С чего это началось

      Се Лянь не мог точно сказать, когда это началось. Наверное, тогда, когда темные, агатовые и заманчиво блестящие глаза внимательно посмотрели на него, а изящные, тонкие, розовые губы изогнулись в ироничной улыбке. Или когда на глазах у всей аудитории этот юноша взглянул только на него одного, заставляя сердце сходить с ума, а щеки гореть. Или когда сильные руки, неизменно облаченные во что-то красное и дорогое, задвигались в четкой ясной последовательности и спокойно «сказали» ему жестами все то, что не могли понять остальные студенты. Или когда его снова назвали «гэгэ», и…       …в тот день голова болела ужасно — руки жутко тряслись, пока юноша пытался достать из сумки чудом не забытый дома обезбол. Он от слова совсем не любил все эти многолюдные ночные сборища, да и вообще предпочитал сидеть перед сном дома за очередным детективом, а не прохлаждаться в неизвестном месте, но Ши Цинсюань оказался убедительнее и настойчивее, чем его привычки. Поэтому субботний вечер студент куковал не в своей разодранной, страшноватой на вид и недорогой по арендной плате халупе, а в достаточно дорогом и элитном клубе, поход в который им обоим любезно оплатил Ши Уду. Музыка грохотала так, что отдавалась в костном мозге, все кругом были пьяны и веселы — кроме него, наверное — и Се Лянь получал уже шестое приглашение на танец, очевидно, из-за милого лица и длинных волос в незатейливой прическе, а еще его слегка подташнивало из-за двух выпитых коктейлей. Он хотел домой, но не мог бросить друга одного здесь, рыться в телефоне мешала музыка и остальные посетители, и настроение портилось все сильнее с каждой минутой.       Се Лянь вздохнул и попытался сосредоточиться на чем-то, кроме тупой ноющей боли в висках, но был прерван низким, очень приятным слуху мужским голосом:       — Гэгэ, почему один? Не позволишь составить тебе компанию? — на мягкий диван рядом опустился юноша, и это бессовестное вторжение заставило Се Ляня коротко вздрогнуть. Он обернулся и замер, потому что подсевший молодой человек выглядел как бог, как демон, как эротическая мечта всех представительниц женского пола поголовно. Его темные глаза блеснули весело, задорно и даже немного издевательски, когда кадык Се Ляня под бинтами сделал характерное движение вверх-вниз, а сам Се Лянь уставился на юношу как на восьмое чудо света.       В горле резко пересохло. Кажется, его руки стали трястись еще сильнее, да? Это же не сильно заметно?       Ну конечно, а как еще себя должен вести студент, когда к нему подсел сам Хуа Чэн?       О нем как внутри университета, так и за его пределами ходили самые разные слухи, один хуже и выразительнее другого. Богат, красив, умен, обходителен, вежлив, а какие у него волосы, просто восторг! Мнение подавляющего большиства девушек, которые выстраивались в ряд в узких коридорах, глотая слюни и с обожанием смотря на парня. Хвастлив, хамоват, выпендривается на пустом месте, одевается, как петух, так еще и ни единого шанса другим не оставляет! Именно так вздыхали все юноши, явно и неявно завидуя. Резок и нагл, спорит на пустом месте со всеми подряд, но ума ему не занимать — ворчали преподаватели, не смея отрицать внутреннего гения Хуа Чэна. Если верить этим самым слухам, то юноша никогда не пользовался своими финансами, не подкупал принимающих экзамены профессоров, сдавая все на «отлично» с первого раза, и при всем этом оставался бесподобно красивым, наглым, обходительным, и…       Одним словом — Хуа Чэн был личностью интересной и спорной. И именно он по какой-то причине сидел рядом, задумчиво перекатывал в изящном бокале кубики льда и смотрел, смотрел и смущал с каждой секундой все больше.       И Се Лянь честно хотел бы ответить, сказать о своей проблеме, но руки слушались плохо, а точнее, не повиновались ему вовсе. В итоге несчастный студент мог только молчать и хлопать глазами, краснея и не зная, что делать. Молчание опасно затягивалось, но спасительный выход из ситуации нашелся внезапно: пиликнул телефон, извещая о сообщении от Ши Цинсюаня, и Се Лянь ухватился за эту возможность, как за спасительную соломинку. Пальцы лихо застучали по экрану.       