Сочувствие к дьяволу

Неотвратимые канатики судьбы плелись между Рейчел и тем, кто давно уже умер. Последнее решение от головоломки фатума — его перерезанная шея и её руки на ней. Рейчел многое было непонятным — она с усилиями останавливала на скорую руку кровотечение в догонку за каталкой, а в спину ей пыхтел экскорт из полицейских. Их было не меньше шести, и каждый надрывно повторял одно: «Код серый!». Один припечатывал Рейчел в стену паники своим брызжущим слюной ртом у неё над ухом. Ей подумалось, что она навсегда запомнит ночь дежурства своего третьего года интернатуры. Глазами она прикована к сонной артерии и своим рукам, а видела лишь то, что всё вокруг столбняком возвышалось неправильным. Уместная паника сплетающаяся с нервозностью — дело обыкновенное. В ней не пробежал привычный адреналин, пощёчиной выбивающий истощение от усталости и сонливости. Впервые её ошпаривало тянущим сгустком страха от того, что она спасала кому-то жизнь. Окровавленные ладони наложенные друг на друга — хлестанули с не бывалой силой по пульсирующим венам. Точно немой приказ остановиться вместе с застывшей кровью в жилах. Впечатление выстраивалось таковым, что стоило ей ненарочно дунуть носом, как все остервенело потребовали бы убрать её подальше. Рейчел не какой-нибудь исторически ценный до жути дорогостоящий экспонат бесцеремонно пачкала руками, а эффект был бы тем же — выпроваживание под конвоем людей в форме. Она инстинктивно принялась пересчитывать все известные ей коды — белый, синий, красный и чёрный. На том моменте руками она обогатила усилия удерживания проливающейся крови. Появление нового экстренного кода помощи отозвалось искривлением суровости на лице дежурного врача-ординатора. После секундной фоторамки в глазах Рейчел, её взгляд споткнулся о руку мужчины прикованную наручниками к ограждению каталки, создающие клацающий звук лишь тогда врезавшийся ей в уши. Пожалуй, действительно особых интеллектуальных навыков не требовалось, чтобы лишиться всех вопросов сполна. Ноги понесли её вперёд как на каком-нибудь марафоне ожесточённых бегунов, выбивая ненужные травления души, исчезнувшие в операционной. Спустя фиолетового цвета рвоту на ней после подростка, алкогольную интоксикацию на вид её ровесника и двенадцать походов в лабораторию для сдачи анализов — дежурство спало на глоток кофе. Рейчел без всяких изяществ откинулась на стул, и глаза еë забегали по оставшимся двум полицейских, расхаживающих по коридорам больницы. Судя по всему, то были скорее детективы, ответственные за расследование. По их одежде невозможным было бы отличиться от родственников и близких пациентов, если бы Рейчел не видела их ранее. После проведения той операции она по долгу застревала мыслями о того мужчину с прерванной попыткой перерезать себе горло. Все, как одна, вертелись роем назойливых картинок-представлений, состоящих из сплошного насилия. Насильство над собой, насильство над другими, насильство из обязательств, насильство из отчаяния… Рейчел была одарена воображением, достойных созидательных душ каких-нибудь мало мальских творцов. К шестнадцати годам она устоялась во мнении, что с возрастом всё в ней отупеет — и сердце, и чувства, и разум. Точно по каждому из них скрупулёзно прошлись бы наждачкой, как по отсыревшим и намертво приросшим пузыристым погрешностям. Сколько она себя помнила, ей не удавалось представить себя такой же, как родители или любые другие объекты не по-детски взрослых особняков примеров. Складывалось такое чувство, будто взросление — это ни для кого незаметное очерствление прежних сентиментов души. Когда упряжка времени накрепко затужена, примечательны лишь вопросы насущного и не более. Иначе говоря, кому в прок станет думать о терзаниях своего маститого «Я» и его предназначении ненайденного поприща для сцены, тогда как головная боль только множится от прибавления ощутимых ударов проблем? Вот она — Рейчел, — на закате своего двадцатипятилетия прислонена грузом непрошенных картинок-представлений удара ножа в шею, занесённого своей же рукой, во время облавы