fröhliches neues jahr

      Меропе холодно.       Снег танцующими хлопьями падает на землю, выбеляя мёрзлую землю, люди прячутся по домам, оставляя улицы пустынными — в окнах горят цветные огоньки, вывески светятся неоном, красиво и ярко. Меропа представляет, как могла бы быть за одним из таких окон, сидеть в тёплой гостиной перед камином, пить молоко с клубничным сиропом, ласково поглаживая живот и слушая праздничную программу по радио, пока любимый муж потягивал рядом глинтвейн и глядел на неё с нежностью, может, смешливо предлагал имена для их ребёнка.       Слабая улыбка растягивает сухие губы, а слёзы застывают плёнкой на щеках.       Просто глупые мечты глупой сквибки, Том давно вернулся домой, к родителям, и никогда ни за что не примет ни её, ни ребёнка.       Прохожий, одетый в пушистую шубу и забавную шапку, брезгливо кривится, заметив её, и торопливо огибает, осуждающе сузив глаза на её выпирающий живот, прикрытый старой шалью. Меропа машинально защищающе обнимает его руками, отступая в Лютный Переулок в страхе, что незнакомец поднимет руку или палочку. Как бы там ни было, но это их ребёнок, их с Томом, и он должен жить, неся наследие Слизерина и её любви, пусть неправильной, больной и обречённой — но в подворотне они не умрут.       Вывеска лавки «Горбин и Бэрк» совсем не похожа на те, что она видела в Косом Переулке, но только там горит свеча, показывая, что часы работы ещё не кончились, а встретить Новый Год её владельцу не с кем.       Меропе страшно, но она собирает всё своё мужество, сглатывая слюну, чувствуя, как голод выедает желудок, и заходит внутрь, выискивая продавца. Им оказывается несколько пугающий мужчина старше неё, чем-то неуловимо напоминающий отца, и она ёжится, почти готовая сбежать, но заставляет одеревеневшие от мороза ноги идти вперёд, а окоченевшие пальцы доставать медальон из-под одежды. — Я, я бы хотела это продать.       Голос охрип, она неловко откашливается, а мужчина цепким взглядом проходится по ней, явно не заинтересованный в предложении, но всё-таки встаёт, натягивая пенсне и протягивая руку за товаром. Ей жаль отдавать последнее, что осталось от семьи, отдавать великое наследие, знак её принадлежности к роду Слизерина, но выбора нет.       То ли продавец, то ли владелец придирчиво оглядывает медальон, верча и почти утыкаясь носом, что-то неразборчиво бубня, и сердце бешено стучит в груди, где явно разрастается болезнь, целясь в лёгкие. Если ей откажут, то куда она пойдёт — Реддлы не примут её ни за какие деньги, Гонты отреклись и скорее убьют и её, и сына.       В том, что это мальчик, Меропа не сомневается — лишь надеется, что он будет таким же прекрасным, как его отец. — Ух, почти опоздал, да.       Она вздрагивает, испуганно оборачиваясь, и натыкается на мужчину лет сорока, стряхивающего с себя снег. Он вошёл бесшумно, как-то не потревожив колокольчики над дверью, и Меропе чуточку страшно. Незнакомец прилично одет, волосы его представляют собой забавный вороний хаос, но от него веет чем-то чуждым, чем-то опасным, и когда их взгляды встречаются, она отступает назад, пытаясь спрятаться в тени — его глаза цвета смерти глядят на неё так, словно они знакомы, и она знает, просто знает, что он пришёл за ней.       Чёрные одежды оттеняют бледность кожи, подчёркивая неестественность радужки и выделяя красноватый шрам на лбу, слишком странный, чтобы быть случайным.       Может, это Смерть? Может, её время настало, и тёмный жнец явился за её ничтожной душой — или душой её ребёнка?       Меропе страшно.       