Наместник и Принц

В лучах солнца истерзанный осадой Белый Город выглядел до безобразия умиротворённо. Некогда белоснежные стены все в грязи и копоти, перемазанные кровью и Эру знает, чем ещё… А что же запахи? Свежеиспечённый хлеб, цветы или быть может масло? Возможно последнее и присутствовало, вот только его шлейф погребён под всё той же кровью, гарью, потом и вонью прислужников Тёмного. Но всё равно, если прикрыть глаза и сосредоточиться лишь на голосах морских птиц, можно увидеть былое величие этой твердыни… Впрочем, Леголасу не требовалось лишать себя зрения, чтобы видеть. Как и всякий эльф лучник был способен находить прекрасное даже там, где это самое «прекрасное» ценилось не более орочьих экскрементов, но… Белый Город впечатлял даже в столь неприглядном виде. Все эти арки, колоны, ступени, что временами приобретали крайне любопытные маршруты и формы, давая возможность воспарить над землёй практически буквально. Не так давно завершилась очередная битва, но её последствия приходилось расхлёбывать до сих пор. Палаты врачевателей переполнились ещё минувшей ночью, а павших оказалось столь много, что не хватало рук хоронить. Но избавиться от тел было необходимо, иначе и так натерпевшаяся лишений твердыня имела все шансы стать рассадником смертоносной болезни и тогда уж все их попытки противостоять Тьме будут действительно напрасны. Леголас имел предрасположенность к лекарскому искусству. И хоть ладони его не исцеляли ран, но приносили истерзанным душам успокоение, погружая в целебный сон без сновидений, тем самым давая людям шанс дожить до того, как ими смогут заняться настоящие лекари. Только вот всё имеет свою цену. Но Леголас был готов платить её. Ещё до того, как стать членом братства, принц имел несколько искажённое представление о людях. В нем не было агрессии или мнимого превосходства перед иной расой, просто… они были не интересны юному эльфу. По природе своей простые и понятные, имеющие определённую роль в Мире и не без особенных исключений… Таким исключением оказался его добрый друг Элессар. Хотя теперь, по прошествию нескольких месяцев совместных странствий, эльфийское имя странника утратило привычность, сильно уступая Арагорну. Вот только чем больше принц находился среди людей, тем сильнее проникался их волей и стремлениями, лишался былых предрассудков, пусть часть из них и оказалась сильно преувеличенной правдой. Да, люди были несовершенны, но они были живыми. Они были огоньками, что имели свойство разгораться, порождая пожар и… Эльф понимал, почему грядущая эпоха будет именно их временем. «Живые» — крутилась в белокурой голове мысль, когда эльф в очередной раз накладывал руки, облегчая муки страдающих защитников белого города. Но не только люди тронули его сердце… Гимли, всё это время ошивающийся рядом с принцем уже давно перестал сдерживаться в выражении недовольства, негодуя на неугомонных остроухих. На справедливое замечание о том, что его никто особенно не держит, сын горного народа пробубнил что-то неразборчивое в густую бороду, но упрямо продолжил следовать за блондином. Это приятно грело душу и избавляло от груза усталости. И кто бы мог подумать, что однажды какой-то гном станет ему верным другом? И пусть, такие громкие слова пока не звучали вслух, но сам Леголас давно считал боевого товарища таковым. Да и поступки рыжебородого, пусть и обличённые в привычную гному грубость говорили о взаимности в этом плане. Когда же шатающегося эльфа приметил маг, демонстративно отчитав и погнав отдыхать, Гимли не скрывал злорадства и откровенного счастья, следуя за неугомонным. Конечно, этот старика не ослушается, но ежели перемкнёт что в белокурой головушке, весомый аргумент в виде грозной секиры станет отличным напоминанием о необходимости исполнять наказы чародея. Только вот внезапно врезавшийся в Леголаса Пипин спутал гномьи планы, вынуждая последнего грязно и очень душевно выругаться.

***

Хоббит был взволнован и суетлив. Его слова не поспевали за ворохом мыслей, однако Пипин легко преодолел этот барьер, фактически утянув легконогого эльфа за собой, в сторону покоев наместника. Удивительное место для хоббита, но… Из мыслей вырвал судорожный толи вдох, толи выдох. Из-за полумрака Леголас не сразу приметил молодого мужчину, большую часть тела которого покрывали бинты. Внутренне порадовался, что не озвучил собственные оправдания, ведь как известно, даже во тьме его народ видит как в сумерках. Внимательный к подобным деталям Гимли точно после такого не отстанет. Для гнома он был невероятно проницательным, хотя о детях Ауле Леголас знал едва ли больше, чем о смертных. Тем временем звук повторился и Пипин с удвоенной силой потянул эльфа к постели. Незнакомец пылал в лихорадке, разметавшись на простынях, пропитанных потом и сукровицей. Местами, а вернее там, где повязки безбожно сползли виднелись страшные рубцы, что непременно оставят после себя шрамы. Там же, где не было места ранам красовались ожоги и, пожалуй, теперь эльф имел некоторое понимание о том, к кому его привёл сердобольный хоббит. Младший брат Боромира был совсем не похож на него и единственное, что роднило этих двоих в глазах лестного – медленное угасание. И это самое угасание заставило нарушить данное магу обещание и вновь коснуться чужого лба. Ничего не происходило, но по прошествию некоторого времени Фарамир перестал метаться, а тень невыносимой муки покинула осунувшееся лицо. Неожиданностью стал момент, когда глаза, погружённого в целебный сон, распахнулись, встречаясь с точно такими-же голубыми. — Какое дивное сновидение… — сипло, но при этом как-то изумлённо произнёс мужчина, обращаясь к Леголасу, прежде чем окончательно сдаться дрёме. Леголаса же заметно повело в сторону, но верное гномье плечо не позволило упасть. Пусть и платой за это стало ворчливое подтрунивание, продлившееся вплоть до их временных покоев

