любовь

Фурина кладет два пальца в рот, предварительно сняв тесную бархатную перчатку. Вода горькая и жжет язык, приходится сплюнуть. — Всё хорошо? Фурина поднимает голову, шляпка не удержавшись из-под невидимок съезжает чуть набок, от света софитов жарко и на висках закручиваются взмокшие прядки. Нёвиллет ставит перед собой железно клацнувшую наконечником о пол трость в каком-то властно защитном жесте, и Фурина несдержанно хихикает. — Конечно. Нёвиллет даже почти вздыхает, весь его эмоциональный спектр в отношении его богини это или усталые вздохи, или измученные, на большее его усреднённое человеческим понимание не способно. — Я интересуюсь, потому что обычно госпожа не пробует растворенные в воду трупы на вкус. — Ой-й, — она снова хихикает, уже хотя бы попытавшись закрыть рот, но все одно не выходит, и оно вырывается наружу, она бы прямо здесь расхохоталась, — прошу меня извинить, это был неконтролируемый прилив любопытства. — Отныне воздержитесь от подобного поведения, будьте любезны. — Непременно, — она понимающе кивает, продолжая завороженно улыбаться бледным от пудры ртом. Щелкает затвор камеры, задерживающий мгновение совершенного преступления в обездвиженной картинке, и Фурина отчего-то чувствует, как плечи осыпает мурашками, будто от страха, когда на крутом повороте заносит аквабус. — Я поделюсь с вами всеми материалами дела, как только они будут готовы, вам не стоит здесь находиться, — терпеливо продолжает Нёвиллет, — что-нибудь ещё может случиться. — Клоринда всегда при мне, ничего не случится. — Госпожа Фурина, я настаиваю. Она фыркает, выпрямляясь с колен, отряхивает волнистую полу фрака и коротко кивает на прощание, собираясь окончательно удалиться из театра Эпиклёз до завершения, как минимум, сбора улик — как-никак это место преступления. Клоринда скользит за ней неуловимой чуткой тенью — Фурина обожает ее за это, такую тихую и вездесущую, что иногда оборачиваясь до колик в животе пугаешься ее неощутимой близости. — Госпожа Фурина, это был опрометчивый поступок, скажите мне, если вам вдруг станет плохо. — Ещё одно слово наперекор и мне точно станет плохо. Клоринда молчаливо сносит упрёк, а Фурина довольно задирает тонкий нос. Они уходят за кулисы, Клоринда отдергивает тяжёлую бархатную штору, обнажая леса. Жандармы строятся по стенкам коридоров, словно бы собрались подпирать низкие потолки головными уборами, Фурина задумчиво насвистывает, проходя в эти человеческие коридоры глядя только на прямоугольные носки собственных туфель. — Что ты об этом думаешь? — Фурина складывает руки под грудью, аквабус мчится так, что ветер любовно приносит поцелуйную прохладу водных рельс. Клоринда чуть хмурит тонкие острые брови, пытаясь ухватить суть — они молчали подруга с подругой с тех пор, как пришлось покинуть судью с места преступления. — Ничего, госпожа. — Хмпф, я про убийство этого работника сцены или кем он там был, — Фурина щипает себя парой пальцев за кончик носа, будто пытаясь его почесать. — Или самоубийство. — Ничего, госпожа — Ну Клоринда! — Фурина всплескивает руками, но Клоринда только устало мотает головой, закидывая ногу на ногу и оставляя замок рук покоиться на колене. — Как вернёмся в дворец Мермония, я буду у судьи в кабинете, если кто спросит. — Конечно. Фурина выкладывает невидимки перед собой, вытаскивая их из волос одна за одной, в маленький стройный ряд. Свежие чернила вкусно резко пахнут — Нёвиллет больше предпочитает, чтобы она сюда не совала свой хорошенький нос, потому что после себя она оставляет преимущественно неразбираемый бумажно-чернильный хаос. Только сильно перечить ей у него не хватает духу, ни у кого не хватает. — Бывали ли подобные прецеденты в прошлом? Конечно. Я просто не помню, — голова болит. — Столько невозможно упомнить. Она хватается за первое попавшееся дело, которое