Ты старался зря.

Он давно не заходил в спальню с таким страхом, избегая мягкой и приятной кровати. Его всегда утягивали чёрные лапы на этой белоснежной простыни, буквально всасывая в недра ада и нового кошмара. Делал ли он что-то, что бы избежать очередных мешков под глазами? Конечно, он вкладывал все возможные силы, когда после недельных мучений и отшучиваний от друзей по поводу его мешков впервые осознал всю серьёзность ситуации. Он впервые ложился на кухне, спал в ванной, засыпал стоя, на диване, в узком кресле, кутаясь с головой и не давая себе ни единого выхода и шанса спастись исключительно от звуков и неадекватного хохота, роящегося вокруг него со стуком копыт. Он умолял своих друзей ночевать с ним в одной комнате, правда засыпал, однако видя парня перед собой, замечал и лязгающую цепями, уродливую тварь рядом, перешагивающую тело на полу, стремящееся к нему. Устраивал ли Минги забастовки, стараясь не спать, играть, вывозить ночи и новые сутки на энергетиках и кофе? Конечно, однако параноя настигала его с новой силой, ещё сильнее, давая волю начитанному разуму. Сотню раз ему слышался чужой шёпот за спиной, шаги, срывающиеся на мелкий бег, стоит только ему обернуться в их сторону. Сон поменял мебель, сменил кровать, но черти возвращались. Он даже вызвал священника, очищающего его дом и не нашедшего в его мелкой квартирке абсолютно ничего. Пробовал ли он спать у друзей? Снимать квартиру? Ни один раз, однако он снова и снова возвращался на порог своей комнаты, обречённо и устало падая на кровать, не в силах стараться. Какой же такой дикий ужас снился ему? Любой человек в здравом уме и без каких-то заскоков не особо вывозил бы полную темноту и обездвиживание, не был бы рад отсутствию воздуха в лёгких и своему собеседнику на ночь, что ответа ждал, а не получая и вовсе бесился, замахиваясь когтистыми лапами. И вот он снова тяжко открывает глаза, его собеседника нет, но возможность приподняться, пошевелить руками или же пискнуть отсутствует. Все начинается заново, как в самых убогих фильмах, где главный герой попадает во временную петлю, проживая день заново, с каждым грёбанным разом по новому кругу, но ведь он исключение из этих тупых правил. Он не снимается в фильме, он не во временной петле и это не глупая сказка, а проблемы с его ментальным состоянием, что на удивление не подтвердил психолог, отмахивающийся от него все время приёма. Тишина длится не долго. Из коридора слышится шарканье, а парнишка напрягается всеми возможными фибрами души, пытается, но тело не двигается. Чужая и уродливо лысая, исполосованная шрамами, голова появляется в дверном проёме где-то на уровне колен Ги. Данное нечто передвигается на четвереньках, его руки огромные, ногти скрипят, словно в его доме есть собака. Лица у данного существа нет, только отверстие для пустого рта, сочащееся пустотой и дягтевидной черной субстанцией. Оно взбирается на кровать и Минги готов поклясться, что чувствует, как кровать его сильно проседает под такой ношей. Кажется, если это нечто встанет на задние лапы, то превысит рот Ги головы на три или четыре. Существо голое, бесполое, худощавое, болезненное, и до одури разговорчивое. Сон называет его полуночником, пришедшим пожирать его дрянной мозг и путать его в каждом вопросе. Полуночник смотрит на него затянутыми кожей глазницами, стягивая одеяло пониже, коим парнишка укрывался, желая огородиться хоть как-то. Лицо его приближается, опаляя жарким, но леденящим душу, дыханием. Пахнет землёй с кладбища, мертвечиной, падалью, однако сбежать не выйдет. Нечто снова выпрямляется, позволяя задним ногам свесится, отворачиваясь к его окну, почему-то не зашторенному. Тварь нежится под лунными лучами, начиная свой односторонний монолог. - Ты