Белые цветы сожалений

Ночь опускалась медленным и тяжелым занавесом, будто небожители вовсе не хотели ее наступления, будто знали, что ночь — время демонов. Впрочем, смена времени суток, как и сезонов, были непозволительной роскошью для созерцания. Не для пленника. Это длилось годами, и одна тюрьма сменяла другую, прежде чем стать реальной. Он умел улыбаться, учтиво «уважать» старших, быть объектом восхищения, не смотря на маленькие слабости — позволение себе отпускать колкости в сторону слабых. Слабость не должна быть простительно никому, включая детей: чем раньше они поймут, что значит этот мир, тем больше шансов, что они смогут жить. Возможно, даже не выживать, озираясь днем и распахивая глаза от каждого шороха ночью. Запертые двери, спящие безвинные дети в соседнем здании, закрытая внутренняя территория известной школы, куда даже демоны в случае натиска не смогут пробиться — не дальше мостов и врат. Пожалуй, самое безопасное место. Здесь даже, повинуясь малодушности текущего главы, не было больше внутренних конфликтов и попыток пробраться к власти, да и раньше наследие титула лорда зависело исключительно от талантов. Школа была второй тюрьмой. Даже если его простили, глава знал его маленький секрет, темное прошлое и истинную причину появления на пике. Мог ли он рассказать специально? Нет, однако дружба всех глав, эта лживая и бесполезная игра в семью, развязывала языки. Часто во снах лица в кошмарах были разными. Еще до того, как выяснилось, что выродок Ло выжил, ночью в хижине являлся призрачный образ учителя, бывшего лорда, молчаливо качающий головой. Нет, самого старика Шэнь никогда не боялся, и мертвый бы не рассказал правды. Да и уважение не было, признаться, желанным и ключевым. Но молчание…взгляд, полный разочарования и осуждения. Хуже ненависти или обвинения может быть только это разочарование, означающее, что ты — пустое место, бесполезное, дрянное, грязное. Неисправимое. Не важно, сколько часов проведено за каллиграфией, сколько потрачено на тренировки и изобретение техник для Сюя, основанных на тактике и логике, а не требующих колоссальной внутренней силы, такой взгляд говорил: «Твое ядро сформировалось поздно. Тебе никогда не быть хотя бы таким же, как эти дети. В твоем возрасте они смогут больше. Ты никчемный.» Мужчина просыпался в холодном поту, и скверное настроение изливалось потоком замечаний на занятиях. В другие ночи он перемещался в пещеру. Нет, сожалений о том, что Цинцю воспользовался шансом, не было: от судьбы надо всегда брать то, что она преподносит. Цингэ бы умер и сам, может, чуть медленнее, и ведь он был слабым — его самонадеянность привела к искажению ци, а самонадеянность — слабость. Жизнь всегда наказывает за проявление никчемности, ведь бесполезные люди не нужны никому. Во сне этот самонадеянный подонок держал за руки и тянул за собой, заставляя ци лорда Пика искусств источаться наружу в бурных неконтролируемых плясках, делая его таким же слабым и сломанным. Днём благородный Меч Сюя был всегда безупречен. Его живые глаза феникса ловили каждое изменение в окружающих, тонкий слух не пропускал ни одного факта на советах или формальных встречах, а острый язык говорил только то, что ранило врагов и возносило школу. Будучи слабее многих среди элиты заклинательского мира, Шэнь Цинцю занимал высокие позиции и был желанным гостем и союзником для внешних кланов, даже если он мало покидал родной пик. Он лично задавал темы и отбирал картины, песни и книги, созданные его учениками, чтобы затем они украсили коллекции благородных господ и воинства вне мира даосов. Часть творчества направлялась в народ: песни специально накладывались на популярные среди крестьян и разбойников мотивы, звучащие в чайных и на постоялых двора, часть воспитанников профильно занималась низким искусством и составлением простых книг, доступных даже небогатым горожанам, едва обученным грамоте. Таким образом, авторитет Шэнь Цинцю среди тех, кого обычно заклинатели не считали себе равными, был выше остальных, и, хотя он и сам не считал обычных людей ровней, он не мог упустить рычаг влияния на общество и силу, берущую численностью. Даже крысы стаей могут убить кота. Но сколько бы силы и влияния не получал этот учитель, вместе с этим множились и страхи. Казалось, что чем выше он поднимается к признанию, тем больше у него станет скрытых врагов. До поры скрытых. Так шли годы, и известие о новом главе дворца Хуанхуа обрушило небо на голову бессмертного заклинателя. Этот мальчишка выжил, и...оказался сильным. Он поборол свою слабость — то, что не смог сделать сам Шэнь, но как же учитель был прав! Чертов демонический выродок. Он тоже оказался на улице, тоже попал в школу, но в раннем возрасте, везучий. Выродок Ло, получая издевки судьбы, улыбался и продолжал идти вперед, но после Бездны...