нужно чужое дозволение! – Фамильярничать первой начала вовсе не я, Сугуру-сан. – чуть ли не прошипела я его имя, – Вы сами допустили это с самого начала, обращаясь ко мне по имени, я лишь продолжила начатое. Всего на секунду в чужих глазах промелькнуло холодное предупреждение, которое не принесло никакого эффекта, кроме моего более уверенного взгляда в ответ. Но это пропало так же быстро, как и сменилось на лёгкой лисьей улыбкой. – Логично, – согласился он со спокойной небрежностью. — Но я всё же старше, значит… мне позволительно больше, не так ли? Пока говорил, его взгляд изучал мое лицо. – Туше. Я, фыркнув, подняла руки в явном знаке поражения в этом маленьком споре о формальности. Вот где он был правее так это в том, что в отличие от меня был старше. А еще опытнее, сильнее и хрен еще знает в чем он превосходил меня. – Рад, что мы в итоге пришли к соглашению, – начал говорить он с одобрением, – Но знаешь, все-же невежливо с твоей стороны не представиться в ответ. – Вам уже прекрасно известно все. – Допустим, я знаю, что к тебе обращаются, как к Фуко Юкико. Но это имя принадлежит телу, а не твоему выбору, не так ли? Ух ты, какая разумная зверушка мне попалась. Но некое уважение все же проскользнуло к этому взрослому. Хоть до кого-то дошло, что я не Юкико. Я признательно кивнула мужчине. Кстати это мне напомнило об одном мужчине с которым я уже давно так не общалась. Белый карп мелькнул на поверхности пруда. – Меня зовут Амэ, – как только я была готова произнести полную формулировку, что включала в себя фамилию, пришлось намеренно остановить себя, – Просто Амэ. На мой ответ мужчина глубокомысленно замычал, явно принимая мой выбор, но его прищуренные глаза все же выражали ожидание.

***

Гето Сугуру не доверять.

Гето Сугуру не верить.

Гето Сугуру не слушать.

***

Если бы кто-то спросил Юту он бы точно не сказал, как до этого дошло. Он просто помнит, что существовал все это время в какой-то дымке. Все заволокло перед глазами целью уйти и найти убежище, как просила того Амэ. Она умоляла, чтобы он уехал из Токио и он последовал ее последним желаниям. Он отправился в свой родной город. Сендай. Префектура Мияги. Тот город в котором он родился и жил большую часть своей осмысленной жизни, что помнил. Здесь же он подружился с Рикой-чан. Здесь же она и умерла, а после стала монстром. Проклятием. Этот же город он покинул, чтобы начать свою новую жизнь с чистого листа учась в токийской старшей школе. Этот же город он покинул, чтобы найти в итоге такого друга, как Амэ. А после ее исчезновения он вернулся сюда. Юта даже не знал, ненавидеть ли ему свой родной город? Стоит ли винить именно его? Разве вся вина не на Юте? – Ну так что, дурак, тяни сюда свои деньги! Ты меня вообще слышишь, чувак? – грохотал чей-то голос в ушах Оккоцу. Он если честно случайно столкнулся с этой компанией хулиганов. И ему сейчас было так все равно на всю эту ситуацию. Главное же не подавать никаких сигналов Рике? Тогда же она их не покалечит? Его схватили за воротник и сильнее вдавили в стенку переулка в который успели затянуть. Где-то в затылке у Юты отдало отчетливой болью, но такой глухой в своих муках, что он даже не обратил на это внимания. Где-то на подкорке ощущений Рика заинтересовано повела носом, как ищейка. Разве у нее был нос? Тогда это неудачное сравнение не так-ли? – Эй! Что вы делаете? – кажется это был новый голос среди этой компании. – Прекратите сейчас же! – Оп-па! Смотри кто это нарисовался! Герой! – компания разом заулюлюкала в торжестве. – Это разве не форма западной школы? У меня там сеструха учится. – заговорил кто-то из них. Тот что держал Юту за воротник отодвинулся заговорив: – А разве твоя младшенькая не в средней учится? Это что к нам совсем маленький мальчишка пришел геройствовать? – Пацан, шел бы ты тем местом, откуда пришел! Не мешай взрослым дядям разбираться со взрослыми делами! Дальше Юта не помнит, что произошло. Лишь крики-крики-крики-крики. Оккоцу хотел неимоверно спать. Сколько он уже не спал? Он не помнит. Возможно он дремал в поезде? В какой-то момент перед Ютой мелькнуло яркое пятно. Такое розовое с золотым, а в следующее мгновение у него перед глазами потекло. Весь контроль сдерживаемый им пал в одну секунду. Темнота наконец-то приветствовала его в своих объятиях. – Эй! С тобой все в порядке, мужик!?

***

Итадори успел в последнюю секунду подхватить парня, что начал качаться со стороны в сторону. Он был странным. Это Юджи понял еще в тот момент, когда брошенный им главарь пролетел мимо парня, а тот даже не шевельнулся, чтобы отпрянуть. Так же обычно реагировали люди, когда мимо них, что-то внезапно пролетало. А этому хоть бы хны было. Он все время простоял прижимаясь к стене и не реагируя ни на что. Может его настолько сильно башкой приложили? Это было сейчас не так важно. Юджи аккуратно опустился со своей новой ношей на руках. Не менее бережно он попытался сместить худого и долговязого парня, так чтобы удобнее перехватить. Делая все эти манипуляции он резко замер почувствовав, что-то странное. Слишком странное. Такое давящее. Прижимающее его к земле с такой силой, что у него начал проступать пот у виска из-за круговорота эмоций, что начали пробегать по всему телу. Какое напряжение! Почему он так...? Напуган? Это что-то странное по ощущениям. Смерть? Он боится умереть? Почему? За его спиной послышалось громогласное рычание и повернув голову Юджи встретился с чудовищем лицом к лицу. Чудовище, чью огромную лапищу сдерживала куча ниток, обвивающихся вокруг всего естества этого существа. Они уходили во все стороны, но больше всего куда-то вниз. В тень. Чью тень? Его? Нет. Нити заскрипели будто лески под напряжением и в следующее мгновение сероватое чудище исчезло в тени парня, которого Юджи спас. – Какого черта? Он что...только что встретил самое настоящее чудовище? Монстра? Пришельца? Демона? Покемона...?

***

Свое первое проклятие Итадори Юджи встретил в возрасте 13 лет, когда он находился на волоске от смерти, если бы не шелковые нити сдерживающие Королеву Проклятий.