полицейских. Ей бы не пришлось тратить недолгий перерыв на обдумывания представляемой сцены, не окажись на том мужчине наручников. Такая деталь заставляла невольно задаться вопросами: «Что он такого сделал, чтобы оказаться прикованным металлическими браслетами, лежащим при смерти?» и «Из каких помыслов он решил оборвать свою жизнь, находясь под прицелом?». Она вспоминала сваленные страх и панику на всех, кто оказался задействованным в спасении жизни не благодаря, а вопреки его воли. Во время операции ей три раза приходилось выходить в зону ожидания, чтобы поставить полицейских в известность о состоянии пациента. Казалось, они не дышали, пока она коротко объясняла все существенные осложнения во время проведения операции. По окончанию, им становилось трудно отдышаться от нахлынувшего волнения. Их искорёженные от суровости лица чередовались от наливисто красного до болезненно бледного — от едва удерживаемой злости до опасно близкого отчаяния. Из-за атмосферы ожидавших в Рейчел переламывалось нечто важнее костей. По глазам прошлась раздражающая щекотка, когда воображаемые силуэты вспыхивали в страшных сценах из, должно быть, прошлого. Рейчел своим же глупым любопытством подогревала фитилёк фантазии на не гаснущие тени. Сдавшись самой же себе, она прикрыла глаза с помутнённым приказом ни в коем случае не засыпать. В лучшем случае она вздремнёт, убив оставшиеся полтора часа дежурства, в худшем — рискнёт заработать ещё больше проблем. Ярким тому доказательством можно считать её последние восемь часов внеплановой смены заработанной своей же инициативой. По крайней мере, именно такие слова она услышала от… — Сильвер, — Доктор Честид в силу своего амплуа не всегда приветствовался интернами с энтузиазмом. Заметив его приманивающее движение рукой, Рейчел подобралась со стула и промямлила скупую заинтересованность. На его переносице красовались красные впадины от очков, ярко выделяющиеся даже на смуглой коже. В остальном же, он смотрелся на рассвет своих лет. Ей ни раз не удавалось заметить в нём естественной неопрятности — ни в уложенных волосах, правильно сидящих на его лице; ни в зубах, выбеленных до пределов белизны айсберга; ни в дыхании, гладком и опрятном; словом — ни в чём. Такой же халат, как на ней, будто идеально облегал его осанистую форму. При взгляде на нём в её глазах каждый раз читалось: «Он точно человек?». — Мне нужно, чтобы вы собрали полный анамнез и провели детальный осмотр Мистера Найта. После этого… — Мистера Найта? — услышав её перебивку, Доктор Честид упёрся в её лицо педантичным взглядом наставника. — Пациент с проникающей травмой в шею. Ей бы показалось, будто она услышала сквозящую взволнованность между каждым звуком его слов. Ей бы точно не почудилось, не отвлекись она на шуршащие перешёптывания за ними. В отличии от сомнительно существующего волнения от знающего своё дело ординатора, до слуха дошла материальная оболочка жуткости происходящего от толкучки медсестёр. Она вырвала её из слов: «Говорят Найт за всем стоял», «Они начнут допрос в больнице», «Настоящий кошмар». — Тот, о котором все говорят? — Рейчел получила подтверждение своего вопроса с разворотом Доктора Честида в сторону копошащихся женщин. После его безмолвного предупреждения те вспомнили о своих делах и секундно рассосались. — Проведите обследование на проходимость дыхательных путей и внимательно наблюдайте за кровотечением, не меньше сорока восьми часов… — Рейчел удивлялась продолжительности его взгляда, в котором она разглядела полопавшиеся сосуды на чистом белке́. Кроме того она помышляла вежливо прервать его речь, но вовремя захлопывала рот, не решаясь выкинуть слова: «Я тридцать часов на ногах без сна». В его словах не было повелительности, но намёков на возражение ощутить не удавалось. — Отвезите его на томографию и на рентгенографию, лучше исключить переломы шейного отдела. Возьмите все необходимые анализы и следите за состоянием мистера Найта. Рейчел переменчиво поднимала и опускала руку в жесте невысказанности. С каждым её взмахом вверх, округлые губы приоткрывались