если он хоть немного похож на своего учителя, как казалось в старые годы, только тогда Бинхэ был версией наставника, НЕ познавшего предательство, то после падения и пяти лет среди тварей и ужаса, закалявших мастерство, этот щенок должен стать страшнее самого ненавистного, беспощадного и не верящего в доброту и слабость -- того, кого Шэнь видел каждый день в отражении по утрам. Ненависть, помноженная на нечеловеческую силу. Если этот мальчишка имеет хотя бы отчасти похожее сердце и переполнен болью, его учителю смерть покажется благословением небес. Тогда Шэнь Цинцю впервые пропустил занятия, потому что не мог скрыть на безупречном лице ужас встречи с собственной ожившей тенью. Он боялся Бинхэ. Он боялся своего прошлого. Заклинатель знал, что бежать бесполезно: теперь в кошмарах вкрадчивый голос приветствовал его, и в агонии Шэнь Цинцю не мог понять, то ли Ло выследил свою добычу, то ли это внутренние демоны пришли по его гнилую душу. Страх был бесконечен. Они вдвоём со страхом были одиноки. Сначала их было двое, но небесный священный демон внёс постоянство в свои встречи, и каждая ночь становилась безумной сценой с настоящей болью. Шэнь не умирал наяву, но лишь потому, что его жажда жить заставляла проглотить издевательства, истязания и страх. Страх, что все узнают, что он бесполезен. Что он убил Цингэ в момент слабости, что был слаб и поддался соблазну скинуть это отродье в Бездну, что...смерть же вызывала в нём тупую боль животного ужаса. Бессмертный изящный лорд пика искусств Меч Сюя бежал прочь от демона, его приспешников и людей, которые могли бы видеть его слабым. Учитель скрывался, но, будучи затравленным зверем на охоте, был загнан чудовщным хищником, изловлен и истерзан. Алые глаза являлись теперь не только во сне. В какой-то момент алым стало всё. Потом наступило безмолвие. Цинцю перестал отвечать на издевки — он хранил ненавидящее молчание, а взгляд его приобрел еще больший оттенок презрения. Ужас стал до того привычным, что уступил место отвращению. В первую очередь — к самому себе, к человеку, которого видел в цепях, никчемного и униженного, в отражении в чужих глазах. Этот выродок сыграл свою роль, будто статист, дешевый злодей, отринутый настоящей драматургией. Бинхэ никогда не трогал его глаза. Демон их ненавидел, жаждал вырвать, растоптать сапогом, выколоть иглами, выжечь клеймом, но...зудящая ненависть каждый раз останавливала его, будто глаза были сосредоточением всего того, за что он ненавидел наставника, и единственным смыслом мести и жизни. И надежды, изводящей, сдирающей кожу с сердца, обнажающей и душащей, несбыточной надеждой, что хоть раз эти глаза посмотрят с уважением. Какое-то время они смотрели хотя бы со страхом, но... Боли учитель боялся всё меньше — просто устал. Шэнь поднял голову, и в уже собственных зрачках отразился темный точеный силуэт. Снова, стоило сделать несколько вздохов после пробуждения от кошмара, в дверях появляется император трех миров. Будто бы и нет у него дел, кроме как потакать своей одержимости. Слабак. Ничтожество, попытавшееся захватить всё и обратившее это "всё" в полное и бесполезное ничто. Власть ради власти, жены ради общественного одобрения, дети ради правильности. Шэнь сплюнул. Во рту не было слюны, зато с достатком — крови. — Учителю хорошо спалось? Неужели у него першит в горле? Стоит только пожелать, и этот ученик принесет воды или же лучше чая? Учитель ведь так любил чай, — демон тянет гласные, говорит на вздохе, и насмешка в нотах звучит явственнее. Однако, сегодня без нервозности с небольшим надрывом. В последние дни иногда его голос дрожал, и Шэнь с манящей радостью отмечал, что крысеныш не может контролировать свою тёмную энергию. Цинцю сощурился и подтвердил догадку: перед глазами плыло, однако он заметил. Синьмо отсутствовал. Щенок догадался о причинах своей слабости, похвально. — Проигрываешь собственному мечу? — мужчина пропустил пару ударов сердца, прежде чем снова заговорить. Голос казался чуждым, скрипящим и далеко не медовым, хотя он никогда и не пел. — "Достойно" императора! Как хорошо, что такое отродье давно не имеет...кха!...отношения к Цанцюн, - говорить было трудно, и всё же он не мог изменить манеры речи и привычку к долгим предложениям. Даже сейчас, сохраняя достоинство, он оставался лучшим в литературе. Проклятым изяществом. Хрипло дышащим изяществом. — Учитель так жесток...- Ло хотел было продолжить изъясняться в наигранной манере обиженного подростка или девицы, но на последних нотах голос звенел ледяной сталью: Шэнь повернул голову, даже не удосуживаясь подарить собеседнику взгляда. Владыка миров схватил учителя за тонкий подбородок и с силой развернул обратно к себе. Послышался хруст. Или показалось? Метка на лбу пылала. Цинцю же опустил ресницы. Сердце пропустило еще два удара. Наконец, заклинатель поднял веки, и их взгляды встретились. В глазах цвета цин царило бездонное разочарование.