Высечь тебя из камня (Carve You Out of Stone)

***

      Эндрю потёр свои уставшие, худые руки. Последние шесть часов он работал над своей недавней скульптурой, пытаясь продемонстрировать, как нижняя губа женщины естественно выпячивается в небольшой надутости, как начинают отрастать волосы, которые нужно было подстричь, пока стрижка не начала выглядеть неопрятно, как фланелевая рубашка слишком большого размера свисает с её плеча, обнажая несколько маленьких родинок, похожих на созвездия. Он уставился на свою последнюю работу. Конечно, это выглядело неплохо, но все его последние работы просто выглядели нормально. В них не было ничего особенного, ничего завораживающего или потрясающего. Все они были просто кучками глины, сложенными друг на друга и вылепленными по образцу, чтобы попытаться создать что-то большее, но всегда не попадали в цель. Он вздохнул и встал, впервые за несколько часов вытянув ноги и смирившись с тем, что поработает над произведением позже. Эндрю вытянул шею и подумал, не позвонить ли Роланду, но передумал, вспомнив все скульптуры мужчины, которые он уже создал, даже если был в настроении переспать. Нет, ему придётся искать вдохновение в другом месте. Но... Позже Эндрю решил, что ему пора принять душ и долго, долго спать. Он приготовил на ночь последнюю стопку глины, чтобы утром она была готова для него, затем вышел из мастерской и направился в ванную. После долгого горячего душа он упал на кровать, едва натянув на себя одеяло, прежде чем заснуть.

***

      На следующий день Эндрю стоял в очереди в своей любимой кофейне, ожидая, когда можно будет заказать то, что сотрудники называли «The Andrew Special» («Специальное блюдо Эндрю»), которое представляло собой чашку среднего размера, наполовину наполненный кофе, а наполовину — сахаром и сливками, пока цвет напитка не стал ближе к белому цвету бумажного стаканчика, чем к цвету кофе, щедро политый взбитыми сливками и шоколадной посыпкой. Он только сел, чтобы начать наблюдать за людьми, когда увидел свою следующую музу. Парень был всего на несколько сантиметров выше его самого, у него были карие глаза и ещё более тёмные вьющиеся каштановые волосы — и то и другое выглядело как-то неправильно, о чём Эндрю знал только потому, что много времени проводил, наблюдая за людьми. У него была россыпь веснушек на носу и щеках, длинные ресницы, густые брови и тонкий шрам, идущий через левую щеку вниз по шее. Он был худощав и, как предполагал Эндрю, занимался бегом. На нём была выцветшая рубашка цвета лесной зелени, которая не подходила к его цвету лица, потёртые джинсы и джинсовая куртка с белым пухом на внутренней стороне. Мужчина явно старался не привлекать к себе внимания, опустив голову и делая быстрые, но уверенные движения. Эндрю чуть не рассмеялся. Как такой умопомрачительный человек, как он, вообще мог надеяться остаться незамеченным — загадка. Эндрю наблюдал за тем, как парень подошёл к одному из сотрудников за прилавком и завёл разговор. Он фиксировал движения парня, его походку, жестикуляцию. Достаточно сказать, что Эндрю был очарован. Этот парень, кем бы он ни был, должен был стать следующей музой Эндрю, после того как он закончит свою вторую работу. Эндрю так и хотелось вернуться в свою мастерскую и начать делать наброски, но он сдерживал себя, понимая, что ему придётся продолжать наблюдать за человеком, чтобы точно вылепить его (к тому же на него было приятно смотреть). Он наблюдал, как таинственный парень подсел к сотруднику, оживлённо заговорил и протянул ему листок бумаги. Парень выглядел на грани слёз, но хорошо это скрывал. Он наблюдал за тем, как парень выходит из магазина, обращая внимание на то, как свисает с плеч его куртка, как двигаются мускулистые бёдра, быстрые шаги, упругий зад... Эндрю допил остатки кофе и встал, отбросив по пути к выходу чашку, и поспешил к своей квартире, ворвавшись в дверь и направившись прямо в свою студию. Ему нужно было покончить с этой дамой, чтобы как можно скорее приступить к таинственному парню.

***

      «Большая Фланель». Именно так он назвал свою скульптуру, когда она была закончена. Эндрю вздохнул и вытер лоб, делая шаг назад и глядя на свою статую. Да, он мог бы с этим смириться. Это не было ни одним из тех захватывающих дух произведений, которые принесли ему репутацию, но это могло принести ему пару баксов. Он кивнул сам себе и вернулся к глине, которую держал в углу. Пришло время приступить к его следующему произведению.

***

      Эндрю был поражён, когда зазвонил телефон. Его руки были покрыты глиной, в ладонях он держал очень изящный нос, пытаясь повторить нос Таинственного парня. Он подошёл к телефону и раздражённо опустил плечи, увидев высветившееся на экране имя. Он быстро закатал один из рукавов, используя бедро — он не собирался пачкать телефон глиной, только не снова — и ответил на звонок локтем. — Что? — спросил он, возвращая внимание к носу. Он был одновременно и недостаточно острым, и недостаточно круглым. Как так получилось? — Привет, Эндрю! — ответил Ники. — Как дела? — Занят, — сказал Эндрю, не в силах ответить более чем односложными словами, когда он так настроился на произведение. Линия затихла, и это означало, что Ники задумался, что не могло означать ничего хорошего. — Ты работаешь над новой скульптурой? — спросил Ники, пытаясь выглядеть непринуждённо, но у него ничего не получилось. — Да, — пробурчал Эндрю. Ники хмыкнул. Эндрю прекрасно понимал, что делает его кузен, притворяясь незаинтересованным, в то время как на самом деле Эндрю практически слышал, как он вибрирует от возбуждения на другом конце света. Эндрю закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Что? — Ничего, ничего, — попытался оправдаться Ники, — просто ты давно так поздно не засиживался, работая над проектом, вот и всё. Он нахмурил брови и посмотрел на будильник, который мигал ему в ответ, так как Эндрю до сих пор не перевёл время с того момента, как его отключили от сети. — Который час? — 4:30 утра, где ты находишься, — ответил ему Ники. — О, — был единственный ответ Эндрю. Ники рассмеялся. Давненько он не был так поглощён своими проектами, что почти забыл, как это было. Он помнил это чувство — способность создавать и контролировать что-то целиком, придавая этому уникальную форму. Ирония судьбы заключалась в том, что колония для несовершеннолетних, где его держали за решеткой, была первым местом, которое научило его тому, что он может не только выживать. Занятия искусством были для него способом вернуть себе свою собственную историю, лепка из глины была метафорой формирования собственного будущего, возможности наконец-то управлять своей жизнью. Ему не нужно было прогибаться под чужую волю, как не прогибались его скульптуры после обжига. Он не должен был терпеть издевательства, душевную боль и страдания. Его жизнь была его собственной, как и его глиняные творения были его собственными. Впервые в жизни, в тринадцать лет, Эндрю наконец-то научился радоваться жизни. Теперь, одиннадцать лет спустя, Эндрю всё ещё гонялся за этим чувством. Владеть собой и своим будущим было недостаточно. Он хотел снова почувствовать себя живым. Он лепил. Он видел людей, или животных, или предметы, или всë, что привлекало его внимание, и пытался рассказать их историю. Куда идёт этот человек? Почему эта белка ползёт именно по этому дереву? Кто был настолько неосторожен, что оставил на скамейке свой напиток и бумажник? Это срабатывало. Иногда. Когда учитель рисования в колонии впервые познакомил его с керамикой, с этой формой самовыражения, Эндрю был очарован. Они не могли заставить его остановиться. Он создавал изделие за изделием, одни лучше других, некоторые более убедительные, некоторые более простые, но каждое лучше предыдущего. Это можно отнести и к его нынешней работе. Некоторые из них завораживали своей простотой. Некоторые были более сложными и пронизывающими до глубины души. Каждая из них была лучше предыдущей. После того, как Эндрю вышел из колонии и переехал к Аарону и Тильде, он продолжал заниматься скульптурой. Тильда разрешила ему это только тогда, когда поняла, что может продавать его работы и зарабатывать на них деньги, причём прибыль иногда втрое превышала ту сумму, которую ей приходилось вкладывать, чтобы он мог продолжать своё маленькое хобби. Некоторые из его лучших работ были созданы в это время. Жизнь с Аароном, на коже которого было слишком много синяков, и Тильдой, на руках которой слишком часто появлялись окровавленные и разбитые костяшки пальцев. Он смотрел на лицо своего брата-близнеца, так похожее на его лицо, которое было у него, когда он жил с Кэмпбеллами, Уилсонами, Спирсами. Он лепил. Он создавал своих демонов, своих монстров, свои кошмары, вдохновляясь тем призрачным, затравленным взглядом, который он видел каждый день на своём собственном лице. Он лепил. Он создавал фигуры, которые никто не понимал, творения, которые никто не мог и надеяться понять. Он создавал тени, в которых жил, места, где прятался, вид, который открывался из-под его одеяла. Он лепил. Он создавал истории о потерянном и отчаявшемся мальчике, который умолял кого-то прийти и спасти его, молился богу, в которого верили большинство его приёмных родителей, но его игнорировали снова и снова, и снова, и снова. Он лепил. Он лепил, потому что, как говорил ему его инструктор в колонии, каждому человеку нужен механизм преодоления, и пока он исправен, не имеет значения, что это за механизм. Он лепил. Он создавал истории, которые никто не хотел рассказывать, но к которым многие могли отнестись с пониманием. Он лепил. Он творил не только для себя, но и для своего брата, чтобы дать надежду в той тьме, которую он воспроизводил своим искусством, в той же тьме, в которой всё ещё находился его брат. Тильда никогда не понимала ни искажённых лиц, ни вытянутых рук, ни раздирающих себя конечностей, ни когтей, тянущихся изнутри, ни лиц за лицами, ни фигур, похожих больше на ткань, чем людей. Тильда никогда не понимала страсти, вложенной в каждую деталь; эмоций, которые испытывали люди, способные к ним относиться. Непрекращающаяся боль, удушающее страдание, бессмертное утопление, безнадёжность, одиночество, душевная боль, страх, боль. Но они были не для таких людей, как Тильда. Они были для людей с демонами. Таких, как Аарон. Таких, как Эндрю. Вот кто покупал его работы. Эндрю никогда не забудет — как, впрочем, и никогда не сможет — лицо Тильды, каждый раз, когда одна из его работ продавалась за тысячи долларов, или когда музеи начинали звонить, почти умоляя, чтобы выставить его работы. Это было хорошо, это обеспечивало безопасность, это создавало фонд для колледжа Аарона. Им было на что опереться, когда Тильда неизбежно погибнет сама. Вождение в нетрезвом виде. Неисправные тормоза. И с собственным ребёнком в машине. Так грустно. В любом случае. Ее страхование жизни тоже было не так уж плохо. На них был куплен хороший автомобиль. Он думал, что Тильда одобрит это. У нее не было причин не одобрить его. Она была мертва. Затем Ники уехал из Германии, чтобы воспитывать его и Аарона, и им не пришлось жить с Хеммиками. Эндрю достаточно повзрослел с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, чтобы понять, что оставить единственное место, где он хотел жить, и взять на воспитание двух травмированных подростков, когда он сам был ещё подростком, ему бы не удалось. С тех пор как они познакомились, его благодарность кузену только возросла. За исключением тех случаев, когда кузен решает, что позвонить в 4:30 утра — хорошая идея. — Зачем ты мне звонишь? Он услышал, как Ники пожал плечами. — Не знаю. Просто у меня было предчувствие, что ты не спишь. К чёрту Ники с его раздражающим характером золотистого ретривера и чёртовой добротой. Нахуй его. — Я пойду, — сказал Эндрю без всякой необходимости. — Спать? — спросил Ники. — Да, — выдавил из себя Эндрю. — Хорошо, — сказал Ники спокойно, чего с ним почти никогда не бывало. — Расскажешь мне о своей новой скульптуре, когда закончишь? Эндрю раздумывал над ответом. Если он скажет «нет», Ники бросит его, как делал каждый раз, когда Эндрю говорил «нет». Но… В этот раз всё было по-другому. Он не мог описать это, но каким-то образом это было так. — Да, — сказал он. В голосе Ники слышалась улыбка. — Ладно, спи, Микеланджело. Эндрю положил трубку, прекратив свой лёгкий смех. Он посмотрел на нос, который всё ещё держал в руках, и понял, как он устал. Поспать было бы неплохо, хотя бы немного. Сев обратно, он взял скальпель, уже покрытый глиной, и принялся доделывать нос. Прошло ещё около пятнадцати или тридцати минут, прежде чем он смог прикрепить нос к лицу. После еще нескольких корректировок, вытягивания и придания глине почти идеальной формы, он сделал копию лица Таинственного парня. Эндрю сделал шаг назад, потом ещё один, потом ещё, пока не оказался на таком расстоянии, как и в кафе, когда впервые увидел парня. Он кивнул в знак одобрения своей работы и прикрыл зевок рукой. Да, ему определенно пора спать. Он проверил время. Шесть утра. Он не мог вспомнить, когда в последний раз так долго не спал, работая над произведением (это ложь. Он мог. Это было за неделю до того, как им с Аароном исполнилось по шестнадцать лет. Он работал над тем, что другие назвали бы интерпретационным произведением искусства, изображающим лицо с кожей, которая выглядела так, будто плавилась со скульптуры, а Эндрю называл Дрейка искажённым из-за плохого освещения его ночника в виде синего слона). С трудом держа глаза открытыми, он приготовился ко сну, смирившись с тем, что спать ему придётся слишком мало. Завтра ему нужно было вернуться в кафе. Хотелось надеяться, что там окажется некий Таинственный незнакомец.