Незнакомец делает шаг, не разрывая зрительного контакта, и у зрачков ей чудятся пляшущие демоны, поднимающиеся из ада. Меропа готова броситься на колени и умолять сохранить сыну жизнь, позволить родиться и вырасти в мужчину, но когда у неё почти подгибаются колени, он переводит взгляд на человека за прилавком, направляясь к нему, будто она ему вовсе не интересна.       Это не так.       Но удушающий корсет паники ослабляет завязки, и Меропа поворачивается, видя, как оценщик колдует над медальоном, ничуть не смущённый ещё одним посетителем в праздничную ночь, положенную проводить в кругу семьи дома. — Красивая вещь с печальной историей, верно, мистер Бэрк?       Собственная фамилия отвлекает мистера Бэрка, он резко вскидывается, быстро оценивает состоятельность стоящего перед ним и расплывается в слащаво-учтительной гримасе. — Всё так, сэр, Вы совершенно правы. — Я хочу его.       Меропа поражена, неужели вселенная всё же решила подарить ей кусочек удачи? Или этот дар предназначен её сыну, которому, кажется, предначертано стать великим — ведь сегодня всё складывается удивительно неплохо. — Конечно, конечно, но Вы сами видите, насколько редка и ценна эта вещица, и цена будет… — Я не говорил, что хочу купить его у тебя. Он тебе не принадлежит — та мисс, что стоит позади нас, так его и не продала, значит, и цену определять ей. Верни медальон, Бэрк, или сам станешь товаром на витрине.       Наверное, странный мужчина в самом деле потустороннее существо, потому что мистер Бэрк, взглянув в его лицо, покорно кладёт медальон на прилавок и уходит куда-то в складские помещения, оставляя их вдвоём. Меропа одновременно мечтает поговорить с незнакомцем и дрожит от одной мысли — кто он, почему искал её, зачем ему украшение семьи Гонт?       Подцепив цепочку пальцами, он поворачивается, и у неё вышибает воздух из груди — он глядит ей в душу и читает там запрятываемое отсутствие желания жить. Его недовольство искрит вокруг, а его магия, пахнущая густым тёмным лесом, пугающе ластится по коже. — Полагаю, сумму ты мне не назовёшь, потому что не знаешь ценности вещи, так что предлагаю выбор — либо я заплачу тебе триста галлеонов и заберу медальон, либо ты пойдёшь со мной и получишь возможность пережить эту ночь, родить сына в спокойном тёплом месте и воспитать его, а не умереть, едва расправятся его лёгкие.       Ему известно слишком много того, что не может быть, и она с трудом давит порыв убежать, оставив медальон. Но без него у неё нет шансов, она умрёт от холода и голода на улице вместе с ребёнком, и слёзы катятся сами — она не может быть нужна ему, она ничтожество, значит, ему нужен её ребёнок, её мальчик, её крошечный Том. — Я выбираю первое.       Кажется, он удивлён, но удивление не длится долго, уступая пониманию и почему-то уважению. Он подходит, шурша мантией, и застывает в шаге, опуская глаза на круглый живот, закрываемый её тощими руками. Его лицо поразительно меняется, светлея, утрачивая жёсткость, и пугающие глаза становятся очень нежными, а ладонь, бесцеремонно опущенная на живот, почти горячей. — Ты всё же готова бороться за него. — Он мой сын.       Мужчине нравится её ответ, он солнечно улыбается, вешая ей на шею медальон, а Меропа не понимает, как могла его бояться. В нём нет ничего такого, и радужка его вовсе не застывшее убивающее проклятье, а сочная зелень в летний день. — Я хочу помочь вам обоим. Твоему сыну предначертано творить великие вещи, но будут ли они ужасными — зависит от тебя.       И она понимает — кем вырастет ребёнок без семьи, без корней, без защиты и опоры, одинокий и не знающий любви? Разве может он стать счастливым и добрым, делать мир лучше и однажды сам воспитать своего ребёнка?       Нет, и таинственный незнакомец, должно быть, ангел, посланный оберегать её сына, и в этот поворотный день, когда маленький Том Марволо Реддл увидит свет в первый раз, ангел боялся не успеть вовремя, потерять момент, прийти к её мёртвому телу и сироте, которому суждено стать монстром.       