И ива с тех пор ждала.

Звезды сияли, мерцали, заставляя завороженно глядеть на них глазами, полными самого великого отчаяния, иррационально смешанного с надеждой. Тянущиеся к земле, ветви ивы накрывали мальчиков, словно пряча их от остального мира, но не от звезд — не от судьбы. Юрка закусил губу и стиснул руку Володи посильнее. «Глупо», «ребячески», «по-детскому» — в эту ночь, в самую последнюю, было плевать на всё. И Юра надеялся, что Володя тоже это осознаёт, тоже сейчас закусывает губу лишь для того, чтобы сдержать слёзы и миллионы несказанных, замолчанных фраз. Он прижался к вожатому сильнее, уткнулся носом в плечо и вдохнул его запах до боли, до растяжения лёгких. Но даже отчаяние не заглушало то искреннее, искрящееся в груди желание, которому Юрка и поддался: наклонился чуть дальше и медленно провёл кончиком носа по шее Володи, отчего тот вздрогнул и тоже сжал Юркину руку: —Юрочка… — просипел он, поджимая губы и стараясь медленно отстраниться, но Конев успел потянуть его за пальцы обратно и прикоснуться к запретному месту горячими, влажными губами. —Ну что ты делаешь, Юр? Это… Это непр… — Володя вздохнул и качнул головой, понимая, что как минимум под этой ивой это неуместно. —Прекрати, — отчаянно выплёвывает Юрка, прижимая свои губы к его плечу. Затем поднимает взгляд… Взгляд, совсем на него не похожий; взгляд, в каком блистала мольба, уязвимость, боль и нежность, переплетающиеся с раздражением и злостью. Не было понятно, как вообще могли существовать все эти эмоции вместе в Юркиных глазах. Он тут же опустил голову обратно, однако Володя замер от того, как Юра на него посмотрел. Вздохнул, сморгнув подступившую к глазам влагу, и на выдохе произнёс: —Ты… уверен? —Уверен в чём? — вспыхнул Юра, снова заглядывая вожатому в глаза. Сердце колотилось, грудь разрывалась, хотелось рыдать, кричать, кровь словно закипала в венах, а горло стиснуло. Но он лишь тихо просипел: —В том, что люблю тебя? Да. В том, что… — Юрка цокнул и прошептал ему на ухо. —Плевал я на всё. Ты понимаешь, что шанса вновь увидеться и быть друг с другом уже может и не представиться?! —Юрочка… Хорошо, — кивает Володя и поправляет очки, тыкнув пальцем себе в нос, да вот жест был бессмысленным: Юрка тут же их аккуратно снимает и обнимает друга, медленно целуя того в шею. Володя вздрагивает, на одно мгновение словно пытается отстраниться, но в итоге… Просто откидывает голову назад, чтобы Юре было удобнее. Кожа вся покрывается мурашками, сердце бешено заходится, в груди разлетаются бабочки. Он тяжело сглатывает. Руки Юрки медленно забираются под его рубашку, и Володя всхлипывает, снова желая возразить, несмотря на чертово желание, но чувствует, что его шею перестают целовать, руки на оголенном животе замирают, а затем слышит самое нежное на свете: —Володенька… Позволишь? И мир рассыпается на осколки. Прекращает существовать мокрая, яркая даже в тени и ночью трава, прекращает бить паника и холод, даже луна словно исчезает. Как Юрка смог выдавить из себя настолько ласковый тон? Никто не знал. Но Володя замирает и закрывает глаза. Тихо-тихо шепчет: «пожалуйста». И в этой просьбе было всё и ничего для обоих. Юрка медленно расстегнул первую пуговицу рубашки вожатого, как и сделал со следующей их половиной. Стук сердца заглушал все звуки вокруг, но тихое, взволнованное дыхание Володи он слышал отчётливо, потому что оно было почти его, Юры. Кожа вожатого была горячей, мягкой и самой приятной из всех. Её исследовали столь же тёплые губы (и как они не замерзали, несмотря на жар тел от всего этого? Ночи ведь всё же холодные…) и нежно гладили прохладные пальцы, создавая такое чувство от температур, что Володя дрожал и закусывал губы, не желая позволять себе вздыхать громче необходимого. Затем Юрка стянул с него рубашку и, успокаивающе коснувшись его пальцев, словно погладив, поцеловал в ключицу. Он всё еще боялся, что вожатый вновь оттолкнёт, унизит, попытается сказать, что это всё неправильно и… ужасно. Поэтому двигался медленно, ласково и, насколько это возможно было с подобными реакциями тела, терпеливо. Но Володя лишь смущённо отвернул голову, позволяя прикасаться к нему. Почувствовал, как губы Юрки скользят всё ниже. Вздрогнул куда сильнее, чем когда-либо ещё, и задохнулся, случайно издав какой-то неприличный звук, когда они прикоснулись к соску. —Ю… — хотел начать Володя, но… Не смог. Лишь прохрипел первую букву и снова замолчал, лишь бы теперь быть тише воды и ни на секунду не позволять себе вновь простонать или ахнуть. Юрка немного виновато посмотрел на него, но… Куда сильнее в его глазах мерцала страсть и беспокойство. Вожатый заметил, что тот вёл себя неимоверно аккуратно, и слабо, мягко улыбнулся. А затем губы оказались на животе, мышцы которого начали перекатываться. Юра, опустив взгляд чуть ниже, понял, что Володе нравилось всё это не меньше, чем ему самому. На щеках мальчиков алел едва видный во мраке румянец, но и не только к щекам приливала кровь. Юрка медленно расстегнул одну единственную пуговицу на штанах Володи, и лишь тогда вожатый смог заговорить, и то сипло и неразборчиво: —Юрочка, Юрочка… Ты… — и задрожал, охнув. Тот мягко сжал его выступ на штанах. Опустил взгляд и закачал головой. —Н-н… Юр… —Забудь обо всём на одну ночь. Позволь мне, позволь себе. Пожалуйста, — отчаянно попросил Юра. Провёл пальцами там, где сейчас была его ладонь. И Володя позволил себе забыть. Позволил словно рассыпаться в воздухе, почти исчезнуть. Позволил раздеть себя полностью и позволил касаться… И от каждого прикосновения, движения лилась мягкая мелодия постанываний, вздохов, всхлипов и шёпота имён друг друга. Затем раздетым оказался и Юрка. Раскрасневшиеся, потные, слегка испуганные и печальные, но такие близкие, родные и полностью отдающиеся… Тёплые, ласковые прикосновения, стук сердец и неизмеримое количество страсти. Дыхания сливались, они заглушали стоны глубокими, взрослыми, жадными поцелуями. Спустя то ли пятнадцать минут, то ли целую вечность, часто-часто дышащий Володя положил голову на грудь Юрки. Они умылись в реке и теперь сидели, прижавшись друг к другу. Юра гладил Володю по волосам, иногда целуя в макушку, и до тех пор, пока вожатый что-то попытался сказать, прошептал: —Люблю тебя. Завтра будешь думать. А Володя по неизвестной причине снова послушался, пусть на него это и не было похоже. Провёл носом по Юркиной груди и закрыл глаза, что-то неразборчиво бормотав. Затем сказал: —Спасибо. Я тоже тебя люблю. И на ту ночь они разрешили себе забыть обо всём, кроме них двоих и ивы, на которой были вырезаны первые буквы имён.