***

      Просыпаться после того, как не ложился спать до шести, всегда было первым. Эндрю не хотел вставать с постели. Он хотел закрыть глаза и продолжать спать до завтра. Но даже когда он подумал об этом, его глаза переместились на его последнюю скульптуру. Ещё не законченная. Руки болели, и ему нужно было передохнуть, прежде чем приступать к работе. Чем раньше он вставал, тем раньше мог сделать перерыв и тем раньше мог вернуться к работе. С этим, к сожалению, определившимся решением он встал с кровати. Может быть, Таинственный парень снова окажется в кафе.

***

      Таинственный парень не только был в кафе, но и, судя по всему, работал там. Теперь в голове Эндрю крутился вопрос: продолжать ли ему ходить в это кафе или найти другое? Плюсы поиска другого кафе: он не будет больше находиться рядом с Таинственным парнем и не будет выделываться перед одним из самых красивых людей, которых он когда-либо видел; кроме того, он уже слишком хорошо знаком с людьми, которые здесь работают. Они знают, какой кофе он заказывает. У них есть специальное название для его заказа кофе. Неприемлемо. Минусы поиска другого кафе: он не будет больше находиться рядом с Таинственным парнем, своей нынешней музой; к тому же, все остальные кафе находятся дальше от его квартиры, и он не хотел прилагать дополнительные физические усилия, чтобы получать свою порцию сахара с нотками кофе каждый день. Вздохнув про себя, Эндрю толкнул дверь и вошел внутрь. Он подошёл к стойке и принялся ждать, пока Таинственный парень примет его заказ. По бейджику с надписью «Нил» он понял, как зовут парня. На Ниле была та же униформа, что и на других сотрудниках: белая футболка с воротником, заправленная в бордовые брюки, и кофейно-коричневый фартук, на котором висели ручки и маленький блокнот для записей. Одежда облегала его изгибы настолько, чтобы их было видно. Сегодня его прическа была совсем другой: вдовий пик, который Эндрю не заметил вчера, резко выделялся; волосы были убраны в сторону, открывая мягкие изгибы ушей, которые раньше тоже были скрыты. Чем дольше Эндрю смотрел, тем больше понимал, насколько неправильной была его нынешняя скульптура. Причина, по которой он так долго боролся с носом вчера вечером, заключалась в том, что он был совершенно неправильным. Он был одновременно и слишком мягким, и слишком острым, потому что имел неправильную форму. Наклон носа был длиннее, чем у версии Эндрю, а ноздри были более круглыми и узкими. У Нила было больше веснушек и несколько солнечных пятен, хотя некоторые из них были более отчётливыми и заметными, чем поблекшие. Брови были более густыми, чем те, которые Эндрю начал лепить, изгиб верхней губы был совершенно другим, а слабые шрамы пересекали его щеку и шею. На руках и кистях тоже были шрамы, большинство из которых скрывали нарукавные повязки, что было прямым нарушением политики компании. — Алло?   Эндрю вынырнул из своих мыслей, пристально глядя в карие глаза, обрамлённые контактными линзами. Нил осуждал его за то, что он пялился на него, как будто такой красивый человек, как он, не привык к тому, что на него смотрят.   Хотя, возможно, Эндрю вёл себя в этом плане просто отвратительно.   Лучше остановиться и заказать, чем превращать это в дело.   — Эндрю Спешиал, — сказал Эндрю парню.   — Что? — сказал Нил.   Эндрю не ответил.   — Не могли бы вы заказать что-нибудь из меню? — спросил Нил, неопределённо указывая на доску позади себя, в то время как его суждения усиливались.   Эндрю ничего не ответил, не чувствовал в этом необходимости. Этот парень так или иначе должен был сделать его приказ, и это давало ему прекрасный повод изучить форму глаз Нила и изгиб его ресниц, не ведя себя как чудак.   Эти двое начали пристально смотреть друг на друга, но закончили только тогда, когда к ним, спотыкаясь, подошёл другой сотрудник, Мэтт. — Эй, Эндрю! Я сейчас принесу твой напиток.   Нил посмотрел на них, и между его бровями образовалась небольшая морщинка. Если бы только Эндрю мог запечатлеть выражение его лица в эту самую секунду, это была бы идеальная скульптура.   Нет.   Нет.   Он уже начинал одного этого таинственного и слишком великолепного незнакомца, и не собирался делать ещё одного. Ни за что. Они с Нилом снова встретились взглядами, и в этот раз Эндрю понял, что радужки глаз у Нила имеют неправильную форму. Его мизинец дёрнулся от желания исправить свою ошибку прямо сейчас. Он развернулся на пятках и, не говоря ни слова, вышел из клетки, изо всех сил стараясь не обращать внимания на язвительное «хорошего дня», прозвучавшее вслед ему за дверью. Чёрт.

***

      Звонок телефона отвлёк Эндрю от очень важной работы. Он лепил лоб Нила и никак не мог придать правильный вид небольшой выемке над правым виском, которая выглядела так, словно кто-то когда-то снял кожу, и она плохо зажила. Она была то ли слишком длинной, то ли слишком узкой, то ли слишком широкой, то ли ещё что-то. Он слишком резко положил свои инструменты на подставку и ответил на телефонный звонок, насколько это было возможно, опираясь на локти. — Что? — Ой, прости, я тебя разбудил? — ответил голос Ники. — Нет, — честно ответил Эндрю. — Чего ты хочешь? Ники издал звук удивления. — Я думал, ты уже спишь. — Ещё не так поздно, — сказал ему Эндрю. — Эндрю, — сказал Ники с лёгким упрёком, — уже почти шесть утра. — Нет, это не так, — возразил Эндрю, как ребёнок, но, бросив быстрый взгляд в окно, увидел уже восходящее солнце. — Чёрт. — Ты просто проверил время? — Ники едва сдерживал смех, Эндрю, случайно не спавший так долго, был просто уморительный. — Заткнись, — проворчал Эндрю. Ники рассмеялся, но ответил Эндрю молчанием. Он пошёл в ванную и вымыл руки, счищая остатки глины с крана и столешницы. Когда он вернулся на своё рабочее место, Ники напевал незнакомую песню. Наверное, это была немецкая песня. — Зачем ты мне позвонил? — спросил Эндрю. — Не знаю, — красноречиво ответил Ники. — Просто у меня возникло чувство, и я решил попробовать. — Твои «ощущения» жутковаты, — сообщил ему Эндрю. Ники снова рассмеялся. — Поверь мне, я знаю. Аарон обязательно говорит мне об этом каждый раз, когда я звоню ему где-то в полночь, чтобы напомнить о том, что ему пора спать, и у него в разгаре учебная сессия. — Лучше бы ты ему позвонил, — рассеянно сказал Эндрю, оглядываясь в поисках своей пижамы в надежде хотя бы немного поспать до того, как солнце полностью взойдёт. — Мне и не нужно было, — Эндрю слышал ухмылку в голосе Ники, но он также слышал в нём и нежность, и то, как Ники гордился им. — Он сам ложится спать в положенное время. — Молодец, — сухо ответил Эндрю. — Почему ты этого не сделал? — прямо спросил Ники. Этого вопроса следовало ожидать: Эндрю никогда не засиживался так допоздна, чтобы поработать над проектом, даже в колледже или когда у него был заказ от музея, который он не успевал выполнить. Но в этом произведении… В нём было что-то другое. Эндрю никогда не вкладывал столько деталей ни в один из своих проектов, так почему же Нил был другим? (Это потому, что он горячий.) ((Заткнись.)) Эндрю снял телефон с громкой связи и зажал его между плечом и ухом, роясь в ящиках, чтобы достать то, что ему было нужно. Он не ответил, но это уже само по себе было ответом на вопрос Ники. Он ворковал. — Неужели кто-то влюбился. Эндрю остановился на середине движения. — Ещё раз так скажешь, и я лично прилечу и ударю тебя. — Если это то, что нужно, чтобы заставить тебя навестить меня, то так тому и быть, — поддразнивающе сказал Ники. Он глубоко вздохнул и начал кричать. — ЭНДРЮ ВЛЮБИЛСЯ! Он вздрогнул от резкого изменения громкости и убрал телефон от уха, а затем сам закричал в него. — НИКИ! ЗАТКНИСЬ! Ники замолчал, но это не остановило непрерывный поток смеха, доносящийся из динамиков. Эндрю вздохнул. Этого должно было быть достаточно. — Я иду спать. — Хорошо, — сказал Ники. — Я позвоню тебе позже, и ты расскажешь мне о своём новом увлече-е-ении... Эндрю положил трубку. Он любил Ники, даже если никогда не давал ему понять, действительно любил его. Но это никогда не отменяло того, каким надоедливым мудаком он иногда был.