А еще ему было очень стыдно за то, что он, поглощенный созерцанием чужой внешности и собственной паникой, совсем забыл о смартфоне как о способе общения с миром. Это совсем не походило на обычное состояние Се Ляня и казалось таким… Неловким.       «Не очень люблю клубы, и говорить сейчас тоже не совсем горазд, голос просто ужасный после выпитого ;)».       — Вот как? — Хуа Чэн улыбнулся. Внутри Се Ляня все кувыркнулось. Наверное. Он не был уверен на все двести процентов, потому что испытанное чувство являлось совсем новым. — Тогда как насчет прогуляться без всей этой толпы, м?              «Я плохой собеседник, поверь! Да и мне пора, друг ждет».              Бессовестная ложь во благо не раз спасала задницы, верно? Се Ляню было стыдно так резко (как он думал) отказывать человеку, но позориться не хотелось. Не перед этим ходячим оплотом идеальности и неземного очарования. Ох… Очень странные мысли теснились в его несчастной голове, и студент, чуть покраснев, списал все происходящее на влияние алкоголя.       — Я уж хотел идти тебя искать! — хихикнул подвыпивший Ши Цинсюань, которого Се Лянь нашел где-то в толпе танцующих, и криво раскрыл сломанный веер. Ой, а кому-то точно будет нагоняй от брата за порчу дорогой вещи, да? — Ну как тебе… В этом прекрасном заведении?! Скажи же, замечательное местечко! — протянул красавец и махнул рукой, чем едва не подцепил очередного удивленно охнувшего и жадно уставившегося на стройную фигуру парня, и Се Лянь только вздохнул, улыбаясь и подхватывая друга. Из здания они вышли почти обнявшись, вразвалочку, чем изрядно повеселили весело хмыкнувших охранников. Голова начала проходить, что не могло не радовать. Есть шанс, что ночь пройдет спокойно.       До квартиры Се Ляня шли долго, нудно, но зато пешком.       И светлое воскресное утро началось вовсе не с приятного, легкого пробуждения — а с крика в соседней комнате, с истошно вибрирующего чужого телефона и случайно разбитой вазы. Несчастный «алкоголик» проснулся и «обрадовал» хозяина квартиры новыми проблемами, ибо время было всего пять утра, нормальные люди спят, а они… В час ночи Се Лянь разумно постеснялся зайти домой к другу, поэтому решил оставить его у себя, но итог оказался печальным. Ши Цинсюань сбивчиво извинился, стащил с себя грязный пиджак и задрых дальше, а Се Лянь, зная, что уснуть уже не получится, подобрал осколки вазы, подмел полы, сел за учебу… И снова странным, нелепым образом погрузился в воспоминания, которые до сих пор доставляли дискомфорт.       Вся его жизнь была… Странная. Несчастливая, полная невзгод и неизвестно как его еще не убившая. А ведь когда-то давно, до старшей школы, он являлся наследником влиятельной компании. Не знающий невзгод, проблем и бедности, окруженный любовью и славой — самый настоящий «золотой ребенок», у которого были друзья, прекрасная семья, великолепное будущее…       Досадная ошибка, катастрофа, случайность, неудачное стечение обстоятельств — один лишь миг разрушил все.       Се Лянь помнил, как смотрел на себя в зеркале и… Не узнавал. Горло пересекал ужасный кровавый шрам, руки практически не слушались, голова постоянно кружилась и болела, отдавалась ноющими толчками в висках, а на спине одна на другой красовались царапины, глубокие и не дающие свободно двигаться. Всего одна неточность, и в его велосипед, которым он, между прочим, управлял аккуратно и по всем правилам, влетела бешеная пьяная бабища за рулем раздолбанной старой тачки. Всего лишь… Случайность, стоившая ему смысла существования.       