не закрыл дверь, поэтому я вошел. Голос у нечисти низкий, хриплый, такой печальный и брошенный, однако Минги видит его не в первый раз, знает, что не получив невозможного чудо взбушуется. Дверь он точно закрывал, ещё с самого первого такого кошмара, перепугавшись до чёртиков. Оно смотрит на него, что-то взвешивает в своей пустой голове, наклоняя ту в бок. Гляделки длятся долго, оно не моргает, а вдыхать с каждым разом становится сложнее, когда к его лицу наклоняются. Сон ловит себя на том, что вдыхает он теперь реже, с каждым разом меньше, стоит лицу прижаться плотнее. Что же полуночник спросит в этот раз? А вопрос убивает его остреньким лезвием, вонзаясь так глубоко, как и чужие когти в его матрац. - Ты или кто-то другой? голова поворачивается, словно разглядывая, выжидая, кажется, что его обнюхивают, но чужой "рот" только улыбается шире. Сущность шипит, глухо хохочет, когда время тянется для Минги длинной и серой полосой, не имеющий выхода и способа вырваться. Он пытался пошевелиться, пытался заорать, ответить, хоть что-то несвязанное с этим лишённым рассудка вопросом, но не выходило даже жалостливого скулежа. Ни слова, ни писка, ни рваного вдоха. Он задыхается, когда нечто перед ним смеётся и говорит ещё ниже, голосом Сатаны из самой преисподни. - Ты трус, лишившийся рассудка, мелкая дрянь, пешка, не способная даже дать самого банального ответа на поставленный и простой вопрос. Отродье, лелеющее своё существование и слепо верящее в остатки чего-то благого. А сейчас, кто-то другой! И Ведь тварь слетает с пружинящей кровати, возвращается на четвереньки и скрывается в дверном проеме, скрежетая длинными когтями по паркету, а после распахивая дверь. Сон клянётся, что слышит чей-то женский крик. Клянётся, что кровь в его жилах застыла и он не способен крутить шестеренки в своей голове, однако усталость вырубает его снова и он просыпается в пять часов утра, полностью разбитый и измученный. Дверь и правда закрыта, на лестничной клетке нет крови и никто не говорит о ушедших в мир иной, но его кровать просела в месте обитания незванного гостя. Кошмары мучают его долго, он и не помнит хороших и добрых снов, не помнит, когда ему снился кто-то когда-то знакомый, не помнит и того, что бы их лица расплылись. Ничего не помнит, от слова совсем. Его мучают звуки, чей-то голос, срывающийся на крик и шёпот. Он бросил универ, не может сфокусироваться на учёбе, усидеть на месте. У него нет сил и самообладания, говоря с кем-то он оборачивается, шикает, дергается и отшатывается. Он вызывает подозрение. Подозрение буквально у каждого, но всё ещё как-то держится, подходя к грани. Новой ночью ему снится выползающая из потолка женщина, ее темные и мокрые волосы липнут к его лицу, а руки тянутся, касаются лица ледяными пальцами, шарят по тому, мочат, а после душат, сковывая руки на его крупной шее. Он задыхается, таращит глаза, но не может поднять рук что бы бороться, переставая вдыхать, просыпаясь полностью мокрым, возможно от пота, заклеивая скотчем весь потолок. может это поможет ему? Спустя время все зеркала сняты и занавешены, что бы к нему не пришёл "хохотун", маленький и бородатый мужчек, что бранится и кричит на него, еле перекидывая ногу за раму, лишь бы наброситься на Сона с желанием выколоть глаза. Потолок заклеен, как и его шея от красных следов. Двери в квартире запираются на несколько замков, однако теперь полуночник входит через окно, теперь тоже переклеенное монтажной пеной. Он рихнулся, слушая бегающие шаги вокруг. Его накрыло безумие, когда в очередной раз он не закрыл глаза ни на минуту уже почти с неделю. Галлюцинации казались реальными. Он ощущал касания, крепко сжимая в руках кухонный нож, тараща глаза во все стороны. Его очки не на