***

      Эндрю застрял. Он работал над грёбаной скульптурой Нила и застрял. Все остальные его работы, основанные на реальных людях, были закончены в два раза быстрее, чем эта. Но нет. Нил просто должен был быть настолько сложным, интересным и потрясающе красивым, что Эндрю не смог бы закончить его за обычное время. Он не смог, и теперь его память о том, как точно изогнулись ресницы Нила в свете флуоресцентных ламп в кафе, была нечёткой, и он не мог точно это изобразить. Это означало, что ему придётся вернуться в определённую кофейню и пялиться на определенного бариста с выгоревшими волосами и глазами, которые не совсем соответствовали его цвету лица. Эндрю сидел за столиком в задней части кафе, откуда ему открывался прекрасный вид на Нила, работающего за стойкой. Чем дольше он наблюдал, тем больше деталей, как он понял, упустил. Мышцы на руках Нила были более выражены, чем показалось Эндрю, ногти были коротко острижены, а кутикулы покрыты синяками, свидетельствующими о том, что он часто их кусал, рубашка была мешковатой, несмотря на то, что была заправлена в узкие брюки... По сути, это означало, что Эндрю пришлось переделать весь торс Нила. Отлично. Еще одна бессонная ночь, посвящённая этому чудовищному проекту, за который он решил взяться. Фантастика. Однако для того, чтобы оценить мелкие детали Нила, те, которые можно уловить только зорким глазом на расстоянии менее метра от него, ему нужно было подойти ближе. Но Эндрю не собирался возвращаться к стойке и снова ставить себя в неловкое положение, о нет. Придётся просто изучать издалека. Может быть, заметки и различия, а также применение его ужасных навыков рисования помогут ему позже, когда его память станет не такой острой, а воспоминания — немного неточными. Он принялся за работу, достав блокнот с ручкой из сумки, которую, по его словам, он ненавидел после того, как Ники подарил её на Рождество много лет назад, когда понял, сколько вещей Эндрю носил с собой ежедневно, но это была единственная сумка, которой он пользовался уже много лет. Он достал угольный карандаш и принялся за работу, записывая ошибки, которые, как он уже знал, нужно было исправить, и начал рисовать Нила в различных позах и положениях. Для справки. Когда он был на третьей странице своих рисунков и записей, набрасывая крупный план лица Нила спереди и в центре, в кабинке напротив него сидел незнакомец. Заметьте, это был не незнакомец. Это был Нил. Блять. — Что ты делаешь? — спросил Нил, не очень деликатно пытаясь заглянуть в рисунки Эндрю. Прикрыв их — и поняв, что он совершенно неправильно нарисовал брови Нила, маленькие волоски лежали на странице не так аккуратно, как на лице Нила, — он сказал: — Не твоё дело. — Серьёзно? Потому что это выглядит так, как будто ты рисуешь меня, — возразил Нил. — А если ты рисуешь меня, то это определённо моё дело, особенно если ты сталкер. Чёрт, неужели Нил флиртовал с ним? Не может быть. Он неправильно понимал ситуацию. Нил не мог флиртовать с Эндрю, это было невозможно. С Эндрю не флиртовали такие привлекательные парни, как Нил. Мир просто так не устроен. — Я не сталкер, — сказал Эндрю, стараясь выглядеть уверенным, но он был уверен, что ему это не удалось, так как вместо этого раздался его обычный, монотонный, скучающий голос. — Ты уверен в этом? — спросил Нил, слегка наклонив голову. Он медленно провёл рукой по столу и, когда Эндрю ничего не предпринял, дважды постучал по верхнему краю блокнота. — Что это? — Ничего, — тут же ответил Эндрю, вспомнив все случаи, когда его рисунки отбирали у него те, кто использовал их только для того, чтобы принижать и ругать его. — Я имею в виду, я не знаю, — начал Нил, на мгновение выглянув в окно, и, боже, его профиль сбоку представлял собой нечто потрясающее. Эндрю хотел было записать на бумаге наклон носа Нила, изгиб подбородка и угол челюсти, но не смог, потому что центр его внимания сидел прямо напротив него и допрашивал его. — Мне показалось, что ты меня рисуешь, — сказал Нил, затем повернул голову назад и посмотрел на Эндрю, впиваясь в него мёртвыми карими глазами. — Почему? — Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что я художник? — спросил Эндрю, зная, что ответ будет отрицательным. — Правда? — ответил Нил, и чёрт бы побрал этого красавчика. Это был всего лишь второй разговор Эндрю с ним, но он уже чувствовал, как падает, как теряется в рассеянности внимания, которым, несомненно, должен был стать Нил, и это было ужасающее чувство. Эндрю ничего не ответил, вместо этого он убрал руки с блокнота и пододвинул его к Нилу. Он внимательно следил за лицом Нила, изучая каждое подёргивание, каждый вдох, каждое движение, каждую реакцию. Это не помогло бы ему в работе со скульптурой — глина была неподвижна, но это не делало выражение лица Нила или то, как оно текло, словно вода, менее завораживающим. — Это... — Нил замолчал, устремив взгляд на бумагу. Эндрю приготовился к следующему слову. «Жутко», «отвратительно», «пустая трата времени», «странно», «скучно», «действительно чертовски странно», «тревожно» — всё это пронеслось у него в голове теми же голосами, кто говорил это много лет назад, люди, на которых он раньше равнялся, а теперь плюнул бы на их могилы. — Они действительно хороши. Эндрю моргнул, оказавшись лицом к лицу с Нилом, который выглядел таким впечатлённым, потрясённым, удивлённым и... — Ты уверен в этом? — спросил Эндрю. — Ты сидел и спрашивал меня, не сталкер ли я, а теперь дополняешь мои наброски о себе? Нил пожал плечами. — Ну, да, они очень, очень хороши. Эндрю прищурился, изучая Нила по совершенно новой причине. — У тебя повреждён мозг или что-то в этом роде? Вместо того, чтобы обидеться, вместо того, чтобы наброситься на Эндрю и назвать его бессердечным, или монстром, или апатичным, или просто грубым, или любым другим оскорблением, которое сыпалось в его адрес с самого рождения, Нил рассмеялся. Он засмеялся, и не в смысле — «ой, я просто подшучиваю над тобой, на самом деле я не считаю, что то, что ты сказал, смешно», и не в смысле — «это очень некрасиво, и мне очень неловко». Это был искренний смех. Эндрю сказал что-то, что большинство людей оскорбило бы, но он воспринял это как шутку. Конечно, это была шутка за счёт парня, но всё же это была шутка. — Ты забавный, — сказал Нил, в его голосе слышались следы смеха, а глаза всё ещё улыбались. Эндрю бросил на него непонимающий взгляд. — Теперь я знаю, что у тебя повреждён мозг. Никто никогда раньше не называл меня смешным. И снова Нил отреагировал не так, как все остальные. Вместо того, чтобы жалеть Эндрю, вместо того, чтобы смотреть печально или скорбно из-за очевидного сходства Эндрю с реальным жизненным опытом или чего-то ещё, он выглядел понимающим. Понимающий, но всё ещё удивлённый. Это было нехорошо. Нил не мог так реагировать на глупые вещи, которые Эндрю говорил, чтобы заставить людей оставить его в покое или позволить ему держать тех, кто ему дорог, на расстоянии вытянутой руки. Нил не мог находить его смешным или забавным, и уж точно не мог относиться к нему с пониманием. Это просто предвещало катастрофу для Эндрю в очень и очень скором времени. — Почему ты меня рисуешь? — спросил Нил. — Неужели я настолько красив? — он спросил это в шутку, так, что любой другой человек принял бы это за чистую монету, но Эндрю заметил скрытое под поверхностью самоуничижение. Он ответил на этот вопрос точно так же, как и на все остальные вопросы, которые ему задавали. Честно. — Да. Нил выглядел ошеломлённым, юмор мгновенно улетучился, рот слегка приоткрылся, брови сошлись на переносице в замешательстве. — Что? — Я искал новую музу, мне показалось, что ты выглядишь интересно, поэтому я выбрал тебя, — лаконично объяснил Эндрю. Нил огляделся по сторонам, его дыхание участилось. Эндрю потребовалось мгновение, чтобы распознать признаки приближающейся панической атаки после того, как ему так долго не приходилось с ними сталкиваться. — Почему… Зачем ты это делаешь? Я не интересен, я никто. Эндрю понятия не имел, как отвлечь незнакомца от нарастающей паники, и решил продолжить разговор с Нилом в надежде, что это поможет ему успокоиться. Он цокнул языком и сказал: — Ты интересный. Именно поэтому я выбрал тебя в качестве своей следующей скульптуры. Это заставило Нила задуматься. — Скульптура? Эндрю кивнул. — Я зарисовывал тебя только для того, чтобы иметь ориентиры. Я не художник, по крайней мере, не из тех, кто рисует или пишет, или ещё какая-нибудь хрень. Я делаю керамику и скульптуры из глины. — Ха, — ответил Нил, — круто. — Если хочешь, я могу тебе как-нибудь показать, — предложил Эндрю. Он понятия не имел, зачем предлагать такое, большинство других его муз никогда не знали, что они являются источником произведений искусства, которые продаются за тысячи долларов, и уж точно не незнакомцы. Но Нил был другим. Эндрю ещё не знал, чем именно, но он был другим. — Может быть, — сказал Нил с отсутствующим выражением в глазах. Эндрю знал, когда нужно перестать давить, когда нужно вообще прекратить разговор в целом. Они вдвоем сидели в кабинке в задней части кафе, Эндрю по-прежнему изучал Нила, а Нил не смотрел ни на что конкретное, медленно приходя в себя после приступа паники, и Эндрю внимательно наблюдал за ним, на случай, если что-то случится, и ему нужно было помочь Нилу успокоиться.

***

      В следующий раз, когда Эндрю сидел в кафе после того, как всю ночь работал над — как вы уже догадались — грёбаной скульптурой Нила, его последнее увлечение снова плюхнулось на стул напротив него. — Я хочу посмотреть? — сказал Нил без предисловий. — Что посмотреть? — ответил Эндрю, просто чтобы возразить. Он спал ноль часов, не пил кофе, а сахар в его фирменном напитке «Эндрю Спешиал» едва помогал держать глаза открытыми. — Скульптура, — Нил сделал паузу, оценивая свои слова, затем спросил, — ты ведь говорил, что делаешь её из меня, верно? Эндрю тяжело вздохнул, ставя свою чашку обратно на стол и бросая на Нила безжизненный взгляд, который, мы надеемся, передавал, насколько он устал. Нил, сволочь, не воспринял его взгляд как ответ, как это сделали бы все остальные. Он терпеливо ждал словесного ответа Эндрю, и это произвело на него впечатление. — Да, я намечаю скульптуру по твоему образцу. — Круто, — нервно сказал Нил, явно не зная, как вести этот разговор. Опять же, Эндрю был по определению измотан и не собирался никому оказывать никаких услуг в течение нескольких дней. — Можно мне посмотреть? — Конечно, как хочешь, — сказал Эндрю, пренебрежительно махнув рукой, и вернулся к своей чашке. — Круто, — повторил Нил, вставая со своего места и возвращаясь к стойке, хотя, похоже, он сделал больший акцент на этом слове, как будто действительно считал, что увидеть в чужом доме художественное произведение, созданное по его мотивам — это «круто». Как бы то ни было, Эндрю был не из тех, кто осуждает. Он залпом выпил остатки своего напитка и вышел из кафе, чтобы завалиться на кровать.