в единении с конечностью, после чего уходили в затвор. — Доктор Честид, я больше суток на смене, — одна из его густых бровей взлетела вверх в признаке скептицизма. — Думаю лучше было бы назначить кого-то ещё. На её взгляд, она достаточно плавно сгладила все увесистые подводные камни, которых было предостаточно — не отказалась сейчас же отказаться от хоть бы десятиминутного сна. — Сильвер, я полагал вы стремитесь стать хирургом, — Честид не то, что непробиваемая стена. К ней было бы возможным сделать подкоп или даже терпеливо постукивать молоточком в тонкой работе искусного взломщика. В сущности перед ней стояла невозможная задача. — Всё верно, — кажется, он ни разу не сморгнул. — Если вас это утешит, я пятьдесят часов спасаю жизни, — и в этом получив замечание, ей подумалось как бы хорошо было выпить. Молчание, повисшее после его слов, было красноречивей любых ответов. По сути безосновательные жалобы были исчерпаны, а смирение по обыкновению быстро заполнило всю её подсознательность, как это бывало с авторитетными личностями по близости. Будто в последний момент вспомнив какого пациента ей назначили, Рейчел вклинилась светом своих глаз в нечитаемые стёкла очков напротив. — Что он сделал? С точностью отточенного механизма часов, стрелки его глаз отклонились куда-то в сторону. Она заметила тяжесть сопротивления шестерёнкам, пока его глаза ровной точкой сосредотачивались на выборе из слов. Ему это не нравилось куда больше, чем ей. — Противоположное нашему, — шестерёнки сдвинулись, стрелки направились в исходное положение. Рейчел не покидало ощущение, будто каждый знал куда больше положенного. Доктор Честид и болтливые медсёстры в том числе. Его в этом сложно было бы упрекнуть, все возможные детали он растрачивал исключительно на хирургию. Куда весомей было то, что лицо мужчины окаменелостью застыло в скрытом выражении для любых глаз. Впервые она увидела мало мальски схожую оболочку сдержанного лица, когда во время операции умерла женщина с разрывом артерии в первую неделю интернатуры. В тот раз, он чуть склонился назад, точно в попытке ухватить ускользнувший воздух, а после объявил время смерти и удалился. Смерть не была ненавистна мужчине по имени Брайан. Смерть была спутником опустошённости для мужчины с фамилией Честид. В общую хирургию его привели моралью запечатанные принципы любви к жизни и к её продлению. Осознавать наличие в своём отделении чего-то столь гадкого как Найт, ему неприятно. — Не ослабляйте бдительность, — обмолвился он мягче всего, что ей доводилось от него слышать. — Если вы что-то почувствуете… Что угрожает вашей или чужой безопасности, вы всегда можете обратиться ко мне, к детективам и кому угодно. — Если что-то случится, я дам знать, — похлопав её округлое плечо, сентиментов и след простыл. — И приведите себя в порядок, — на прощание пройдясь по ней строгим взглядом, он вручил ей карточку пациента и ушёл. Интересно что он имел в виду под тем, чтобы привести себя в порядок… Рейчел направилась в уборную, раздумывая о последних словах ординатора. Кажется, в последний раз она видела своё отражение в блике окна на обходе около получаса назад. Она знала, что ничего запущенного не увидела бы, но принимала во внимание его педантичную натуру до раздражительности уж слишком правильного человека. Добравшись до зеркала, она лишь обнаружила съехавшую путаницу волос на резинке куда-то вбок. Растрепавшиеся локоны у лица, в прошлом спадающие чёлкой, совершенно выбились из всякого порядка. Некоторые пряди кофейных волос тонкими паутинками прилипали ко лбу и к щекам, от чего, неизвестно чем движимая, она вздохнула. Выпуская ровный шлейф волос из-под резинки, её погубил горький привкус чего-то неосязаемого на языке, напоминавший стухший сендвич на завтрак с запотевшим сыром внутри. Так, должно быть, люди сгибались в тисках обстоятельств. Ложью было бы сказать, что она страшилась остаться с ним наедине. В конце концов, она движена тем, что это был её пациент. Не более и не менее. Её не покидала одна мешающая мысль — то, что они спасают жизнь