месте, разбиты высоким мужчиной, что вылез из под кровати, проследуя на его кухню, что бы налить чаю, беседуя, а после натягивающую на своё широкое лицо чужую оправу. Скрип и помощник для зрения разломан на две части, пока фигуры пляшут вокруг смазанными пятнами. Парень знает, что все сущности тут, даже та миловидная бабка, кормящая его во сне до невозможности двинуть челюстью больше, просто пихающая еду глубже и глубже. Безумие. на подкорках сознания не осталось ничего кроме желания спасти себя и оборвать это бессмысленное существование. Кто он? Он мышь, умеющая слушать звуки и ловить силуэты "кошек", ведущим за ним охоту. Сможет он вырваться с этой погони живым? А нужно ли ему пытаться оставаться в живых? Может проблема и заключается в его существовании? А вдруг это всё время и был блядский выход? Сон задыхается от громкого смеха, содрагающего грудную клетку. Капающая в чашу вода наконец ее наполнила, переливая за край с громким хлюпом. Решение проблемы найдено и он знает как ему убежать. Нож так странно и удобно ложиться в ладони, когда напуганный парнишка направляет его в свою сторону. Движение резкое, сильное, хотя казалось, что в его теле сил не должно было оставаться. Он смеется так истерично, взвизгивая, думая, что боль ощутить он попусту больше не сможет, но правдой это не оказывается. Больно и сука так сильно! Хотя голоса замолкают на какой-то момент, кажется он видит ту девушку в зеркале ванной, видит мутным взглядом копну чёрных волос с душевой кабины и кровавую рожу. Он стекаются к нему, вторят, что он идиот. Вторят на перебой и не умолкая ни на секунду. Так на кой чёрт он делал всё это, сейчас хватаясь за участок, пропуская меж пальцами лезвие? Больно. Шумно. Голова такая тяжёлая, а кровь пульсирует где-то в висках с металлическим привкусом во рту, наполняющим и вырывающимся. Его тошнит, тошнит кровью, от огромного ножа для мяса в его же животе. ОН сам стал той загнанной свиньёй на ферме, которая в конечном итоге сама загоняет себя в тупик, предварительно откармливая до крупнейших размеров. Чужие глаза широко открыты, когда нечисть стекается вокруг него, плачет, смеется, поддерживая шумный балаган и ведь Минги замирает, словно не в силах двинуться снова, но уже из-за ослабших конечностей. На какой-то период времени он отключается, ощущая комфорт от обычной темноты и тишины. Неужели упокоился с миром, наконец отпустив всё то преследующее его сознание безумие? Однако можно ли выдернуть из сознания то, что было там с самого начала? В силах ли человек покорить своё безумие сам? И сможет ли он поверить в то, что самостоятельно способен "выключить" эту часть, мучавшую его так долго? Минги никогда не отмечал в своём сознании то, что он способен сделать ту тварь, смотрящую в окно выглядеть иначе, не помнит, что когда-то его глаза выглядели как впалые глазницы, но он сам сочёл их страшными и заменил на заросшие кожей. Когда осознание доходит до него он снова окунается в смех. Бороться с чем-то он уже не в силах, менять что-то не в праве, а вот изменить свой поступок и подавно не сможет. Вся та дрянь подле него, касается, душит, смеется, насмехается над безжизненным телом. Куда ему деться? Да некуда, блядь, никто не ждёт неупокоенную безумием душу. Он не нужен ни сверху, ни снизу, погружая себя в однообразную петлю очередного кошмара, пытаясь перекричать чужих сущностей, выдирая остатки волос с измученного лица, царапая собственную кожу в жалких попытках содрать навеки оставшийся таким вид УСТАВШЕГО и ОБЕЗУМЕВШЕГО лица. Это действие, что являлось для него единственным разумным выходом, стало самой огромной ошибкой, ведь теперь его страхи находились с ним кожа к коже, впиваясь зубами в предплечье, разрывая тёплые куски его плоти.