***

      То, на что согласился Эндрю, было полностью осознано им только тогда, когда он в следующий раз, три дня спустя, зашёл в кафе и подошёл заказать себе напиток. Нил, стоявший у кассы, сказал: — Да, да, я знаю, чего ты хочешь. Он быстро набрал заказ Эндрю и написал его на чашке, передав её Мэтту для приготовления. — Итак, когда я могу прийти посмотреть на эту скульптуру? Эндрю сделал паузу, мозг завис, пытаясь загрузить разговор, в котором он согласился показать Нилу эту дурацкую грёбаную скульптуру. Боже, этот проект должен был стать его смертью. Его плечи поникли, руки мягко обхватили голову, и он открыл лицо только тогда, когда услышал, что перед ним поставили чашку. Эндрю Спешиал. Он поднял глаза и увидел бариста, который показался ему слишком привлекательным для расшалившегося сознания Эндрю. — Нил, — коротко поздоровался он, взяв чашку обеими руками и с благодарностью отпив из неё. Нил ухмыльнулся, беря с Эндрю деньги за напиток. — Я не думаю, что ты когда-либо говорил мне своё имя. Эндрю сердито посмотрел поверх края своей кружки. — Эндрю. — Приятно познакомиться, Эндрю, — сказал Нил слишком самодовольно. — Конечно, — ответил Эндрю, ни на секунду не веря, что кому-то действительно может быть приятно с ним познакомиться. — Итак, — протянул Нил, нажимая кнопки в машинке. — Когда я могу прийти посмотреть на скульптуру? Эндрю тяжело вздохнул, уставившись в глубину своего напитка. Это была плохая идея. — Когда захочешь, — сказал он. Нил поднял на него глаза, когда он ответил. — Я заканчиваю в четыре, могу я прийти к тому времени? Это была плохая идея. — Конечно, — сказал ему Эндрю. Это была очень плохая идея.

***

      Следующие несколько часов Эндрю провёл, попивая кофе, поедая пирожные и наблюдая за тем, как Нил бегает по кафе. Привести его в свою квартиру было очень, очень плохой идеей. Эндрю не мог привязаться к такому потрясающе красивому человеку, как Нил. Это только разбило бы ему сердце, и он не хотел, чтобы Би вытаскивала его из очередного депрессивного эпизода. Только не снова. И всё же, несмотря на то, что его рациональные мысли были действительно чертовски рациональными, Эндрю обнаружил себя идущим бок о бок с Нилом в 4:06, направляясь к своему многоквартирному дому. Эндрю быстро впустил их в квартиру, закрыл дверь и запер её за ними обоими, после чего велел Нилу снять обувь. Нил сделал это, а затем огляделся по сторонам широко раскрытыми глазами. Квартира Эндрю не представляла собой ничего особенного. Гостиная была захламлена до чёртиков, кухня завалена посудой, которую нужно было убрать или вымыть, кровать не заправлена, и повсюду были разбросаны комки глины. Единственным интересным местом, если это вообще можно назвать интересным, было место, где на подоконниках были выставлены некоторые из его скульптур. Они были маленькими, ничего особенного, но в каждая из них несла в себе глубокий смысл, с которым Эндрю не мог расстаться. Тот, который, по его мнению, отражал его отношения с Ники, он создал во время учёбы в колледже, тот, который он сделал после окончания колледжа, и единственный, который он сохранил из колонии, который сделал после того, как получил письмо от Аарона с просьбой к Эндрю переехать жить к ним в Южную Каролину. Те, которые он сделал для своих приёмных родителей или братьев и сестёр, те, которые получали извращённое удовольствие, видя, как Эндрю разрывается на части и страдает, чтобы напомнить ему о том, как далеко он зашёл и как много пережил; возможно, это было мазохизмом, но это были одни из его лучших работ. Эндрю никогда бы не назвал себя сентиментальным, но он не мог с ними расстаться. — Я видел много разных статуй. Моя мама любила ходить в музеи и смотреть на их произведения искусства, но ни одна из них ... — Нил замолчал, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы описать свои мысли. — Большинство статуй выглядят круто, но кроме человека там ничего нет. Эти рассказывают историю, конечно, мрачную, но всё же историю. Это увлекательно. Большинство людей считало, что скульптуры — это просто изображения людей, не вникая в более глубокие смыслы, заложенные в них, как в других видах искусства. Большинство людей считало, что скульптуры качественные, но безвкусные. Все считали, что скульптура — это прекрасная среда, наполненная мягкой и тонкой работой. А не жёсткие грани и бесконечное удушье, которое создавал Эндрю. Но Нил явно не был с этим согласен. Его глаза светились восхищением и почти детским удивлением, когда он изучал каждую деталь, украшавший подоконник Эндрю, не оставляя ни одной детали без внимания. И Эндрю не мог отвести взгляд от него, от этого человека, который, судя по всему, всё ещё был незнакомцем, который не должен был находиться в квартире Эндрю, изучая работы, которые он держал ближе всего к сердцу и которые значили для него больше всего. — Они называются скульптурами, а не статуями, — поправил Эндрю. — М-м-м, если ты так говоришь, — ответил Нил, оглядываясь через плечо с ухмылкой и озорным огоньком в глазах. Этого не должно было произойти. И все же это произошло.

***

— Могу я посмотреть? — спросил Нил. Эндрю с ужасом ждал этого момента, но безропотно перенёс его, пробираясь через беспорядок, который он называл своей квартирой, в отведённую ему студийную зону. Скульптура стояла на раскладном столе, установленном в центре его рабочего места. На полу был расстелен брезент, подхватывающий падающую на пол глину. В углу стоял гончарный круг, собиравший пыль за месяцы — если не годы — неиспользования. Огромный блок глины высотой с ногу Эндрю стоял у стены, расположенный так, чтобы глина не размазывалась и не пачкала белую краску. Глаза Нила мгновенно притянулись к скульптуре в центре, а рот слегка приоткрылся в откровенном изумлении. — Это что… Это я? — Кто ещё, идиот? — спросил Эндрю. Нил не ответил на его колкость, слишком увлечённый творением Эндрю. Он обошёл вокруг скульптуры, рассматривая каждый сантиметр. — Тогда, наверное, это объясняет все твои пристальные взгляды. Эндрю пытался не выдать своей реакции; чёрт возьми, он старался быть незаметным. Глядя на выражение лица Нила, Эндрю почувствовал себя крайне неудачно. Он пожал плечами, пытаясь изобразить бесстрастность, но, видимо, и это ему не удалось. К счастью, Нил не стал его окликать и продолжил изучать фигуру. В конце концов, он сказал: — Это прекрасно. — Ничего страшного, — ответил Эндрю. — Слишком много неточностей. — Я не вижу ни одной, — сказал Нил, — и это моё лицо. Эндрю снова пожал плечами. Справедливо. — Как ты научился создавать такие произведения искусства? — спросил Нил, подойдя к Эндрю и кивнув на кусок глины, стоящий перед ними. Эндрю сжал челюсти. Нил безропотно отдал часть своего прошлого. Было справедливо, если бы он поступил так же. — Когда я был в колонии, у них были художественные классы. Именно учитель рисования познакомил меня с ним. Этого было достаточно, ему не нужно было больше ничего говорить. Нил принял ответ без вопросов, все еще скользя глазами по фигуре. Когда молчание стало угрожающим, Эндрю резко повернулся лицом к Нилу. Нил, удивившись, сделал то же самое. — Как насчёт этого, — сказал Эндрю, — мы обменяем правду на правду. — Что ты имеешь в виду? — спросил Нил, слегка наклонив голову. — Я задаю вопрос, и ты должен ответить на него честно, — Нил замер, его глаза расширились от ужаса, который можно было описать только как абсолютный ужас. Эндрю продолжил рассказ чуть медленнее, устав от реакции Нила. — В свою очередь, когда ты задашь мне вопрос, я тоже отвечу на него честно. Нил заколебался, прежде чем спросить: — А что, если я не хочу отвечать на вопрос?. — Ты не обязан, — легко согласился Эндрю. — Ты волен пропускать столько вопросов, сколько захочешь, но ты никогда не сможешь ответить ложью. Нил прервал зрительный контакт, оглянувшись на скульптуру. Когда он снова повернулся к Эндрю, в его глазах была уверенность. — Хорошо, давай сделаем это.

***

      Ночь была наполнена вопросами, которые задавались то туда, то сюда, истины распутывалась по швам, обнажая скрытых под ними людей со шрамами. Это было очень страшно — лежать ничком перед другим человеком, особенно когда этот человек всё ещё был незнакомцем. Но Нил больше не был незнакомцем. С каждым заданным вопросом и каждым ответом на него их отношения развивались, перерастая в нечто большее, великое. В какой-то момент они поднялись на крышу, Эндрю затягивался своей сигаретой, а Нил глубоко вдыхал пассивный дым от своей, и единственным источником света для них были звёзды. Это было потрясающе пугающее занятие — говорить с кем-то часами напролёт, пока утреннее солнце не начнёт появляться впервые за день, обнажая давно зажившие шрамы и показывая, что их вызвало. У них обоих было прошлое, наполненное демонами, более реальными, чем мёртвые. Эндрю страдал от бессонницы, потому что в кошмарах ему снились самые травмирующие моменты его жизни. Нил, по-видимому, находился в программе защиты свидетелей, под предполагаемым зонтиком безопасности, предоставленным ФБР. Оба их родителя были мертвы и ничего не сделали для них, даже их рождение не считалось благодарностью, учитывая ту жизнь, которую им пришлось вести. У Нила были свои истории, как и у Эндрю. Не все из них были рассказаны — некоторые были слишком страшными, чтобы раскрывать их при свете, а тем более в ночной темноте, где любят играть монстры, — но достаточно было рассказано, чтобы между ними возникло нечто вроде родственных отношений, достаточных для того, чтобы Эндрю предложил Нилу кофе утром и налил ему чашку. Когда они расставались, у каждого из их телефонов был записан новый номер и обещание поговорить позже.