убийце. Это оказалось тяжело: делать вид, что её это не трогало. Собирая локоны в тугой хвост чуть ли не на самой макушке, она пропустила каждую из прядей свисавших у лба. Обычно безразличная ко всему, что относится к внешнему виду, она злостно вздохнула. Может, вся эта ситуация или сама по себе жизнь пробуждали в ней колющий стресс. Пошарив по карманам, она ухватилось за нечто короткое и холодное, пощипывающее подушки пальцев. Этим предметом оказалась детская заколка, которую обронила какая-то девочка в кафетерии. Ей не вспомнить чем она повелевалась, когда подбирала её. Не рассчитывала же она в самом деле найти неизвестную ей девочку, чтобы обрадовать найденной вещицей? Заколка теплилась чем-то детским и глупым в руках. По желанию — даже невинным. На вид эта вещица напоминала одну из тех, что сама Рейчел носила в детстве. Лучшим применением было бы заколоть её мешающие пряди у лица. Рассматривая ярко розовое недоразумение сбоку от виска, она не придала этому значения. Бóльшим недоразумением она считала папку в своих руках, которую прихватила при выходе. Его палатой оказалась 3-F, что не было неожиданностью. Она располагалась в конце коридора невероятно габаритными размерами и закрытой ото всех. Взяв направление, она листнула по картонке и увидела его полное имя — Итан Найт. Такое же звучное и запоминающееся, как его появление в больнице. Видимо, в скором времени для всех он стал бы звучным и запоминающимся в самых неприятных проявлениях подобранных слов. И всё-таки было бы спокойнее, если бы её посвятили в любые подробности. С другой стороны — оно же было лучше. Меньше факторов для стресса, меньше картинок в голове и меньше ненужных мыслей в минутку уединения. При входе в палату вместо детективов сбоку от входа она увидела полицейского — по видимому для охраны. Он уставился тупым взглядом на выключенный экран телефона, и не обратил на неё никакого внимания. Весь его интерес заключался в стекляшке в руках, словно в ожидании важного сообщения. Возможно, от жены, которой он написал, что не вернётся домой в ближайшее время, но так не получил обратного ответа. Она плавно проскользнула в палату, сожалея об объёмах работы и понимая, что не помнит его лица. В тот единственный раз Рейчел совершенно его не рассматривала, обращая внимание лишь на проливающуюся кровь. В ней было больше колебаний, чтобы подойти к его постели нежели при входе в палату. Его освещал тихий свет покойника, пускай в помещении белыми вспышками горели софиты. По-началу он не был заинтересован в происходящем, мыслями блуждавший по своему приподнятому колену. Откинутая на подушке голова, обволакивалась россыпью потускневших медовых волос, а лишённый всякой жизни взгляд направился к ней. Его бледное лицо искривилось острыми впадинками на скулах. То была не улыбка, а след просочившейся безнадёги, которым хоть по венам режь. — Здравствуйте, я доктор Сильвер, буду вашим лечащим врачом, — услышала она свой голос, напомнивший времена, когда её заставляли играть в пресловутых школьных спектаклях. Ориентировался вроде бы на публику, а обращался сухой безэмоциональностью ни к маме с неизвестно зачем взявшемся биноклем на третьем ряду, ни к папе рядом с ней и ни к кому-либо в зале. Они оба казались пораженными пустотой друг в друге и во всём, что витало вокруг, хоть и виду на это ни в ком не высказывалось. Смотря на него оставшиеся мгновения, ей подумалось, что перед ней и не человек вовсе. Пустая оболочка того, кто когда-то умел любить, прощать, сочувствовать. Куда всё это делось? То, что делало всех людьми. Он не истратил их ни на одного человека в своей жизни, а просто забыл. Как забыть выбросить старую и ненужную вещь в шкафу, а она всё так же висит одиноко на вешалке, никем не тронутая и хозяином отвергнутая. Стоя в шаге от него, она оттягивала время, не понимая для чего и для кого это делалось. После заминки в дверях она больше на него не глядела, предпочитая обратить свой вид на склянки антибиотиков. Тонким шлепком опустив папку на тумбочку, она взяла одну из них, начиная подготавливать к