***

Город постепенно оживал. Улицы спешно приводили в порядок, и обыденная суета наполняла жизнь горожан. Иногда даже слышался смех и мелодичные напевы, словно и не было всех этих ужасов кровавой битвы. Да, это была безоговорочная победа, но… Победа в битве. Не в войне. И от этого понимания нельзя было отмахнуться. Оно кружило тёмным предзнаменованием, отравляло законную радость и душило, вынуждая ощущать себя не благородным непоколебимым гномом, а распоследним эльфом. Это злило. Нет, это возмущало! Видано ли такое дело, когда потомок Дарина предаётся тоске да трясётся от мнимых страхов? Увидели бы родичи, непременно бы осмеяли, если не осудили… Однако умом гном всё прекрасно понимал, да только поделать с собой ничего не мог. Видимо понахватался от остроухого то. Заразил легконогий принц своей блажью, того гляди тоже на чаек как умалишенный пялится начнёт, да грезить о крае дивном! Мысль о Валиноре больно уколола. Треклятый эльф не говорил, да только гном и без этого видел тоску в глазах друга, понимая, что однажды этот неунывающий сорванец покинет Арду, следуя за своим народом. Вот только печалиться этому было глупо, как и сравнивать лихолесского принца с ребёнком. Но поделать с собой Гимли ничего не мог. Леголас всегда был огоньком, готовым прийти на выручку. Он был не просто надёжной опорой, но и вернейшим другом Арагорну, присматривал за хоббитами на ровне со всеми более опытными воинами их некогда немаленького отряда, да и просто старался поддерживать боевой дух мелочами. Весёлые шутки, переливчатые напевы диковинных песен и даже подтрунивание над ним – Гимли. Всё это окрашивало образ, придавая эльфу сходства с озорным, неунывающим мальчишкой. Да и в минуты, когда не требовалось бежать, скакать, да вражьи черепа крушить, Леголас продолжал беззлобно задирать товарища, выдумывая всё новые состязания, чтобы определить кто-же из них добьётся первенства в очередной забаве. Это-то и помогало оставаться на плаву, отгоняя горькую печаль, да мысли о неприглядном будущем. Сейчас же, сидя у полуразрушенной арки из белоснежного мрамора гном чувствовал себя обокраденным. Только вот желание устроить вору взбучку, да вернуть своё малость пугало. В самом деле, не девица ведь остроухий, чтобы за него на дуэли сражаться… Только вот что-то подсказывало, что ещё час другой подобных самокопаний и он действительно пойдёт. Мысли были дурными, да только и правда время обращало глупость во вполне неплохую идею. Эру и кто бы мог подумать, что он будет ревновать! Да ещё кого?! — Тоскуешь по «дивному сновидению»? — раздалось справа. Будущий король не изменял себе, будучи самой тактичностью. Да и реакция у него была отменной, иной кто уже рухнул бы кулем, или-же головы лишился, так мощен был удар боевой секиры, со свистом рассёкший воздух. После небольшой паузы раздался смех. Ну разумеется без хоббитов тут никак не обойдётся! Хмуро зыркнув на Пипина, что разболтал о новом прозвище остроухого сперва Мерри, а затем и каждой собаке, Гимли всё же секиру отложил. — Очень смешно — фыркнул гном, вызывая очередную волну хохота — Вот уведут эльфа, посмотрю я на вас потом. От такого заявления Арагорн подавился воздухом, по-новому взглянув на рыжебородого. То, что за время их путешествия парочка крепко сдружилась было прекрасно видно, но до сего дня Гимли как-то не спешил выставлять свою привязанность напоказ. — Ну он ведь не девица — беззаботно рассмеялся Пипин, невольно дублируя недавние мысли сына Глоина. — Вот не станет его и некому будет тебя перед Гэдальфом прикрывать — вновь ощерился бородатый, подмечая как стремительно бледнеет балагур. — Возможно Гимли прав, эти двое и правда слишком много общаются! — моментально переобулся хоббит, за что и получил воспитательный подзатыльник от лучшего друга — Эй, я вообще то раненый! — А кто тут не раненый? — улыбнулся Мерри — Да и потом, я думал вы с Фарамиром друзья. — И какая тут связь? — недовольно поинтересовался Тук, потирая ушибленный затылок — Леголас мне тоже друг. — Друзья, может не будем опускаться до сплетен? — А кто это первым начал?! — искренне возмутился Гимли, прожигая Арагорна взглядом — Да и потом, какие сплетни? Мы не осудим, а вот что обычные люди подумают, глядя как за остроухим наместник увивается? Вот уж откуда сплетни полетят! Отчего то это высказывание до ужаса смутило полуросликов. Взгляды их забегали, как у нашкодивших котов и всем стало ясно, что эти двое явно что-то знают. Однако никто из непосвящённых так и не решился спросить, что же известно этим пронырам.