отложили из-за инцидента в театре, какое-то совершенно безынтересное финансовое мошенничество. Для палаты Ординале превратить такой скучный опус в представление составит очень большого труда. — Спишь? Фурина распахивает веки, твердая ладонь опускается на квадратное плечо вздыбившегося от неуклюжей позы фрака — пишущая машинка призывно блестит прямо перед носом. — Нет, я ждала тебя, мне надо перестроить линию обвинения с учётом всех новых… Обстоятельств, — она отнимает щеку от листа со стенограммой, поверх пудры отпечатываются мелкие чернильные пятнышки. Нёвиллет аккуратно убирает прядь у нее с лица, даже слегка накрутив ее на палец. — Учитывая внимание общественности, тебе лучше не затягивать с этим делом, — Нёвиллет отпускает ее волосы, и прядь мягкой пружинкой щекотно падает на щеку. — Я слышу немного иронии в твоём голосе, — Фурина завороженно следит за его рукой, — знаешь, ведь есть народное поверье — каждый раз когда верховный судья пытается шутить, небеса разверзаются и начинают плакать от стыда. — О, кажется, уже начинает накрапывать. Фурина смеётся, прильнув к ладони в перчатке щекой, испещренной стенограммными значками. Нёвиллет ещё недолго держит ее так, чтобы отпустить под грустный вздох. — Раз ты будешь здесь, все новые документы ты получишь первой. — А ты со мной не останешься? — Хочу спуститься в архив. Вернусь за тобой, чтобы отнести в постель, когда ты уснёшь прямо на моем рабочем месте. Фурина фыркает — не было такого, она засыпала только в суде и то вина в этом была не ее, а недоучек, не умеющих захватывающе интересно вести дела. Куда-то девается перо от ручки и она лезет рукой в ящик стола, туда где они обычно лежат. У Нёвиллета всегда много вещей на замену, он любит запасаться всем подряд впрок. Принесённый секретарем кофе невероятно сильно горчит, Фурина выплёвывает его брезгливо обратно в чашку — язык начинает жечь. Она испуганно опрокидывает чашку, так и не донеся ее до стола, обливает колени и запоздало думает, как хорошо, что не на документы. У чашки хрупко отламывается ручка, а сама она раскалывается ровно пополам. Фурина находит судью, зарывшимся в документы по самое горло, с парой собеседников — теплом полыхающими светильниками. — Ты уже закончила? — спрашивает он, не поднимая взгляда от старого рапорта. Фурина качает головой, опирается бедром о край стола и постукивает пальцем по краю страницы, словно бы ее перечеркивая. — Я сделала кое-что глупое, но в свое оправдание могу сказать, что я испугалась. — И что же ты сделала? — Нёвиллет поднимает тяжёлый взгляд от документов, поверх их медленно складывает руки, сцепив меж собой пальцы. Фурина закатывает нервный смешок обратно в глубины трахеи, погружает палец между ладоней судьи в попытке их отклеить друг от друга. — Облила твою служку кофе, ты не против? — А причина на это у тебя была? — Он был горьким, как воды первозданного моря. Я извинилась, правда. Нёвиллет, набрав тяжёлого бумажного воздуха в лёгкие, берет ее ладонь в свои, Фурина кусает губы — она знает, о она знает, что ей все, что угодно сойдёт с рук, с этих рук. Это бесчувственное древнее чудовище слижет с них и кровь, и мозги, и слезы, и кусочки печени, застревающие под ногтями. — Я думаю, ты уже устала. Не хочу тебя упрекать в нервном, но без тебя никакого суда не будет, а с уставшей тобой от суда никакого толку. — Умеешь ты уговаривать, — Фурина шутливо грозит ему пальцем. — И даже нести меня не пришлось. — Какое счастье, — Нёвиллет отстегивает брошь под горлом, удерживающую кружево воротника-жабо. Фурина любопытно глядит зрачками-каплями, перехватывает брошь из пальцев. — Она всегда мутнеет, когда я беру ее в руки. — Может, она чувствует, что ты думаешь. — Я думаю, как это дорого — заставлять тебя плакать, мне всегда совестно от этой мысли. — Значит, она мутнеет от твоего