инъекции. Тем временем он продолжал блудить взглядом по её аккуратному лицу без каких-либо примечательных черт в нём: в меру упитанные губы никак не назвать пухлыми, щёки отёкшие от скопленной усталости и недосыпа, глаза пробитые равнодушием цвели лесной хвоей. Рейчел бы не узнала о чём он думал и думал ли вовсе. Назойливыми укусами она ощущала себя на сцене, но не под прицелом. Будто актриска, становившаяся чьей-то собственностью под объективами киношников. — Полагаю, моё имя тебе известно. — Она не могла бы даже навскидку сказать сколько минут они провели в молчании. Тишина стояла такая, что в палате ничего ни оживилось, ни омертвелость. Голос был хриплым от пробуждения и тягучим. Точно палец обмакни в банку с мёдом, а паутинистая завихрень оставит следы. — Оно прописано в карточке. Скорее всего в его обращении был совершенно другой смысл — известный, но не прославленный. Никто из них не обратил на это внимания, заново погружаясь в молчание. Рейчел начала вводить антибиотики, постукивая по тросточке капельницы. Убедившись в переливании раствора, она отвлеклась на записи в карточке пациента. — Что, не повезло? — Она коротко посмотрела в его графитовые глаза, сквозящие язвительностью, но не проронила ни слова. — Понимаю, самому было бы противно. Рейчел знала, что многие питали к нему именно это чувство. Вот как бывает — посмотришь на паука, да настолько мерзкого, что не хватит сил даже передавить его подошвой. Вероятно, такой взгляд и удерживал Доктор Честид глубоко в себе. Она же и не понимала что чувствует, но никак не это. Вместо раздумий что стои́т за её равнодушием, она размышляла должна ли она сказать это вслух. Впрочем, даже это ей было безразлично. — Заколка смотрится на тебе ужасно, — он получил ещё один короткий взгляд в свою сторону. — Это так, к слову. В ней отозвалось нечто схожее с жалостью к старушкам, которых ей доводилось лечить. У большинства из них до кучи полным полно родственников, но всё равно никто не приходил, не интересовался их жизнями. И тогда Рейчел улыбчиво общалась с ними, ненадолго скрашивая одиночество старых поколений. Отчего-то ей становилось приятней столько же, сколько и им самим. — Над этим вы так долго думали? — Она вспомнила их долгое молчание, когда он пробирался леской своих глаз по её лицу в начале. — Не хотелось тебя расстраивать ещё больше. Наверное, весь этот нелепый разговор о заколке в волосах должен был повысить градус в палате. Она же заметила, что поддержание разговоров со старушками и с убийцами — вещи отнюдь не одинаковые. После недолгой тишины и привычного слоя глаз с его стороны Рейчел начала базовый опрос: — Как себя чувствуете? — Вполне сносно. В подобном темпе продвинулась вся их беседа: она интересовалась состоянием после операции, он чётко отвечал уже не таким охрипшим голосом. Беседа велась непринуждённой стезёй малого спокойствия для Рейчел. Дымчатая серость его глаз зафиксировалась на ней то ли от единственного стоящего занятия, то ли от попытки приобрести личностный интерес в больничном общении. В моменты, когда она лёгкими руками прикасалась к бинтам и груди, их взгляды соприкасались. Ему удивительно просто давалось быть примерным пациентом. Возможно, это единственное на что он мог быть способен лучше всего. Лицо его тронула скорбная улыбка от мысли, что всё его к этому вело. Они прошлись по всем вопросам, и она за непримечательно быстрое время собрала у него кровь для анализов. За всё время пребывания Рейчел в палате, по пыльному пустые глаза Итана не сдвинулись ни на миллиметр в сторону. Когда же и она замеревшим взглядом встретилась с его, всё для него стало простым. Стоило лишь чуть подождать, чтобы заново почувствовать матрицу жизни, убедиться в пребывании на своём месте. Бесстрастный вид Рейчел был показательнее всего. Они знали, что происходило внутри каждого из них. Она стояла ровно по середине пространства и помещения, и соприкосновения. Смотрела она прохладно, и всё в ней говорило об отторжении человека напротив. Он, не прощаясь с их недолгой непринуждённостью, шёл навстречу тому, что