ожидая от чужого одобрения, я получил его от дорогого мне человека, от тебя.

Взмах руки и последний голубь вылетает из, обрамленной десятками тонких узоров, черной шляпы. Напоследок юный иллюзионист заставил свой головной убор взлететь так высоко, как взлетала самая первая голубка, дабы при возвращению вниз розовый бантик перелился в бирюзовый, оказавшись в руках очаровательной ассистентки. После очередного броска, шляпа оказалась на голове девочки с ушками, а, уже свободные, пальцы руки переплелись с пальцами иллюзиониста. Последнее движение в шоу — синхронный и элегантный поклон публике, что, словно так же отрепетировала этот момент, вместе поднялась с громкими аплодисментами. Как обычно, невероятное выступление юных иллюзиониста Лини и его ассистентки Линнет порадовало и развеселило глаз слепых, не знающих обмана, наивных людей. Ведь никто в радостном возгласе и не заметит небольшую дрожь ассистентки, что до последнего создавала впечатление того, что ледяная вода, в которую она, трюка ради, погружалась десятками минут ранее, никак не сказалась на, ещё детском и хрупком, теле. Ощутив чужую дрожь, иллюзионист сильнее сжал мокрую ладонь. Ему бы хотелось убрать свою таинственную и ехидную улыбку, заменив нежной и теплой, дабы хоть как-то похвалить свою сестру, но нельзя. Она смотрит. Даже поднять фиалковые, затуманены усталостью бессонных ночей строгих подготовок и бессониц, глаза, в надежде увидеть искреннюю, чисту и беззаботную улыбку своего дорогого, всегда разачарованного, напряжённого и, иногда чуточку злого, младшего брата. Как старший брат, Лини всегда мечтал увидеть улыбку Фремине. Как бы он не старался рассмешить младшего, за это он чаще получал злые возгласы, чем утешающую улыбку. В этот раз выступление получилось ещё старательнее, отточеннее и продуманнее, чем все прошлые. Может хоть сейчас на родном лице появилась улыбка? Даже если так, возможности узнать этого попросту нет, иначе он разозлит её. И Лини, и Линетт знали, что её лучше не злить, ведь последствия будут гарантировать ещё ниже шансы увидеть заветную улыбку… Пелена собственного молчания и круговорота мыслей, что вызывали отсутствие воздуха во рту, словно после сладкого-сладкого утреннего сна, была прервана очущением вздрагивания чужой руки. Такого мелкого и незаметного, но чётко говорящего о причине своего появления. Верно, Линетт, в отличие от своего брата, услышала её голос. И в бархатном, тянущемся словно вязкий, тёплый, золотой с оттенком бурого, мёд, голосе, в заученных, с добавленными на ходу новыми словами в зависимости от этого выступления, речах, юный иллюзионист не заметил привычной злости, что заставило прикрытые глаза распахнуться в удивлении. «Ей понравилось?» Влажная рука, словно заставляя угомониться и случайно не разозлить её , сжала руку юнца, что, сам не понимая почему, и сам начал дрожать. Сердце, словно собираясь оставить синяки на внутренней стороне кожи, сильно било внутри, так, что даже ставало больно. Дыхание сбивалось, оставалось надеяться, что его дрожащих вдохов-выдохов никто не заметит. Глаза уже пощипывало. Но надо держать себя в руках, иначе и вправду все испортит. Свет выключился, что значило официальное окончание выступления. Иллюзионист и ассистентка всё так же синхронно выпрямились, но это уже не было частью шоу. В темноте они плохо видели друг друга и всё же смогли прочесть в глазах, что ни одна, ни другой не сообразили о чем говорила она. Зрители начали расходиться, громко и бурно обсуждая увиденное. Пусть от наивности этих людей близнецов и воротило, но факт того, что они так высоко оценивают уже десятки раз поставленный один и тот же трюк, согревал душу и вызывал искреннюю радость. Восхищённые слова не утихали ещё минут десять. Линетт уже молча предложила уйти, но Лини хотел остаться и узнать что думает она. Когда тишина уже начала давить психологически, послышался звук зажжения ламп, что дало слабое освещение опустевшему залу. Тогда взгляд фиалковых глаз наконец встретил знакомую высокую женскую фигуру, обёрнутую к сцене спиной. Кажется, это она включила свет, но пока что сухие уста не обронили ни слога. Тишина сгустилась и её оборвал громкий, воодушевлённый мальчишьий голос. — Матушка Арлекино! — сразу за этим возгласом раздались громкие звуки бега двоих, ведь близнецы так и не разомкнули рук, отчего брат потянул девочку за собой. Пусть и с разными эмоциями, но в двух сердцах хранилась одинаковая надежда на искомое одобрение и гордость за своих «опекаемых» в дальнейших словах «матери». По инерции пробежав ещё пару шагов, Лини отпустил руку сестры и остановился