Да, ее уже подвергли суду, дали срок, с ее семьи взыскали немалые деньги за причиненный ущерб — но это не могло вернуть Се Ляню голос и нормальную жизнь. Такой побитый, никчемный, больной и психически неуравновешенный, потому что теперь юношу ждали кошмары, истерики, проблемы с дыханием, длительное лечение, а усадить его в машину было нереально при всем желании — такой он своей семье был не нужен. С трудом доучившись последние классы на домашнем обучении, он, если быть честным, сбежал из дома сразу после сдачи экзаменов. Просто взял все свои накопления за последние два года, которые представляли собой немалую сумму, и поступил в престижный университет.       А потом вот эта квартира на окраине, жизнь впроголодь, экономия на всем допустимом и не очень, потому что деньги со старой карты шли только на оплату обучения, а на новом лицевом счете лишних средств не водилось. Немота, с которой он быстро смирился, тихо радуясь тому, что никаких издевок и насмешек со стороны других студентов не поступало. Частые головные боли, успокоительные, если вдруг истерика накрывала слишком сильно, даже пара месяцев каких-то «легких» антидепрессантов — пока не кончились отведенные на них деньги.       Се Лянь вздрогнул, когда понял, что впечатался носом в старый скрипучий стол, потому что начал засыпать прямо за столом, и ему оставалось только беззвучно рассмеяться и со вздохом уйти в ванную менять бинты на шее — он даже не сразу заметил, что те растрепались из-за бурной дороги домой сегодня ночью.       Юноша, уже стоящий перед раковиной с ножницами и широкими белыми мотками в руках, поймал себя на смущающих мыслях о Хуа Чэне, образ которого так плотно засел в голове, что перекрыл собой даже мрачные воспоминания о доме. Се Лянь поджал губы и постарался забыть о случившемся. Это же… Просто случайная встреча в клубе, и…       Ши Цинсюань проснулся ближе к обеду. Тысячу раз извинился, проигнорировал все отказы и мольбы и оставил деньги за два купленных Се Лянем коктейля и вазу, поел слегка подгоревший пирог (с готовкой у Се Ляня не вязалось) и убежал получать нагоняй от старшего брата, который уже рвал и метал, не наблюдая родственника в их общем поместье.       Се Лянь остался один, в блаженной и такой долгожданной тишине, и в приподнятом настроении принялся убирать квартиру, искать в сети новую вазу для любимых искусственных цветов и готовиться к завтрашнему дню, и все было, как обычно, вот только учебная неделя началась… Странно.       — Нет, ну ты видел?! — Ши Цинсюань с небольшим следом от пощечины (кому-то правда досталось…) потряс лучшего друга за плечи и продолжил верещать на весь коридор, никого не смущаясь: — Нет, ну ты видел?! — Се Лянь нахмурился, будто спрашивая: «Что я должен был увидеть, я еще даже в кабинет не зашел». Он вопросительно выгнул бровь, не желая поднимать для объяснений руки, которые уже и так затекли тащить тяжелую сумку, и Ши Цинсюань решил больше не тянуть резину. — Идем скорее! Я тебе обещаю, ты просто в обморок упадешь от того, кто пришел к нам на факультет!       В аудитории было пустовато. Ничего нового, ведь время раннее. Но обстановку почти безлюдной аудитории резко и беспощадно разбавлял юноша в ярко-красном наряде, который стоял у кафедры и притягивал к себе все редкие взгляды. Хуа Чэн улыбнулся при виде Се Ляня (при виде него, о черт!!!) и подошел ближе.       — Доброе утро, гэгэ, — все кругом ахнули. Ши Цинсюань глупо распахнул рот и выронил веер. Он, конечно же, ничего не знал о вчерашней встрече, а потому выглядел… Ну, как минимум шокированным. Се Лянь прекрасно знал, что ему потом в коридоре закатят целую истерику с шуточными (или не очень) обвинениями — как мог студент не рассказать лучшему другу о таком? — а потому его нервозность лишь усилилась. Се Лянь робко поднял взгляд на Хуа Чэна, который был чуть выше него, и наклонил голову, будто спрашивая, что вдруг от него понадобилось. Неизвестно как забредший сюда студент улыбнулся, чем вызвал новую волну вздохов, и мягко, почти нежно проговорил, протягивая что-то: — Я вчера забыл тебе отдать. Нашел где-то в клубе, ты обронил.       