***

      Эндрю нужен был перерыв. После долгого разговора с Ники, который никак не мог научиться понимать намёки и понимать, когда пришло подходящее время заткнуться нахуй и закончить разговор, и особенно изнурительного кошмара, который, казалось, перевернул мир с ног на голову, единственное, в чём Эндрю был уверен, так это в том, что ему нужен перерыв. Сон оставил у Эндрю чувство опустошённости, оцепенения, но не в привычной апатичной манере, а в той, которая возникает, когда его разум решает, что настал подходящий момент, чтобы затронуть тему Дрейка. Этот ублюдок не был мертв, даже не был в тюрьме. Он был на свободе, бродил по миру как свободный человек. Он был частью грёбаной армии. Какой же чушью должна быть их так называемая мораль, если они допускают ублюдков, которые любят маленьких мальчиков так, как никто не должен любить детей. Сон усугубился неожиданным появлением некоего бариста, который втёрся в жизнь Эндрю. Эндрю избегал кафе, не желая видеть, как эти карие глаза смотрят на него, когда он только что видел, как они остекленели от боли и непролитых слёз, а затем потемнели и стали пустыми. Ему нужно было отдохнуть от тусклых карих глаз и ровных каштановых волос, которые выглядели не так, как Эндрю не мог адекватно выразить, и от надоедливых кузенов, которые никогда не замолкали, и от незаконченной скульптуры, которая дразнила его в любое время суток. Ему нужно было отвлечься, вдохновиться. Что-то от кого-то другого, на что можно было бы взглянуть и на основе чего создать произведение искусства. Что-нибудь, чтобы отвлечься от послевкусия, оставшегося после ночных кошмаров и мрачных мыслей. Что-то, что отвлечёт его от бариста, которого удерживала едва ли правдоподобная ложь. Что-то другое, что-то новое, что отвлечёт его от жизни и позволит на время сосредоточиться на чём-то хорошем. Он пошёл в ближайший парк. Возможно, это было иронично, что Эндрю решил пойти именно туда, особенно из-за причины, по которой ему вообще понадобилось идти в парк, но это было то, что он обычно делал с Кэсс. Долгие прогулки под тенистыми деревьями, приветствия с соседями, поглаживание проходящих мимо собак. Это была традиция, которую они завели в первый месяц жизни Эндрю со Спирами. Они ходили туда каждое воскресное утро, пока днём не становилось слишком жарко. Это был способ вписать его в общество, а им обоим — подышать свежим воздухом. После первого визита Дрейка домой через месяц после того, как Эндрю переехал, это был способ отвлечься от всех ужасных воспоминаний, с которыми он начал связывать дом, столовую, гостиную, коридоры, свою спальню, свою кровать... Как сказала бы Кэсс, это был способ сбежать, соединиться с природой, перестроить себя. А ещё это был способ почувствовать себя ближе к Кэсс, напомнить себе, ради чего он держится. Он мог выдержать всё, через что заставлял его пройти Дрейк, он мог выдержать боль, страдания, вынужденные слёзы, смешанные с кровью, испорченные простыни, развратные взгляды за ужином, чужую руку, задержавшуюся слишком близко, слишком близко, слишком... Он мог бы выдержать всё это, если бы это означало, что он может делать маленькие вещи с Кэсс. Печь печенье, чтобы приносить его в школу на обед. Ходить за мороженым после сдачи теста. Получать одежду, которая не была из вторых или третьих рук. Вместе ходить в продуктовый магазин. Долгие прогулки в парке. Даже если этот дом, эта история закончились ничем, кроме душевной боли и страданий, Эндрю всё равно ходил в парк. Но теперь, вместо прогулки, он находил удобную скамейку, спрятанную под тенью одного из больших дубов, и наблюдал за проходящими мимо людьми. Иногда он брал альбом для рисования эскизов того, что он хотел вылепить. Иногда он брал блокнот и записывал пару мыслей о том, что он мог бы создать в своём следующем произведении. В другое время он сидел и наблюдал за людьми, с блаженной пустотой в голове изучая окружающих его людей и размышляя о том, какая из них получится хорошая муза. Иногда на поиск хорошей музы уходили дни, иногда — считанные секунды. Иногда, как сейчас, проходило целых сорок три минуты, прежде чем по дорожке, рядом с которой он сидел, трусцой пробегал тот самый человек. Толстые, подтянутые бёдра одеты в обтягивающие тёмно-синие шорты для бега. Ветровка застёгнута на молнию, полностью закрывая торс и руки приятного серого цвета. Кисти сжаты в свободные кулаки. Ноги обуты в кроссовки незнакомого бренда неприлично оранжевого цвета. Икроножные мышцы работают сверхурочно, чтобы поддерживать и толкать их вперёд. Запястья болтались на руках, которые свободно свисали в форме буквы L по обе стороны. Каштановые кудри развевались на ветру, корни были тёмными от пота. Карие, карие глаза смотрят прямо на него... Вот чёрт. Человек уставился на него. Он смотрел на человека, а тот знал. Этим человеком был Нил. Он смотрел прямо на Нила, и Нил знал, что тот смотрит на него. О чёрт. Вот дерьмо. Как только Эндрю подумал, что, возможно, чудесным образом, он нашёл кого-то ещё, на кого можно было бы опираться при создании скульптуры, в поле его зрения попала его нынешняя муза, отвлёкшая его от части истинной причины, по которой он вообще пришёл в этот парк. Чёрт. Нил подошёл к нему. Чёрт. — Ты что, теперь преследуешь меня? — спросил Нил, как только оказался на расстоянии слышимости. — Я нашёл это место первым, — возразил Эндрю. — Найди другое место. Нил усмехнулся. — Не получится. — Тогда, наверное, это ты меня преследуешь, — сказал Эндрю, не обращая внимания ни на прищур прикрытых глаз, ни на идеальный локон, свисающий на лоб, дразнящий Эндрю, потому что он не мог протянуть руку и расправить локон, чтобы посмотреть, как он снова запрыгнет на место. Это было жестоко. Но и Нил Джостен был по-своему уникален. По крайней мере, так думало сердце Эндрю, совершая сальто и повороты, о которых оно и не подозревало, что способно на это.

***

      Эндрю вёл машину, не имея в виду никакой реальной цели, просто ему нужно было уехать. Он поворачивал наугад, не обращая внимания на знаки, указывающие его местоположение в городе. Ему нужно было отключить свой мозг, и бездумная езда как раз помогала. Пока кто-то не перебежал дорогу, не посмотрев предварительно в обе стороны. Эндрю ударил по тормозам и просигналил, сбрасывая скорость. Затем он узнал копну каштановых волос и физиономию бегуна. Нил. Он опустил стекло и крикнул: — Залезай, неудачник, мы едем за покупками. Нил бросил на него растерянный взгляд, но, тем не менее, сел в машину. — Зачем мы едем за покупками? — спросил он, усаживаясь на дорогие кожаные сиденья Эндрю. По какой-то причине Эндрю было всë равно, в каком состоянии будет его машина в конце поездки, он был слишком сосредоточен на мальчике, сидящем рядом с ним. — Мы не едем. — Тогда почему ты сказал, что это так? — Нил выглядел искренне заинтересованным. Эндрю недоверчиво смотрел на него в течение долгого времени. Просигналившая сзади машина вывела его из шокового состояния, и он нажал на педаль газа. Они выехали на дорогу, Эндрю бездумно свернул куда-то в сторону, которую он почти не знал. — Это цитата из «Дрянных девчонок». Нил наклонил голову и, хотя Эндрю попытался мысленно подготовиться к этому вопросу, всё равно был поражён его абсурдностью. — Что такое «Дрянные девчонки»? Он сказал это так, как будто не знал о культурном влиянии, которое «Дрянные девчонки» оказали на общество, как будто не слышал обсуждения вокруг слова fetch («That is so fetch!» — «Это не такая уж "глина"!») или о культовом танцевальном номере в развратных костюмах Санты; он сказал это так, как будто никогда не смотрел фильм; он сказал это так, как будто никогда раньше не слышал об этом фильме. — Это недопустимо, — сказал Эндрю, не в силах оторвать взгляд от дороги и увидеть, как Нил пытается разложить его по полочкам, потому что знал, что он сделает то же самое. — Я заставлю тебя посмотреть это. Нил рассмеялся, наполнив машину звуком, которого она никогда раньше не слышала. — Он хороший? Кто был этот парень? Как он мог не знать «Дрянных девчонок»? — Это один из самых культовых фильмов всех времен. Нил ответил, хмыкнув. — Так что, наверное, мне стоит его посмотреть, да? — Я заставляю тебя посмотреть это, — повторил Эндрю. — Конечно, — легко согласился Нил. — Я принесу попкорн. — Ты знаешь, что такое попкорн, но не «Дрянные девчонки»? — Есть разница между фильмом и едой. — Только не тогда, когда эта еда предназначена для просмотра, а ты даже никогда не слышал об одном из самых известных фильмов в истории. — Ты бы предпочёл, чтобы я вместо этого принёс тебе то чудовище, которое ты называешь кофе? Эндрю проигнорировал ухмылку, которую он отчётливо услышал. — Да, я бы так и сделал.

***

Эндрю подождал, пока Нил закроет кофейню, сел в отведённую ему кабинку и скопировал фотографию собаки Ники, которую он ему прислал ранее. Набросок не был идеальным — некоторые линии были неровными, а штриховка, — неудачной, но выглядела она вполне прилично, учитывая отсутствие рисунков животных в репертуаре Эндрю. Нил вышел из подсобки, перекинув сумку через плечо и вытирая руки о брюки. — Готов идти? — спросил он, остановившись у кабинки. Эндрю не стал отвечать; он разложил свои материалы и сложил всё в сумку, тщательно следя за тем, чтобы не помять ни одной страницы. Нил терпеливо ждал, пока он закончит, и вскоре они уже вышли из кафе, закрыли двери и направились в квартиру Эндрю. Нил плюхнулся на диван, болтая о надоедливых клиентах и последних событиях, связанных с Мэттом и его пассией. Эндрю слушал вполуха, убирая своё рабочее место, чтобы начать процесс лепки ногтей Нила до совершенства. Разговор прекратился, когда Эндрю взял ребро и принялся за работу над руками Нила, время от времени поглядывая на него, чтобы убедиться, что вены, сухожилия и длина были правильными. Нил подчинился, поворачивая руки то в одну, то в другую сторону, чтобы Эндрю мог получить идеальный обзор. Он должен был сказать, что единственным плюсом того, что Нил был с ним во время работы над этим изделием, было то, что это было намного проще. Вместо того, чтобы полагаться на эталонные рисунки, которые не были абсолютно точными и надёжными, он имел источник, свою музу, сидящую напротив него в комнате, готовую и желающую помочь, чем сможет. Это было... приятно. Это правильное слово? Это было не совсем правильно, ведь в жизни Эндрю было так мало «приятных» вещей. Но, сидя с Нилом в его квартире, наслаждаясь обществом друг друга, обмениваясь короткими фразами и на этот раз работая над проектом вместе, а не в одиночку. Он не мог подобрать другого слова, чтобы описать это ощущение, то, что он чувствовал, кроме как «приятно». Когда часы пробили полночь (метафорически, у Эндрю не было дедушкиных часов, но были цифровые, которые показывали время очень чётким и ярким неоновым светом), Нил со вздохом откинул голову назад. — Мне пора, — пробормотал он. Эндрю оторвал взгляд от складок нарукавных повязок, лежащих на скульптурных предплечьях Нила, и посмотрел на него. Он ничего не сказал, просто ждал, он знал, что Нил продолжит. Прошло неопределённое количество времени (опять же, метафорически, цифровые часы показывали, что прошло всего пять минут), прежде чем Нил снова заговорил. “ — Я не хочу уходить, — сказал он в конце концов. Потом, уже тише: — Мне нравится твой дом намного больше, чем мой. — Тогда не уходи, — сказал Эндрю, как будто это было так просто. Они оба знали, что так просто это никогда не будет, не может быть. Не с тем прошлым, которое затаилось по краям их теней, затаив дыхание в ожидании удобного случая, чтобы снова утащить их в самые глубины ада. — Я бы хотел, — с сожалением сказал Нил, поднимая голову и выглядя слишком жалким, чтобы Эндрю мог с ним справиться. — Но я не могу. — А иначе тебя превратят в тыкву? — спросил Эндрю, всё ещё сохраняя глупую надежду, что Нил сможет остаться, хотя это было невозможно. Нил не ответил, а когда ответил, его ответ был простым и растерянным: — Что? — Я сделаю вид, что ты этого не говорил, — сказал Эндрю, отворачиваясь от Нила и возвращаясь к куску глины, который лежал у стены, отрезая кусок и бросая его на стол рядом с собой. Краем глаза он заметил, как Нил проверил время и начал дрыгать ногой. — Я серьёзно. Мне нужно идти. Эндрю ничего не сказал, взял полотенце для рук, встал и подошёл к двери. Он вытер руки и подождал, пока Нил подойдёт, прежде чем открыть дверь. Нил удручëнно посмотрел на Эндрю и на коридор, который находился за пределами его жилища, и сделал шаг к выходу. Эндрю поднял руку и толкнул Нила в грудь, не давая ему пока уйти. — Что? — спросил Нил, на его лице и в голосе отразилось замешательство. Эндрю полез в карман. Прежде чем у него появился шанс передумать, он схватил руку Нила своей свободной рукой, положив на неё вторую руку, крепко вдавил ключ в ладонь, заставив его пальцы сомкнуться вокруг него. — Что? — Нил спросил снова, на этот раз с не меньшим замешательством, но со странным оттенком удивления. — Это просто ключ, — безучастно сказал ему Эндрю, пытаясь скрыть и похоронить свои собственные бурлящие эмоции. Изучив ключ, Нил крепко сжал его в кулаке и посмотрел на Эндрю с чем-то похожим на решимость и восхищение, промелькнувшие в его глазах. — Ты же знаешь, что это значит нечто большее, — сказал он с таким знанием, какое может быть только у того, кто знает, какое значение имеет получение ключа. Не утруждая себя словесным ответом и не желая испытывать пределы своего голоса, когда он был так эмоционален, он вытолкнул Нила из квартиры, захлопнув дверь после того, как убедился, что Нил удержал равновесие у противоположной стены. Глупый Нил, заставляющий Эндрю испытывать глупые эмоции, которые, как он думал, он больше не способен глупо испытывать.