стыда? Фурина загадочно молчит, очаровательно зажмурившись вместо ответа, Нёвиллет тихонько усмехается, пряча руки за спиной — Фурина зеркалит жест, хотя не привычна к нему в отличии от судьи. Они оставляют архив позади, Нёвиллет кивает кому-то, что ещё вернётся, отчего Фурина обидчиво надувает щеки и выпархивает из царства скуки и пыли первой. Гранитные коридоры, одноцветные для ночи витражи и ковровые дорожки наконец заканчиваются, и Фурина окольцовывает Нёвиллета за шею, приходится даже встать на носки, чтобы доставать — под мантией ее ждёт твердое и пористое, как коралл, тело, оно ощущается теплым и мягким по-человечески очень редко, да и ей больше по нраву его необъятная драконья форма, нежели эта. Такой Нёвиллет может заполнять собой целые этажи, и здания бы трещали по каменным швам, рассыпаясь в гранитную крошку. Он оставляет ее как есть, припечатывая холодным поцелуем куда-то под лопатку, резко натягивающую кожу от прикосновения. Фурина недолюбленно обхватывает себя за плечи накрест руками. — Я сейчас же вернусь, не обижайся. Фурина поджимает босые мраморно-белые ноги, сливающиеся цветом с каменным шаром под ней. Если Фонтейн превратится в зацикленный вечный водоворот, то ей остаётся стать его бессменной статуей. Окунать в водную гладь зареванное обветренное лицо, надеясь вернуть утерянное, разглядеть в глубине хоть одну знакомую тень, но в таком будущем ей даже этого не дано — вода будет горькая, а от ее вечных слез станет солёной и едкой. Видение размывается, и Фурина вслепую жадно припадает к родной уже сладко-амбровой шее, под пальцами струится шелк его тонких волос, Нёвиллет вздыхает — устало. Он, целиком обнаженный, распадается на составные, и Фурина, едва прикрытая тканью ночной сорочки, восторженно замирает под ним, принимая весь его чудовищный вес своим маленьким телом. — Я люблю, люблю, — она целует куда придется. — Так люблю. — Я знаю. Фурина смеётся, прижимаясь носом к его щеке, неощутимо прикусывая за линию челюсти, чувствует, как протекают под ней нечеловеческие части его тела, и он заворачивает ее внутрь себя, обвиваясь вокруг горячим и волглым. — Ну как ты со мной разговариваешь, я же твоя богиня. — Я твой дракон, почему мне стоит разговаривать с тобой по-другому. — Мой! — весело выпаливает она, сверкнув разными глазами из-под полуприкрытых век, прижимает руки к тому, что вытянулось из шеи и утолщилось. — Дурочка, — констатирует Нёвиллет, и Фурина согласно хихикает, поднимая колени выше и упираясь ими в его скользкое драконье туловище. Скажи так кто-нибудь другой, от него бы и мокрого места не осталось, и это в регионе гидро. Нёвиллету можно, Нёвиллет всё. Фурина сворачивается внутри, согретая и обласканная со всех сторон — тяжёлый металл колется за реберной клеткой, больно оттягивая желудок, но она просто не может удержаться, когда касается его вещей. Она выпутывается из простыни под утро, когда небо только наливается холодным светом у линии горизонта и потрескивает над самым городом лёгкими молниями, бьющими точно в молниеотводы. Фурина рассматривает едва колышущийся тюль полога, вытаскивает отдавленную руку из-под спины обратившегося Нёвиллета, видимо, перевернувшегося во сне прямо на нее, и разминает запястье, чувствуя горячее покалывание в пальцах. Голова больше не болит, Фурина садится, продолжая реанимировать руку. Вещи Нёвиллета аккуратно сложены рядом, он тревожно тяжело дышит, дрожат белые ресницы, но он не просыпается. Фурина сворачивается вокруг его головы, невесомо касается пальцами волос надо лбом — Нёвиллет хмурится, как от боли. Фурина ловит у виска слезу, прорезавшуюся сквозь веки. — Не плачь, затопишь урожаи. Нёвиллет сонно вздыхает со смешком, повернув голову так, что оказывается с богиней нос к носу. Фурина, довольно хихикнув, целует его в закрытые глаза, ресницы щекочут губы.