заведомо было известным. Для прощания надо было этим владеть. — Зачем вы это сделали? Рейчел не сгубила ничего живого в них. Всё-таки, они были готовыми. — А сама что думаешь? — Взглядом небывалого знатока своего дела, он оглядел её без лишнего промерзания в крапинках, без всего, что сказало бы что он чувствовал. Она сама по себе ощущала во всём его виде холод. Да такой, что он всё в себя забирал и где-то там уничтожал. Он не говорил, глаза не говорили — а она дышала этим. Он тоже её отторгал. — Я облегчу задачу, не переживай, — Когда его тронула улыбка нисколько неживая, она подумала, быть может, дело всё было в лице. Оно передавалось как первая полученная рана, первая непоправимая ошибка, первая боль от расставания с кем-либо. — Я просто сам по себе урод. Знаешь, как-то подумал, а потом сделал. Остановится никто не сможет. Она ещё сильнее высказывала глазами, что их отторжения друг от друга по духу никак не могли быть похожими. Если он её просто вышвыривал из своего круга зрения, то она подобно здоровому организму, подхватившим инфекцию, напрочь отталкивала его появление. — Я спросила про шрам, — голос её никак не дрогнул. Ей показалось, что он был неестественно ровным. Самая одушевлённая пауза между ними высказалась в нём удивлением. В этой паузе оживало многое: палата начинала издавать звуки; голоса за её стенами доносились до обитателей внутри; оконная рама просвечивала кривые лучи первого солнца; возвращала Итана к жизни с его изумлением и глазами растопленными. — Это? — И в этот раз он не скосил ни одного глаза, лишь указал худым пальцем на шею. — Тебе не интересно почему я убивал, но интересно почему захотел убить себя? Его голос оказывается тоже ожил. Она услышала не слова мертвеца, а кого-то чужого. Такого, кто никто не признал бы в нём Итана Найта. Вместе с голосом выпустился кто-то настоящий. Рейчел получила его искренность вполне заслужено, и потому он передал в словах частицу себя. — Вы подумали, что закончить всё так, будет легче? — Она признавала, что ответила на его доверие довольно грубо. Слова произнесены учтиво и мягко, а смысл в них заложен в противовес интонации. Итан всё смотрел на неё и пропадал в глубине себя. — Надо было сделать это раньше… До всего этого. Полуприкрытые глаза опустились вниз. Она упиралась в его тёплые ресницы с мягкой рыжиной на них, и почувствовала в этом больше, чем рассчитывала. Она коснулась его души и не могла не впустить его в ответ. — Вы могли с кем-нибудь поговорить, — она знала, что у него вряд ли был кто-то, с кем он мог бы разделить себя настоящего. Знала и то, что ей следовало давно уйти. — Зачем чинить то, что сломано? Как ни старайся, а всё равно на мусорку. Итан дрогнул голосом так, будто он не выглядел на свои двадцать девять лет. В нём выпустилась доселе неизвестная для Рейчел боль. Больше она его не ощущала и не чувствовала, не знала о чём он говорил. Итану следовало бы по отдельности упорядочить всех демонов внутри. Должно быть, так и поступали обыкновенные люди. Он-то не то что нормальным давно не был, Итан не мог вспомнить когда он в последний раз думал как нормальный человек. Суть тех демонов, клубящихся в каждом, держать их на поводке контроля, не давать внутреннему «Я» спутаться с изуродованными версиями себя. В его же случае двойник обрёл обличье с рук оригинала без всяких на то подписей. Теперь же, ему следовало бы по отдельности разграничить преисподние внутри, чтобы для всех нашлось место. Им не нужно было что-то произносить. Рейчел смотрела на другого Итана Найта, которого ещё никто не тронул. Его опустившаяся голова говорила всё, что он мог бы произнести вслух. Она же своей тишиной разделяла то, что не он один это чувствовал. — Итан, — ей показалось, что она увидела что-то детское в его глазах. Будто он видел оживший кошмар на яву, обращавшийся ни к ней, ни к кому-либо извне. — Мне не было противно. Она ушла, произнеся то, что считала нужным. В ней это приглушило тоску на душе, неведомо откуда появившуюся, в нём — закостенелый лёд посреди груди, неизвестно когда образовавшийся.