***

— Да или нет? — спросил Эндрю глубокой ночью, когда Нил был рядом с ним, они сидели на крыше, а дым от сгоревших сигарет клубился вокруг них замысловатыми узорами. — Что ты имеешь в виду? — спросил Нил, переводя своё внимание с огней проезжающих машин на шоссе далеко впереди них на Эндрю. Эндрю сглотнул, в горле неожиданно пересохло от внезапных и нежелательных волнений. Эндрю не нервничал, у него не было бабочек или чего-то ещё из тех слащавых штучек, которые Голливуд любил показывать на экране. Но когда он взглянул на Нила, «бабочки» — было единственным словом, которое пришло ему в голову, чтобы описать трепещущее чувство в животе. — Поцелуи, — сказал ему Эндрю, пытаясь — и, вероятно, безуспешно — сохранить свой голос как можно более бесстрастным, чтобы не выдать своих нервов или опасений. — Да или нет? Нил отвёл взгляд, и Эндрю почувствовал, как у него упало сердце. Но Нил не выглядел испытывающим отвращение или смущённым по отношению к Эндрю; он выглядел задумчивым. Эндрю почти видел, как вращаются шестерёнки в мозгу этого идиота, пока Нил обдумывает ответ. — Да, — в конце концов сказал Нил. Это «да» было лучше, чем любое другое, которое Эндрю мог себе представить; это «да» было сказано после серьёзного обдумывания, чего и следовало ожидать после такого неожиданного вопроса, который был лучшим проявлением согласия, которое Эндрю когда-либо мог получить. Эндрю поднял руку, нежно держа Нила за щеку, точно так же, как он держал скульптуру Нила внизу. Этого мальчика, этого прекрасного, красивого мальчика ни за что на свете нельзя было назвать хрупким. Но это не означало, что он не заслуживал того, чтобы его нежно обнимали, чтобы к нему прикасались добрее, чтобы мягкая ладонь ласкала его кожу вместо резких пощёчин, оставляющих неприятные синяки. Возможно, когда-нибудь, когда Эндрю больше проработает с Би свои травмы и придёт к тому состоянию, когда ему будет приятно ощущать руки Нила на своей коже, к нему будут относиться точно так же. Как к чему-то ценному, что нужно беречь. Пока же достаточно было мягкого скольжения губ, впервые соприкоснувшихся, когда Эндрю приник к губам Нила. И этого было достаточно. Губы Нила не были мягкими ни по каким меркам, но и губы Эндрю тоже. Это отражало их, шероховатость кожи, трущейся друг о друга, представляла собой острые и зазубренные кончики самих себя. Но звёзды и луна были их свидетелями, и они научились приспосабливаться. Резкие линии стирались, превращались в более плавные изгибы, а их губы сливались друг с другом. Они создавали поток отчаяния, который отдавался эхом при каждом стуке их зубов. Это было то, чего Эндрю так долго ждал, то, о чём, как ему было лишь немного стыдно признаться, о чём он мечтал наяву, и это было всё, чего он хотел. Это было больше , чем всё. Когда они отступили друг от друга, чтобы сделать столь необходимый вдох, Эндрю отстранился, но продолжал держать руку на лице Нила, поглаживая его скулу и видя, как руки Нила крепко зажаты между его бëдер, в голове у Эндрю повторялась только одна мысль. Он идеален.

***

      Телефон Эндрю зазвонил в 05:51, спустя целых тридцать минут после того, как он заснул. Обычно он просто игнорировал устройство и снова засыпал, но непрекращающееся жужжание заставило его открыть глаза, чтобы найти свой телефон на тумбочке и поднести его поближе. — Что, — сонно пробормотал он в трубку, не удосужившись посмотреть, кто звонит ему в столь неурочный час. — Эндрю? — голос Нила был таким тихим, таким испуганным, и Эндрю мгновенно проснулся. — Что случилось? — требовательно спросил Эндрю. — Ты в порядке? Смех Нила был в лучшем случае шатким, и беспокойство Эндрю усилилось при этом звуке. — Нет, — правдиво ответил лжец Нил. — Но ты будешь. Эндрю едва успел спросить «что?», прежде чем Нил заговорил снова. — Мне очень жаль, Эндрю, — сказал он. Это прозвучало так, будто он плакал или был на грани слёз. Сердце Эндрю сжалось; он понятия не имел, что происходит, не знал, где находится Нил, и не знал, как всё исправить. — Спасибо тебе за всё, — Эндрю знал, что в этих словах был скрытый смысл, что он должен был прочесть их между строк, но он был так озабочен тем, чтобы не позволить своему беспокойству овладеть им, что даже не пытался этого сделать. — Ты был великолепен. А затем линия оборвалась. Эндрю медленно отнял телефон от уха, чувствуя, как в его животе нарастает ужас. Что-то случилось. Что-то случилось с Нилом. Что-то, о чём Эндрю совершенно не знал. Что-то, что заставило Нила позвонить и сказать то, что почти прозвучало как прощание.

***

      Эндрю вошёл в кафе в полдень, в то же время, что и всегда, и подошёл к кассе. Он с нетерпением ждал, пока кто-нибудь — Нил — выйдет из подсобки, оформит его заказ, пошутит пару раз и протянет Эндрю его чашку, которую он называл чудовищем. Его сердце упало, когда вместо этого вышел Мэтт. — Привет, — сказал Мэтт, выглядя немного смущённым. — Ты не знаешь, где Нил? Я знаю, что вы двое были близки, но он как будто исчез с лица земли... Эндрю не стал дожидаться неуверенного смешка Мэтта. Он развернулся на пятках и вышел за дверь, не обращая внимания на растущее чувство тревоги, которое преследовало его.

***

      Была полночь. Была полночь, и Эндрю потратил весь день впустую, разглядывая глиняное лицо Нила. Он не мог заставить себя работать над произведением, не мог заставить себя внести какие-либо изменения. Кто решил, что их история должна развиваться именно так? Кто решил, что они встретятся в жизни друг друга, в жизни, которая не была наполнена ничем, кроме боли и кровопролития, только для того, чтобы потом их насильно разлучили и заставили терпеть ещё больше страданий? Кто должен это решать? Бог ли это? Тот самый Бог, о котором всё время твердил Лютер? Как он был «добр»? Как он был «хорош»? Как он был «милосерден»? Эндрю наконец нашёл кого-то, кто понимал его на таком уровне, о существовании которого никто другой даже не подозревал, и этот человек ушёл. Этот человек исчез, и Эндрю понятия не имел, где он, в порядке ли он, или жив ли он. И это убивало его. Чёртов Нил, заставляющий Эндрю испытывать эмоции, о которых он никогда не думал, что способен испытывать. Он уставился на скульптуру и впервые с тех пор, как ему исполнилось семь лет, почувствовал, как по его щеке скатилась слеза.

***

      Эндрю уставился на скульптуру. Он смотрел, смотрел и смотрел. Он смотрел так, словно это могло вернуть Нила, словно он мог заставить Нила появиться из воздуха и объясниться, просто взглянув на его не совсем зеркальное отражение. Эндрю больше не мог этого делать. Это было слишком больно. Он понятия не имел, что произошло, не знал, что заставило Нила исчезнуть. Возможно, Нилу не нужна была причина. В конце концов, он был беглецом. Так поступают беглецы. Они убегают. Эндрю не мог думать об этом, действительно не мог; слишком долгие размышления об этом вызывали у него панику, которой он не испытывал со времён колонии, а он не хотел думать ни о чём, что произошло до колонии. Он схватил блокнот с ручкой, надеясь отвлечься, чтобы хотя бы на время забыть о своих заботах. Он пролистал страницы, намереваясь перейти к последней, чтобы начать рисовать вазу с грёбаными фруктами или что-то в этом роде, но его взгляд зацепился за страницы, на которых он нарисовал Нила. Те, с которых начался их первый разговор в кабинке в задней части кафе. Эндрю знал, что ему не следует смотреть на них, смотреть на те позы, в которых он рисовал Нила, знал, что это причинит ему столько же горя, сколько взгляд на эту чёртову скульптуру, которую он никак не мог заставить себя закончить, но всё равно смотрел. Он изучал Нила, изучал созданные им рисунки этого мальчика, который когда-то был незнакомцем. Мальчика, который пропал без вести и скрывался от людей, которые хотели убить его и могли заставить исчезнуть навсегда. Он смотрел на рисунки, и то же отчаяние снова подступило к его горлу, надежда на то, что, просто взглянув в нарисованные глаза Нила, он сможет заставить его вернуться. Это не сработало — конечно, чёрт возьми, не сработало. С чего бы это? Почему что-то должно сработать у Эндрю Миньярда? Он ещё немного посмотрел на рисунки, явно желая причинить себе как можно больше вреда и психологического ущерба, когда его взгляд зацепился за что-то, нацарапанное на обороте последней страницы, той, где было крупным планом изображено лицо Нила. На ней куриным почерком Нила было написано: Дорогой Эндрю, Я пишу это в кафе, ожидая твоего возвращения из туалета (кстати, ты пьёшь слишком много кофе). Я хочу начать с того, что приношу свои извинения. Я никогда не хотел, чтобы всё было так плохо, или чтобы они нашли меня. Но они это сделали, Эндрю. Они нашли меня. Я помню, что ты рассказывал мне, как ты встал и боролся с демонами своего прошлого и заставил их отступить, как ты превратил слезливые истории в прекрасные и захватывающие произведения искусства. И я попытался сделать то же самое. Но ничего не вышло. Они идут за мной. Я не знаю, сколько времени у меня осталось, но я обещаю, что позвоню тебе, когда они придут. Я не смогу много сказать, они будут слушать, но я обещаю позвонить. Это несправедливо по отношению к тебе. Несправедливо, что тебе приходится проходить через боль потери другого человека, не тогда, когда ты только начал понимать, что значит семья. Но, как ты и сказал, мир несправедлив, и мы не должны притворяться, что это так. Ни на секунду. Ты сказал, что мир жесток, а я сказал, что дело в людях, которые в нём живут. Запомни это ради меня. Помни, что не мир решил, что моё время истекло. Помни, что это были люди. Помни, что жестокими были люди, и помни, что в мире всё ещё есть что-то хорошее, независимо от того, насколько мало этого хорошего. Ты был единственным, кто показал мне это. Ты был последней частичкой добра, которую мир решил показать мне. И наконец, я не буду говорить, что ты заслуживаешь лучшего, даже если это так, и не буду говорить, что мне хотелось бы, чтобы всё вышло по-другому, даже если это так. Всё, что я скажу, это — спасибо тебе. Спасибо за всё: за ключи, за доверие, за честность и за поцелуи. Спасибо тебе за то, что ты есть. Я никогда не забуду тебя до конца своей очень короткой жизни. Искренне твой, Нил Джостен ЧЁРТ.