***

Навию пытаются растворить и этот факт пришивают к делу, он укладывается, как должное, до самого приговора надоедливому рыжему фатуи, своим представлением повергающему публику в трепетный ужас и восхищение — Фурина бежит промакивать Нёвиллету мелкую царапину на щеке воздушным кружевным платочком, чуть смахивая белила с кожи. — Почему приговор не сошёлся, я не понимаю, какая-то нелепость, — она кусает губы, Нёвиллет лениво отмахивается от платка, — что нам теперь делать? — Возможно, он виновен в том, о чем мы пока не знаем, но Оратрис Меканик де’Анализ Кардиналь уже знает. — Я люблю зрелища, но только когда они мне подвластны, если машина станет неисправна, это нарушит в стране всё, мы будем обречены, — последнее Фурина уже шепчет на тонкой истерической ноте, сжимая и без того скомканный платок в ладони. — Мне так страшно. — Это пустое, не стоит волноваться раньше времени, — он складывает руки на трости, черные перчатки с лёгкими, едва заметными меловыми пятнами белил с лица, — но все же госпоже стоит покинуть Эпиклез, иначе мы вызовем подозрения. Клоринда наблюдает, склонив голову к полу, складывает руки на груди, будь здесь типичный набор артистов из сценических костюмов по передвижным вешалкам, она бы слилась со стеной, оставшись совсем незаметной, как ей и полагается. Фурина задумчиво прикидывает что-то в уме и лишь кивает, прощаясь молча, снова оставляя его чуть ли не на месте преступления, что не так с этим театром в последнее время. — Госпожа Фурина, позволите сказать? — начинает Клоринда, заходя ей за спину, чтобы была на виду. — Что такое? — Фурина поправляет шляпку и кончиком мизинца мажет по губе пудрой, глядя в аккуратное круглое зеркальце, которое, захлопнувшись, напоминает часы на цепочке — волновало бы ее только время, когда над головой и без того висит дамоклов меч из часов судного дня. — Я думаю, что в случае неисправности Оратрис Меканик де’Анализ Кардиналь могут обвинить вас, — Фурина останавливается, отчего Клоринда едва не наступает ей на задники туфель и спешивается, — простите. — Напомни-ка, когда я разрешала тебе думать? — Фурина захлопывает пудреницу, вызывая лёгкое облачко пыли перед собой, но хихикает, сразу пытаясь его разогнать ладонью. — Шучу, конечно. Но есть ли в этом смысл? — Извините? — В том что меня обвинят? — Верховный судья не просто так пытается вас спрятать каждый раз, когда что-то идёт не по плану. Фурине кажется, что она хочет сказать больше, гораздо больше, но Клоринда замолкает, не то чтобы боясь сказать лишнего, просто есть вещи, которые бессмысленно говорить вслух, все и без того о них знают. Или узнают. — Хорошо, я приму это к сведению. Крошка-мелюзина радостно бухтит заученную речь гида, под которую на самом деле впору заснуть после тяжеленного спектакля, и Клоринда склоняет голову, поклевывая носом. Конечно, одно неловкое движение в сторону госпожи, и она очнётся. Фурина смахивает с уголков рта комки пудры, а скрученный в жгут платок проскальзывает в желудок.