прямо перед предвестницей. В его глазах образовалось достаточно много сияющих бликов, что подсказывало о собирающихся слезах. — Матушка… Скажите, вам понравилось? — дрожащая улыбка так и вымаливала хоть одно доброе слово. Сколько близнецы себя помнят, женщина ни разу не похвалила их выступление, наоборот. Всегда находилось все больше и больше минусов а её слова были так безжалостными, что запросто разрезали сердце на крохотные ошмётки. Но в этот раз юный иллюзионист заметил улыбку на лице опекунши. Эта коварная, садистская улыбка, не показалась старшему близнецу столь же злой, какой показалась Линетт. Она инстинкто, с страхом и разочарованием в глазах, сделала шаг назад, слегка протянув руку к руке брата, но не успела. В глухой тишине раздался режущий звук шлепка. Зажмурив глаза за момент до этого, девочка вздрогнула. Они опять не угодили… Медленно открыв глаза, Линетт не хотя взглянула на брата. Арлекино далеко не первый раз поднимала на него руку и тем более не впервы оставила их старания недооценёнными, но… Кажется, впервы Лини это так задело, что по его подбородку скатилась слеза. — Да, похоже вы правы. Мы ещё не идеально проворачиваем трюк с голубями и до сиг пор не можем заставить зрителей забыть о том, что они смотрят представление. Простите, что зря надеялся. — опустив шляпу и натянув улыбку, юноша обернулся лицом к сестре и направился к выходу, стараясь идти как обычно смешной и воодушевленой походкой, словно его больше ни чуть не задевали садистские наклонности предвестницы. Линетт не стала ничего говорить и молча отправилась за братом, вот только она уже не старалась скрыть своё разочарование. В опустевшей комнате раздался не сильный смех Арлекино. Взяв своё запястье в тонкие длинные пальцы, она немного натёрла его, дабы размять после не слабой пощёчины. — Ты смотри, даже объяснять ничего не потребовалось, сами догадались… Вот только толку с этого ноль. — обычайный скучающий слабо-равнодушный тон вновь пробил тишину. Предвестница по себе с детства знала, что детей надо воспитывать силой, иначе с них ничего не вырастит, — Надо бы продлить их тренировки… И, пожалуй, на этой неделе без отдыха. — обернувшись, словно лебедь на воде, женщина пошагала к главному выходу. — Но ведь в этот раз вам правда понравилось, так ведь? — с привычной ноткой зла раздалось где то у двери. Приглядевшись, стало заметно силуэт Фремине. — Я ведь говорила тебе уйти вместе с зрителями, — рука тяжело и быстро опустилась на плече мальчика, сильно сжимая его, определенно вызывая болезненные ощущения, — Или ты хочешь, что бы я вообще закрыла тебе доступ к просмотру их выступлений, м? — прозвучало у самого уха, слегка безумно и даже пугающе. Ощутив волну мурашек по чужому телу, номер десять с улыбкой оддёрнула блондина. — Лини и Линетт у себя в комнате, завтра в полпятого утра репетиция, скажешь им подготовиться. Думаю, к девяти вечера освобожу. Махнув рукой, предвестница вышла с зала, не оглянувшись. Мальчик вздохнул. Безупречно он до сиг пор злится на брата за его дурную привычку ещё с детства брать на себя слишком много, но… Видеть эту картину было больно. — Это просто живодёрство. — сквозь зубы процедил Фремине в пустоту, направившись к выходу у сцены. За дверьми слышался воодушевленный юный голос и девчачьи неловкие короткие слова. Опершись в обрамлённый проход двери, тот с небольшой завистью наблюдал за своими старшим братом и сестрой. С одной стороны он был рад, что как и впервый раз, когда Арлекино ударила Лини, он не обиделся, а с другой… Понимание своей чуждоты здесь царапала сердце не хуже бездомной кошки в трущёбах Фонтейна. Но всё же, мальчику вспомнились вечера в доме Очага, когда Лини впервы показал ему фокус и то, как звонко они трое смеялись, как радовались установлению ёлки в Снежной, как во время наказания в виде голода, пытались давить на жалость Арлекино… — Фремине? Всё хорошо? Почему ты плачешь? — юный фокусник обеспокоенно мягко прикоснулся к плечу младшего, где уже, вероятно, образовался синяк после прикосновения десятой. — Лини, я… Я видел что сделала мать, мне жаль… Ваше шоу было правда прекрасным… Прямо как тогда, в доме Очага, снежными вечерами, когда мы прятались, что бы нас не наказали… — другой бы назвал подобное прошлое страшным, но слёзы на его лице шевельнулись и дрогнули от образовавшейся мягкой улыбки. — Послушай, Фремине. Я всегда стремился к одобрению со стороны того, кто желает нам троим худшего, но теперь… — теперь уже и одинокая слеза на лице старшего скатилась вниз. — Теперь, ожидая от чужого одобрения, я получил его от дорогого мне человека, от тебя.