***

      Эндрю лежал на холодном полу, свернувшись в клубок, снова и снова перечитывая записку. Почему — как — кто дал ему право? Кто дал грёбаному Нилу, как никому другому, право так влиять на Эндрю? Да пошёл он. Нет, серьёзно, нахуй его. Эндрю был по горло сыт этим грёбаным лжецом. Он не мог больше терпеть. Он грубо поднялся и прошёлся по комнате. Он схватил первое, что попалось ему под руку, — тарелку, которую он забыл убрать после сушки, — и разбил её об пол. Он уставился на разлетевшиеся осколки, тяжело дыша. Он схватил другую тарелку. РАЗБЕЙ. Этого было недостаточно. Он вылетел из кухни, обшаривая глазами квартиру в поисках следующего предмета для уничтожения. Ярость в его груди была диким, неукротимым зверем, которого невозможно было остановить. Эндрю дал волю чувствам. Он разбил лампу об пол, пробил дыру в окне, перевернул кресла, сбросил одеяла с кровати, всё это время дрожа от гнева. Не успел он осознать, что делает, полностью ослеплённый своей ненавистью, как кулак оказался на шее Нила. Эндрю замер, с ужасом глядя на то, что он сделал. Медленно, чертовски медленно, стараясь не причинить ещё большего вреда, он вытащил руку. Он мог только в ужасе наблюдать, как глиняное лицо Нила, последнее, что от него осталось, падает на землю. Слёзы текли по его лицу, вся прежняя злость вмиг улетучилась, Эндрю опустился на колени, руки зависли в воздухе над глиняной глыбой. Он осторожно поднял его с земли, но это было бесполезно; голова Нила была разрушена. Единственное, что осталось у Эндрю от мальчика, которым он был так увлечён, мальчика, сшитого из лжи и тёмных секретов, исчезло. В последний раз Эндрю плакал, по-настоящему плакал, когда ему было семь лет. Это была первая ночь из многих, первая ночь, когда он бормотал «нет», «пожалуйста», «хватит», но ничего не происходило, ночь, когда он понял, что его страдания приносят пользу другим по непонятным ему причинам. Тогда он дал себе обещание. Это было обещание, которое определило, насколько важными будут все последующие обещания: он не будет плакать. Он будет жёстким. Он не поддастся боли и поднимется над ней. Он не будет плакать. Но, сидя на коленях посреди своей студии, почти полностью уйдя в себя, сжимая руками глину, которая когда-то была самым красивым человеком, которого Эндрю когда-либо видел, кем-то, кто ушел и никогда не вернётся, он рыдал. Он издал глубокие, леденящие душу крики боли, когда слёзы смешались с глиной, всё ещё приклеенной к полу, сделав её слишком влажной, чтобы от неё можно было что-то использовать. Он плакал. Он рыдал. Он выл. Ему больше ничего не оставалось делать. Он заплакал.

***

      Лицо Эндрю не было сухим уже несколько дней. Слёзы текли почти постоянно. Каждый раз, когда звонил телефон, он бросался к нему, но каждый раз отключал его, когда на экране появлялось имя кого-то другого, кроме Нила. Его голова раскалывалась от обезвоживания, но он не мог заставить себя восполнить количество воды, которые выделял его организм. Он едва мог встать с кровати. Всё, что он мог делать, — это смотреть. Смотреть на то, что когда-то было скульптурой, одной из лучших, когда-либо созданных Эндрю, но теперь представляло собой детализированный кусок глины, лишённый значительной части, которую бросили на ближайший складной столик. Он ничего не мог сделать. Он подтянул колени к груди и плотнее натянул одеяло. Он уставился на неё. Он ничего не мог сделать.

***

      Он сидел в своей гостиной, подтянув ноги к груди и свободно обхватив их руками. Он полностью погрузился в это оцепенелое чувство. Апатия была механизмом преодоления, на устранение которого у Би ушли годы, и им всё ещё предстоял долгий путь, если Эндрю собирался когда-нибудь почувствовать эмоции, как все остальные. Апатия была демоном, который должен был вызывать страх и ужас, но он дарил самые тёплые объятия и давал чувство защищённости, которое ничто другое не могло дать. Нила больше не было. Эндрю больше никогда не увидит ни этих карих глаз, ни этих каштановых волос, ни этих шрамов, ни этого стройного тела. Они с Би старались готовиться к подобным ситуациям, моментам, когда эмоции будут настолько сильными, что ему захочется снова погрузиться в знакомую апатию. Но была разница. Они с Би готовились к тому, что это будут мгновения, а не дни, проведённые в постоянной агонии и сокрушительном горе. Апатия была демоном, но Эндрю достаточно раз называли монстром, чтобы понять, что ярлыки не значат ничего, кроме предвзятых и неверных предположений людей. Апатия была другом, единственным, на кого Эндрю мог положиться, кто был надёжен, кто сидел рядом с ним и помогал ему забыть о дыре в груди, где должно быть его сердце.

***

— Ты должен перестать себя наказывать, — сказала Би по телефону. Эндрю едва помнил, как звонил ей, едва помнил, как взял свой телефон и набрал её номер, едва помнил, как сказал ей, что случилось. — Это не твоя вина, Эндрю. Ты не знал. Нил намеренно не сказал тебе, чтобы защитить тебя, как было сказано в письме... — Защитить от чего, — перебил Эндрю, потому что это было уже что-то, не так ли? Нил сказал, что защищает Эндрю, но от чего? Это не имело смысла, а ему нужно было, чтобы это имело смысл. — Я не знаю, — сказала Би, прозвучав слишком сочувственно на его вкус. — Но я знаю, что Нил также написал, что ты заслуживаешь лучшего, и он не лгал. Ты действительно заслуживаешь лучшего, и ты заслуживаешь того, чтобы не наказывать себя за то, о чём ты не мог знать, что это случится. Эндрю не ответил, натягивая одеяло на плечи и уставившись на разбитую скульптуру.

***

— Ты слышал новости? — спросил Аарон. Они созванивались раз в месяц, хотя Эндрю был уверен, что Аарон не знал ни о том, как мало они разговаривали, ни о том, как много они говорили. Даже после стольких лет эти двое никогда не умели хорошо понимать друг друга. — Какие новости? — прохрипел Эндрю из-под одеяла. Ему нужна была вода, но для этого нужно было встать, а он не был уверен, что сможет сделать в этот день. — Об одной из твоих старых приёмных семей, — ответил Аарон, он смотрел в сторону, явно читая заголовок или статью, или что-то ещё. — Дрейк Спир. Это имя кажется знакомым? «Это имя кажется знакомым?» — Аарон мог поспорить на свою жалкую задницу, что да. — А что с ним? — спросил Эндрю, более жёстко и резко, чем он хотел; должно быть, разница была заметна, потому что Аарон бросил на него странный взгляд. Несмотря на все годы их отношений, несмотря на всë, что им пришлось пережить, Эндрю всë ещë не знал подробностей того, что Тильда сделала с Аароном, и какого рода промыванию мозгов он подвергся, как и Аарон не знал подробностей того, что случилось с Эндрю, и того, что люди, с которыми он был вынужден жить, делали с детьми. — Я нашёл статью об этом сегодня, — объяснил Аарон, что не дало ответа на вопрос Эндрю. — Судя по всему, вчера его нашли мëртвым, — в его голосе не было особого интереса , но Эндрю знал, что взгляд в сторону и многократное постукивание пальцами означают обратное. Эндрю, несмотря на то, что старался казаться безучастным, замер, услышав новость. Мëртв? Дрейк был мёртв? Как это было возможно? Он едва почувствовал, как участилось его дыхание, едва услышал как по телефону раздаётся озабоченный голос Аарона. Дрейк был мёртв. Дрейк был мёртв. Дрейк был мёртв. Это была мечта. Это была молитва. Это была фантазия. Она не могла быть реальной. Только не в мире, который так стремится причинить Эндрю как можно больше душевной боли страданий и мучений. Это не могло быть реальностью. И всë же… Его мысли вернулись к письму, к словам, которые Нил написал в отчаянной попытке дать хоть какое-то объяснение своему внезапному исчезновению. Он подумал о том, как куриный почерк Нила напомнил ему слова этого идиота — как будто Эндрю когда-нибудь сможет забыть всë, что связано с неким бариста, — и о том, что в мире ещё есть что-то хорошее. Это был способ Нила доказать свою правоту? Даже спустя долгое время после того, как его не стало. Конечно, этот дерзкий маленький засранец не смог удержаться от того, чтобы не оставить за собой последнее слово. Эндрю поднялся на середине фразы Аарона и перевернулся на другой бок. Во сне его разум прокручивал этот разговор по кругу, снова и снова. — Мир — жестокое и неумолимое место, — сказал Эндрю, выглядывая через край здания. — Он пожуëт тебя и выплюнет, не заботясь о том, как это навредит тебе. — Возможно, — согласился Нил. — Но я думаю, что именно люди в нëм делают мир жестоким, а не наоборот. Я думаю, что где-то там ещё осталось что-то хорошее, ожидающее, когда его найдут. — Как ты можешь в это верить? — спросил Эндрю, совершенно сбитый с толку и недоверчивый. — Потому что я нашёл тебя, не так ли?