***

— Госпожа Фурина! Ma déesse, я вас заклинаю меня дождаться! Адвокат подсудимого обмахивается папкой с делом, решительно намеренный заставить публику не запоминать его лица. Осуждённый господин Мольер за, казалось бы, скучнейшую подделку антиквариата же, видимо, только и добивался того, чтобы появиться на сцене Эпиклеза в жарком свете софитов и начать признаваться в любви архонтке региона, попутно веселя публику до истеричной икоты. — Был у меня один такой, теперь в крепости Меропид метёт полы. Думаю, вы подружитесь, — нежно улыбаясь, замечает Фурина, облокотившись о перила ее ложа — так становится видно весь зал, а не только Нёвиллета, расположившегося точно напротив. — Не разбивайте мне сердце раньше времени! — Попрошу соблюдать порядок в зале суда, — строго одергивает подсудимого Нёвиллет, удар тростью о пол оглушает. — Иначе к нынешнему вашему приговору, господин Мольер, добавится ещё один сверху. — Разве искренняя любовь преступление, месье Нёвиллет? — Фурина подпирает щеку кулаком. — В этом зале — да, — он сдержанно кивает. — Не хотите выдвинуть обвинения, месье? — елейно предлагает Фурина, упираясь ладонями в лаковый край перил и отталкиваясь тем самым назад в свое место. Так лучше видно. — Подсудимый нарушает правила суда весь процесс, и помыслы его могут быть не такие уж и искренние. — Вы настаиваете, госпожа Фурина? — На все воля судьи. Фурина выглядит жуть довольной, что одернуть ее даже совестно. Нёвиллет устало прикрывает остро подведенные серебром глаза — процесс выходит таким долгим, что впору распахивать боковые двери и выветривать зал от застоявшегося воздуха, публика превращается в чудовище — ненасытное, многорукое и многоногое, повизгивающее на любое произнесённое слово. Нёвиллет обвиняет его. Фурина удивлённо подпрыгивает на месте, хватаясь за перила, а публика благоговейно вздыхает и поднимается с мест, освобожденная до следующего (не менее абсурдного и веселого) заседания. Всё идёт своим чередом, хотелось бы, чтобы уж точно как прежде, но придется отмотать слишком далеко — Фурина даже не припомнит, насколько давно ее изнуряют до изнеможения пророческие строчки. Знать бы, сколько ещё удастся избегать за него ответственности. — Не грусти, — Фурина подтягивает ноги на сиденье аквабуса, совсем не аристократично сворачиваясь у Нёвиллета под рукой. — Он сам виноват. — Я не грущу, — Нёвиллет открывает глаза, отнимает подбородок от сложенных поверх трости ладоней, — я устал. — Я бы сказала «не уставай», но для тебя это слишком сложное дело. — Да, очень, — Нёвиллет коротко смеётся. Прохладный воздух обдает водной свежестью и пыльцой радужных роз, обычно бледные губы Фурины нежно-персиковые от маркотового вина, которое щедро разливают зрителям в антрактах, оно само на просвет всегда насыщенного цвета моркови, этого было не избежать. — Знаешь, многие мелюзины стали ненавязчиво подбивать меня начать пользоваться румянами. Фурина закатывает разномастные глаза, сдувает непослушный локон челки, но все одно приходится уложить ее пальцем ровно над темнеющим левым глазом. — Я этим тщетно занимаюсь последние лет эдак сто. — Я думаю, ты их подговариваешь. — Ты и без грима выглядишь, как приведение, а с ним и подавно, в чем они не правы? — Так это всё же ты, — Нёвиллет слегка кивает сам себе, едва заметно улыбаясь — в этой тонкой линии рта еле угадываются эмоции. — Но где доказательства, — Фурина хихикает, ощущая странное чувство, теплом поднимающееся из груди, будто вино наконец пригрело или это от невыразимой нежности, никак не понять. — Эльфан, а можно ещё раз рассказ про исследовательский институт, он меня очень убаюкивает. — Конечно, госпожа Фурина! Лишённая охраны и прочих искушённых наблюдателей, Фурина расслабленно стукается щекой о плечо Нёвиллета, позволяя себе пригреться под солнцем. Нёвиллет же отворачивается, внимательно слушая мелюзину и даже задавая вопросы про институт, будто не слышал этот гид уже несколько сотен раз. — А можно позвать тебя на свидание? — Фурина чертит кружок в подставленной на растерзание ладони Нёвиллета. Он чуть сощуривается, глядя на руку. — Не знаю, когда ты хочешь? — Вечером? — Я отъеду в крепость Меропид, не получится. Фурина тяжело вздыхает, откидываясь на спинку сидения. Примолкнувшая Эльфан складывает ручки на груди поверх пыльно-розовой формы гида и аккуратно повышает голос. — Месье Нёвиллет, вы меня извините, но так дела не делаются. — Но я правда не могу… — он беспомощно переводит взгляд с мелюзины на Фурину, она же весело икает и спускает ноги с сидения, намереваясь сесть напротив. — Не знаю, могу извиниться тарелкой пирожных в счёт следующего свидания. — Тележкой. — Договорились. Фурина остаётся на месте, подмигивает заговорщицки хихикнувшей мелюзине.