Меропа кусает губу, с ужасом осознавая, что из-за любви к мужчине едва не бросила свою кровь и плоть, едва не отправилась к предкам, оставив сына на произвол судьбы в жестоком мире, где не было бы никого, кто обнял его и любил просто за то, что он есть.       О, какая же она дура.       Слёзы заполняют горло, размывая всё вокруг, всхлипы трескают тишину лавки — но чужие руки неожиданно аккуратно обнимают, и она прижимается к совершенно незнакомому мужчине, который обращается с ней лучше, чем её семья когда-либо, чем Том под амортенцией. От этого человека веет теплом, пониманием и принятием, и она просто знает, что он не обидит её.       Когда слёзы, наконец, кончаются, Меропа неловко отстраняется, вытирая лицо рукавами, а он всё также улыбается. — Пойдём, тебе нужно поесть и согреться, совсем скоро начнутся схватки.       Меропа не спрашивает, откуда он знает подобное, и послушно вкладывает свою ладонь в его, готовясь к аппарации. — Как тебя зовут?       Он кажется немного виноватым, смущённо отводя глаза, и сжимает её ледяную ладонь обеими руками, согревая. — Извини, совсем забыл представиться, обычно люди и так знают моё имя.       Наверное, он и правда нечеловек, немёртвое далёкое существо, или, может, сам Салазар Слизерин, вернувшийся ради спасения своего наследника, которому суждено вернуть роду положенные статус и величие. — Меня зовут Гарри.

***

      Дом, в который они аппарируют, уютный и совсем не отвечающий ожиданиям — Меропа почему-то ждала готический особняк, почти замок, с тяжёлыми кованными воротами, движущимися охранными статуями, массивными деверьями и флёром льдистого безвременья.       Но они оказываются на пороге солнечного двухэтажного домика с цветочным садом, укрытым прозрачной теплицей от снега, зимними яблонями и чёрным огромным псом, счастливо виляющим хвостом — это грим, Меропа знает этот зловещий знак, и страх колет булавкой пальцы, но Гарри приседает и подставляет улыбающееся лицо под шершавый язык, и разве может такая преданная собака быть предвестником смерти?       Всё не то, чем кажется. — Это Сириус, не переживай на его счёт, он не нападёт даже если ты попытаешься меня убить.       Она растерянно кивает, потрясённая беспечностью заявления, и следует за Гарри и его собакой внутрь дома, где тепло мгновенно проникает в тело до костей, отгоняя мутные сомнения и переживания. Вокруг светло и чисто, наверняка здесь есть домовики, присматривающие за всем, и она немного рада — выполнять домашнюю работу сейчас было бы сложно, совмещать уход за младенцем и постоянные хлопоты о большом здании стало бы непосильной задачей, где пришлось бы чем-то жертвовать. — Тибериус.       С хлопком возникает домовик, почтительно кланяясь Гарри, и Меропа поражается имени — у эльфов всегда короткие, простые имена, мало похожие на человеческие и точно не такие величественные. Впрочем, рассчитывать, что дом Гарри будет обычным, глупо — с чего бы нечеловеку жить по человечьим понятиям? — Это о ней я предупреждал, вы уже всё подготовили? — Да, хозяин, комнаты для леди Меропы и ребёнка полностью готовы, Мария завершила подготовку и достаточно компетентна для принятия родов и заботы о новорождённом. — Отлично, тогда набери Меропе ванну и принеси что-то горячее поесть.       Тибериус кивает, исчезая в поклоне, а Меропа слишком устала и потрясена, чтобы сказать спасибо или задавать вопросы. Гарри всё учёл, обо всём позаботился и явно не собирается выкидывать их на улицу, не в ближайшее время, и, с одной стороны, она счастлива — ей нужно лишь воспитывать сына и не беспокоиться ни о чём кроме, но с другой — она пусть и дура, но не настолько наивна, чтобы верить в подобную щедрость, особенно от нечеловека. — Кто Вы?       