***

— Почему бы тебе это не исправить, — предложил Ники во время их разговора по Фейстайму. Если бы у Эндрю хватило сил, он, возможно, рассмеялся бы. Но, как бы то ни было, он был слишком измучен пробуждением, чтобы сделать что-то большее, чем равнодушно посмотреть на Ники. — Я серьёзно! — Ники попытался оправдаться. — Возможно, от этого тебе станет лучше. — Как, — выдавил Эндрю, и, боже, это прозвучало так, будто он полоскал горло камнями в свободное время. — Люди справляются с горем по-разному, — медленно произнëс Ники, наводя Эндрю на мысль, что его двоюродный брат обсуждал с Би, что ему сказать. Эндрю был бы тронут, если бы был способен чувствовать что-либо, кроме давящей тяжести, поселившейся глубоко в его груди. — Одна из причин, по которой ты сейчас в такой депрессии, заключается в том, что ты испортил скульптуру, узнав, что Нил, возможно, никогда не вернëтся, —это было красиво сказано. — Может быть, чтобы начать двигаться дальше и исцелиться, тебе нужно загладить свою вину. Почини скульптуру. Заглаживать вину было глупой идеей, ты не можешь загладить вину перед мертвецом. А вот починить скульптуру, пожалуй, можно.

***

      После тридцати часов работы подряд Эндрю сделал шаг назад и, возможно, восхитился — не совсем подходящее слово, — но оценил свою работу. Первым делом была прикреплена голова, и это заняло меньше всего времени. Затем нужно было изменить форму шеи, вырезать шрамы Нила и впадину на его горле. Он прокладывал себе путь наверх, заботясь о том, чтобы каждая деталь была настолько точной, насколько это было возможно. Это была тяжелая работа, отнимавшая много времени, но он справился. Это было не то же самое, что предыдущая скульптура, и Эндрю не мог решить, выглядела ли она более точной, потому что его навыки обострились из-за недосыпания, или потому, что его воспоминания о том, как выглядел Нил, постепенно стирались. Эта мысль пугала его. Это означало бы, что однажды от Нила у Эндрю останутся только его дурацкие каштановые волосы и дурацкие коричневые контактные линзы с едва заметными шрамами на коже. Он не хотел этого, но, возможно, именно этого он и заслуживал. Что бы ни говорили Би, Ники или Нил, Эндрю лучшего не заслуживал. Он заслуживал именно того, что получил. И если он получил лишь мимолетное воспоминание об этом таинственном незнакомце, то так тому и быть. По крайней мере, скульптура была закончена.

***

      Пять месяцев спустя.

***

      Эндрю шёл по залам, увешанным картинами, которые были выше его роста, останавливаясь лишь для того, чтобы взглянуть на холсты в поддельных рамах. Он был на задании, искал определённый участок лабиринта, который выглядел как музей. Раньше ему никогда не нравилось ходить по музеям, даже ради вдохновения. Как бы тщеславно это ни звучало, другие художники приходили к нему за вдохновением, а не наоборот. Ни у кого другого не было стиля, подобного его, такого, который можно было бы даже близко сравнить. Это не имело значения; сейчас он был здесь и пытался следовать сбивающими с толку указателями к секции скульптур. Спустя гораздо больше времени, чем необходимо — в основном потому, что он не хотел просить никого о помощи, — он увидел первую статую и сразу же устремился в том направлении. Гигантский зал был уставлен всевозможными статуями и скульптурами, а некоторые небольшие бюсты даже занимали середину прохода. Он относился к каждому произведению с той же учтивостью, что и к картинам, бросив короткий взгляд по пути к своей настоящей цели. Он находился в конце коридора и был главной причиной, по которой он вообще пришёл в этот музей. Он выставил его на продажу, продав с аукциона тому, кто предложит самую высокую цену; что ж, поначалу таков был план. На самом деле, он просто хотел убрать это из своей студии и хотел заработать на этом как можно больше денег, но когда позвонили из какого-то престижного, всемирно известного музея в Нью-Йорке с просьбой выставить этот экспонат, он не смог отказать. Итак, вот он, стоит перед своим последним творением, выставленным на всеобщее обозрение всего Нью-Йорка и его туристам. Мученик. Он смотрел на это, он не знал, как долго, но достаточно, чтобы увидеть, что всех ошибок, которые, по его убеждению, он совершил, там не было. Ресницы были правильно изогнуты, челюсть располагалась под правильным углом, волосы спадали в нужном беспорядке. Форма «лука купидона» была достаточно глубокой, щетины почти не было, кольца от контактных линз всё ещё были видны. Повреждения, нанесённые во время его истерики, больше даже не были заметны. Он почувствовал рядом с собой чьё-то присутствие, но воздержался от взгляда, не сводя глаз с человека, которого, как он когда-то утверждал, ненавидел, чтобы скрыть другие свои чувства от всех, даже от самого себя. — Это прекрасно, — сказал человек рядом с ним. Эндрю хмыкнул в ответ. Если человек хотел поговорить, ему пришлось бы потрудиться ради этого. — Ты знаешь, что с ним случилось? — спросил этот человек. Эндрю не осмеливался отвести взгляд от фальшивых глаз, сохраняя максимальное спокойствие. — Полиция не знает, но они подозревают, что он был убит. — Я не спрашиваю, что известно полиции, — боковым зрением Эндрю видел, как собеседник повернулся к нему лицом, но продолжал смотреть твёрдо и неподвижно. — Я спрашиваю, знаешь ли ты, — и, о, как же Эндрю скучал по тому, чтобы кто-то говорил с такой наглостью. Он не слышал, чтобы кто-то так язвил в своих комментариях с того самого проклятого телефонного звонка все эти месяцы назад. — Всё, что я знаю, это то, что ему лучше быть живым, — сказал Эндрю. — И почему это? — спросил человек, склонив голову набок. — Потому что я дал ему обещание, — твёрдо ответил Эндрю. — Обещание? — человек приходил в ещё большее замешательство. — Какого рода обещание? — Я сказал ему не умирать, — сказал Эндрю. — Я обещал, что я буду тем, кто убьёт его, и никто другой. Вместо того, чтобы оскорбиться, вместо того, чтобы назвать Эндрю грубым или бесчувственным, или любым другим оскорблением, которое было брошено в его адрес, человек рассмеялся. Эндрю закрыл глаза, с трудом сглотнув. Когда человек успокоился, он сказал: — Ну, я знаю точно, что этот парень хочет, чтобы ты тоже убил его. — И откуда ты знаешь? — спросил Эндрю, голос его неуклонно распадался, как и он сам. Человек пожал плечами; Эндрю услышал движение, когда он медленно открыл глаза. — Кто знает. Я могу ошибаться, кто-то высочайшего разума сказал мне, что я могу быть немного медлительным и что я идиот. Чёрт. — Кто тебе это сказал? — спросил Эндрю, голос больше не был ровным, но был полон надежды, которая отказывалась оставаться раздавленной и похороненной. — Кто знает, — повторил незнакомец, и Эндрю почти услышал улыбку в его словах. Сдавшись, он повернулся, и его встретило лицо, которое было так похоже, но слишком сильно отличалось. У него были потрясающие рыжие волосы и ярко-голубые глаза, сменившие то, что раньше было мертвенно-карим. Заметные новые шрамы покрывали одну щеку и закрывали другую. Но волосы лежали так же, как и раньше, и ресницы завивались так же, и улыбка была такой же, как и раньше, и то, как глаза его щурились от радости, было таким же. — Ты покрасил волосы? — спросил Эндрю, и только его воля удерживала его гордость от того, чтобы разбиться вдребезги, а слёзы не хлынули через край. — Нет, — сказал человек, хотя, казалось, был немного разочарован ответом. — Я позволяю им отрасти. Кроме того, мне сказали этого не делать. Эндрю не смог расшифровать скрытый смысл этих слов; ему придётся вернуться и проанализировать их позже. — А что насчёт контактных линз? Улыбка Нила стала чуть шире. — Док сказал, что они мне больше не нужны. Это было то же значение, что и волосы, значение, которого Эндрю не понял. — Шрамы? В то время как любой другой был бы поражён его смелостью задать такой вопрос прямо, без каких-либо дополнений или тонкостей, лицо человека потускнело, и он ушёл в себя. Там, где Эндрю полностью проигнорировал бы реакцию любого другого человека, реакция этого человека заставила его напрячься, испугавшись, что он уже испортил то, что они начали возрождать. — Это был... Ужасный несчастный случай. Я расскажу тебе об этом попозже, если захочешь. Это было приглашение. Это был приветственный коврик, расстеленный на крыльце после долгих месяцев отсутствия дома. Это было начало объятий, руки были распростёрты и готовы обнять. Эндрю принял его с радостью. — Мне бы этого хотелось. Лицо собеседника ещё немного посветлело, не совсем заменив всё, что было потеряно из-за глупого вопроса Эндрю, но пока достаточно. — Итак, — сказал человек, не позволяя тишине стать неловкой, снова обращаясь к искусству, — статуя... — Скульптура, — перебил Эндрю. Человек пренебрежительно махнул рукой. — Не имеет значения, сколько раз ты это скажешь; это всегда будет статуя. — За исключением того, что это не так, — ответил Эндрю, вступая в беззаботную дискуссию так же легко, как и раньше, что-то расслабилось в его груди, о чём он и не подозревал. — Кто из нас на самом деле был в Европе раньше? — спросил человек, снова поворачиваясь лицом к Эндрю. — А кто из нас на самом деле создаёт искусство? — возразил Эндрю. Человек цокнул языком. — Достаточно справедливо. Прежде чем молчание могло затянуться слишком надолго, прежде чем их разговор стал слишком напряжённым, Эндрю выпалил: — Думаю, я заслуживаю ответов на некоторые вопросы. Не самый изящный его подход, нет, и поёжившийся человек подтвердил, что он думал так же. — Ты прав, заслуживаешь, — Он вздохнул, с тревогой оглядываясь по сторонам, затем снова настроился на Эндрю. — Как насчёт имени для начала? — Имя? — спросил Эндрю, сердце громко стучало в его груди, надежда, которая должна быть мертва уже сто раз, расцвела в его груди. Человек выглядел задумчивым, как будто рассуждал, как ответить или какой вариант ответа выбрать. В конце концов, он решил: — Абрам. Эндрю хмыкнул. — Я его раньше не слышал. Из всех имён и секретов, промелькнувших между сигаретами, звёздами, поездками на машине, скамейками в парке и чашками, в которых сахара было больше, чем кофе, имя Абрам никогда не упоминалось. Человек снова пожал плечами. — Моя мать была британкой. Может быть, поэтому. Эндрю мог достаточно легко читать между строк этого ответа. Это было связано с их матерью, той самой матерью, о которой они так скрывали. Но теперь они открылись или, по крайней мере, захотели этого. — Мне нравится, — честно ответил Эндрю. Абрам улыбнулся, искренне радуясь тому, что заслужил одобрение Эндрю. Он протянул руку и сказал: — Пойдём, мне нужно многое тебе рассказать. Эндрю посмотрел на протянутую руку и, не колеблясь, схватил её, потащив Абрама к выходу из музея. Это было началом для них обоих. И, возможно, у этого начала мог бы быть счастливый конец.