***

Свет выкрашивает бледные ноги Фурины витражными пятнами, во дворце Мермония днём всегда завораживающе красиво, будто в церкви, но для церкви это место слишком грязно. Нёвиллет терпеливо проверяет последние документы — на встречу им нужно явиться вдвоем, так что общество Фокалор неизбежно. Сейчас она себя ведёт тише обычного, и это совершенно не успокаивает — все же напуганной она бывает редко. — Я думаю о наказании, что если наказана буду на самом деле не я, а, — Фурина облизывает кончик пальца и подцепляет приклеившуюся страницу, не зафиксированная стремянка чуть отъездает от стеллажа, и Фурина нервно переминается с ноги на ногу, — а мой народ. Я не хочу, они меня веселят. — В одном только веселье дело? — Нет, конечно, нет, но это основополагающее, — Фурина кокетливо хихикает. — Клоринда думает, что кто-нибудь может обвинить меня, ведь я приложила руку к созданию оратрессы. — Ты разрешила ей думать? — риторически задаётся вопросом Нёвиллет, заставляя Фурину хохотнуть. Он вынимает лист из пишущей машинки и, оставив его покоиться рядом, наконец поднимается изо стола. — Но механизм запущен, люди уже растворяются, не хочу загадывать, мы только в середине пути, но она может оказаться также права, как и не… — Нет-нет, я не хочу, это что значит, на одной стороне весов моя голова, на другой тысяча чужих жизней, и моя голова все равно будет тяжелее? — Фурина кладет книгу удобнее на предплечье, потому что держать ее всего одной рукой трудно. — И оратресса такое допустит? — Прости меня, но в свете последних событий я не могу ответить, — он печально склоняет голову к плечу, Фурина фыркает. — Я столько лет ищу ответы на все эти вопросы, завязанные в пророчестве, но всегда оказываюсь на шаг позади, — она раздраженно топает ногой и захлопывает книгу, которая оттягивает руку вниз своим весом, — я всегда позади, всегда не успеваю, всегда вторая, почему, со мной что-то не так? Скажи-и. — Хватит, спускайся, — Нёвиллет подает ей ладонь. Фурина ступает на одну ступеньку вниз, кладет книгу на место, где стояла, и драматично обрушивается со стремянки Нёвиллету в руки, он охает, но успевает поймать. Фурина плаксиво всхлипывает, не желая выскальзывать из его неловкого объятия — после снов о растворенном народе, ей снятся обглоданные непогодой драконьи скелеты. Зачем себя обманывать новыми выдумками, ведь это ей придется остаться одной посреди молчаливого слёзного моря и никому другому. — Ты не вторая, Фокалор, что тебе бы не сказали. — Даже для тебя? — Тем более для меня. — Я заберу тебя с собой, — Фурина приникает ртом к остроконечному уху Нёвиллета. Он ежится от щекотного шёпота и отпускает её, буквально поставив на пол, перестук каблуков тонет в мякоти ковра. — Я пойду сам. Фурина никогда точно не знала, кем он был до того, как она появилась, кто он ей, да и, кажется, он сам о себе знает не больше. Но одно она знает наверняка, однажды она его сожрёт целиком, даже не отдаленно напоминающими о нем кусками, каким бы большим, опасным и древним он не был, и может тогда, тогда никакого пророчества и не станет, она ведь не будет одна. — Нет-нет, — она качает головой, — не в этот раз.