Гарри поворачивается, задумчиво склоняя голову к плечу, а спустя несколько секунд молчания тяжело вздыхает, взъерошивая волосы. — Я не враг ни тебе, ни твоему ребёнку, это всё, что я могу сказать. Просто доверься мне, Меропа, и поверь, что я хочу помочь.       Доверять незнакомцу не кажется правильным, но выбора нет, и если он в самом деле не может ответить, то, возможно, он в самом деле сам Слизерин, перенёсшийся во времени и хранящий это в тайне во избежание возникновения парадоксов. Или существо С Той Стороны, молчащее ради сохранения баланса и её защиты от других сущностей — кто знает, может, однажды он приоткроет завесу своих секретов если не для неё, то для Тома.       Гарри мягко берёт её под локоть, направляя в гостиную, с огромными креслами, пушистой украшенной ёлкой, шкурой белого медведя и камином, в которой благодаря короткому пассу палочкой разгорается пламя, с игривым потрескиванием сжирающее дрова. Никаких холодных оттенков, никакой аристократичной вычурности или жуткой атрибутики, идеальный дом для того, чтобы растить здорового ребёнка, и улыбка невольно трогает губы. Ей нравится, и Гарри, заметив это, довольно улыбается и чуть выпячивает грудь от гордости, словно сам мальчишка, редко слышащий похвалу.       Взгляд цепляется за фото в рамке — сам Гарри, его уменьшая копия с задорной ухмылкой, женщина с огненными волосами, похожая на неё девочка с толстыми косичками и мальчик помладше, непохожий на на кого и одновременно неуловимо похожий на обоих.       Семья, со своими проблемами и разладами, но дружная, Меропа видит это, читает на лицах неподдельную любовь друг к другу — и задаётся вопросом, где они. Может, Гарри, с которым она познакомилась, захватил это тело силой и устранил людей с фото? — Это моя семья. Они мертвы.       Его голос пустой, и когда она оборачивается, то сожалеет о своих мыслях. Такую скорбь, такую горькую боль не изобразить, такое только прочувствовать, и у неё встаёт в горле ком. Он потерял свою семью и пытается помочь ей не потерять свою. — Спасибо.       Сморгнув печаль, Гарри понимающе улыбается, смотрит на часы и предлагает пройтись по дому по пути в ванную, где она отогреется и поест прежде, чем начнутся роды. Он твёрдо уверен, что всё случится именно сегодня, не завтра или послезавтра, хотя даже сама Меропа не ощущает наверняка, но конкретика и чёткий план придают сил и душевного спокойствия — она не одна и ей, в общем-то, не нужно ничего решать, только делать то, что скажет Гарри.       Просто и привычно — но совсем не так, как с отцом, командующим ей как вещью. Гарри в принципе не имеет ничего схожего с её семьёй, ни с кем из людей, которых она встречала, пусть их и было мало. В принципе, ничего удивительного, и она гонит прочь ненужные размышления — прошлое Гарри, как и его суть, не её дело. Сын всё узнает, когда придёт время, Меропа уверенна, это не её история, не её Гарри, он здесь ради Тома, и ответы предназначены исключительно Тому. Любопытство скребётся, но робко, тихо, придушенно, как и все порывы в жизни, и затолкать его ещё глубже не составляет труда — Гарри станет чудесным наставником, может, даже отцом, пусть никогда не станет её мужем.       Гарри рассказывает про дом, но Меропа не слушает, сосредоточившись на тёплом ощущении, окутавшим пушистым покрывалом, так приятно и незнакомо, так странно и желанно, что хочется застыть в этом мгновении и наслаждаться подольше, пока её ребёнок в безопасности в её чреве, незнающий бед и человеческой гнусности, пока холод остался позади, даже голод отступил, напуганный переменами.       Что же ждёт их впереди?