***

И пока в одной части города человек, гном и хоббиты были увлечены разговором, в противоположной, там, где были разбиты дивные сады неспешно прогуливались двое. Леголас с изумлением ловил себя на мысли, что наслаждается общением с молодым воином. Фарамир же, казалось, отвечал ем взаимностью и даже более того. Несмотря на общее положение дел и навалившиеся проблемы, эти двое находили время для прогулок и бесед, что с каждым днём становились всё более откровенными и дружескими. Фарамир, не смотря на юность был не по годам мудр, обладал живым и пытливым умом, любознательностью и… Леголас до сих пор не понимал как и почему, но было в его новом знакомом что-то эльфийское, роднящее витязя с природой и оттого делая их день ото дня растущую связь более прочной. Лесной принц не с каждым сородичем сходился так, как с этим смертным, но им и правда было о чём поговорить. Фарамир водил его по городским улицам, рассказывал об их истории, делился своими мыслями по восстановлению Гондора, но неизменно приводил собеседника в сады, где уже наступал черёд Леголаса отвечать на вопросы и радовать гондорца историями. Иногда они говорили о Боромире, ещё реже о Денеторе, но в последнее время всё чаще в их разговорах мелькала Эовин. Роханская воительница, с которой Фарамир не так давно столкнулся в палате врачевания никак не шла из головы гондорца и не обделённый проницательностью Леголас уже видел, как в друге прорастают первые ростки светлых чувств. Желая Фарамиру только добра, Принц без уговоров рассказывал о племяннице короля Теодена всё, что мог вспомнить. И хоть это были жалкие крохи – влюблённый воин был рад и им. Однако влюблённость влюблённостью, но и о друге Фарамир не забывал, в который раз дивясь этому «дивному сновидению» — Что? — не выдержал Леголас, когда на лице ушедшего в себя гондорца расплылась ну очень широкая улыбка. — Да вот думаю, неужели ты просто мой сон и однажды он подойдёт к концу. — О Эру! — взмолился эльф, пряча лицо в ладонях. Винить его было трудно, этим «дивным сновидением» его не называл разве что ленивый. Даже Гэндальф не отказал себе в этом удовольствии! Отчего-то это ужасно смущало, хотя подобные чувства должны одолевать не его, а наглеца, что откровенно и бесстыже веселится! — Да ладно тебе, я ведь был искренен! — Ты бредил… — Быть может я бредил искренне? — Друг мой, ты… — Леголас улыбнулся, открыто глядя на светящегося от радости наместника — Порой ты просто невыносим, тебе это известно? Но Фарамир на это не ответил. Лишь расплылся в улыбке, притягивая к себе друга. Так они и стояли некоторое время, не желая отстраняться, пока… — Это что ещё такое?! Голос Гимли звенел как натянутая струна, или тетива лука Владычицы. Гном, покрасневший от переизбытка эмоций сверлил парочку недовольным взглядом, сжимая древко родимой секиры. — Приветствую, друг мой — певуче отозвался Леголас, одаривая улыбкой гнома. Но Гимли его проигнорировал. Рыжебородый выглядел крайне воинственно и было видно, что просто так он оружие не опустит. Только вот заговаривать он не спешил, прожигая Фарамира недобрым взглядом. Наместник же, правильно расценив невысказанное желание гнома отпустил златовласого эльфа и тоже не сдержал улыбки. Они совершенно не делали ничего постыдного, но ощущалось и правда так, словно их застукали за чем-то… особенным и сокровенным. — Не ревнуйте, достопочтенный гном, мы просто… Это был абсолютный дипломатический провал. Гимли бросился на наглеца, едва это самое «ревнуйте» прозвучало. Вскрикнув, человек совершил поистине невероятный прыжок и окинув насмешливым взглядом эльфа и гнома посмеиваясь удалился прочь, пару раз всё же оглянувшись, чтобы убедиться, что разгневанный бородач его не преследует. — Это было невежливо — заметил остроухий — Всё же он Наместник… — Да хоть сам король! — Ну, с королём ты обращаешься и того хуже — беззаботно пожал плечами Леголас, вновь рассмеявшись, когда надувшийся гном показал ему кулак.