Теперь толпа вообще упала в общий обморок. Хуа Чэн и Се Лянь, этот странный молчаливый затворник, виделись в клубе? И Хуа Чэн, этот хам, наглец, незаинтересованный ни в ком и ни в чем красавчик и в целом напоминающий холодный кусок прекрасно обработанного природой камня — и чтобы он возвращал с такой любезной учтивостью потерянную вещь? Тем более безродному немому? Да что происходит-то?       И только в ужасе замерший Се Лянь лучше других знал, что никакой заколки, которая сияла потрясающей россыпью драгоценных камней — и что-то подсказывало, что это не дешевые искусственные кристаллики — у него в жизни не было. Никогда.       Однако так некстати в аудиторию бодрячком зашел преподаватель по истории, подозвал Се Ляня к себе, забирая все внимание молодого человека, и пока тот слушал объяснения научного руководителя, ослепительная фигура в красном куда-то испарилась. Группа все еще пребывала в прострации после увиденного, градус неловкости только рос в геометрической прогрессии, и Се Ляню, смущенно рассматривающему лежащую перед собой заколку в виде светлой, почти прозрачной бабочки, оставалось лишь ждать момента, когда эта буря разразится. После пары, неожиданно скучной и нудной, на парня ожидаемо накинулись всем скопом.       — Вы знакомы?       — А что за украшение? Покажи-и-и-и! Ой, какая прелесть!       — Какая красивая…       — Познакомишь нас?       — Почему именно ты?! Я его уже два месяца добиваюсь! Черт, да не может же он быть по парням, ну нет…       — Простите, дамы, господа! — Ши Цинсюань в глазах толпы стал за мгновение самым ужасным человеком в истории мироздания. В теории только он знал язык жестов настолько, чтобы понимать Се Ляня с полуслова, и нет бы поработать на благо общества! Эгоист! — Но я его у вас украду!       Се Лянь хотел плакать, когда его резко схватили за руку и потащили в туалет с таким рвением, что, кажется, жалобно хрустнули кости во всем теле.       — И что это было?! — Ши Цинсюань буквально прижал бедного парня к стене. — Ну?! Рассказывай все, ты же понимаешь, что это…       Поднятый вверх палец и оказавшийся за доли секунды в руке старый смартфон яснее чего бы то ни было говорили — сейчас будет рассказ, ты только подожди. И всего через несколько секунд интенсивного насилия пальцами экрана на нем же значилось:              «Я увидел его вчера в том клубе, куда ты меня затащил. Он начал со мной говорить, но я побежал выручать твой пьяный зад. И нет, заколка не моя, я ее впервые вижу! И вообще, что ему от меня понадобилось…».              Остальные оправдания Се Лянь не успел написать — телефон бессовестно вырвали из вспотевших ладошек. Глаза Ши Цинсюаня расширились, а веер щелкнул и снова выпал из рук на немного грязный пол. Сколько раз он еще его уронит за сегодня? И сколько нагоняев получит от Ши Уду?       — Ничего себе… Ладно, тогда оставлю вас в покое, такая чистая и верная любовь не потерпит вмешательства! — удивление на хорошеньком личике быстро сменилось ехидством. Се Лянь покраснел, казалось, до самой груди. Ч-что? Что он сейчас сказал…       Ши Цинсюань с хохотом выбежал из туалета, распугав при этом толпу девчонок, которые силились что-то услышать из коридора — безуспешно, кстати — а Се Лянь рванул следом, проклиная всех и вся. Да чтобы такой, как Хуа Чэн? И влюбился в него, инвалида со стипендией величиной в стоимость одних его ботинок из натуральной кожи?       А может все-таки да?..       Об этом Се Лянь думал, когда смущенно отирался у дверей нужного корпуса и ждал только одного конкретного человека. Он сумел, не без труда и предварительной получасовой подготовки, узнать у Ши Цинсюаня о том, в каком именно здании учится Хуа Чэн, и даже изучить чужое расписание. Однако время шло, поток студентов иссякал, а фигуры в красном не было нигде видно. Может, дополнительные занятия? Или из универа раньше уехал? Или изменения в расписании? Или факультет не тот… Собственная затея казалось все более глупой и бессмысленной, но все сомнения и робкую попытку уйти домой прервал знакомый низкий, бархатистый голос:       — Кого-то ждешь, гэгэ?       «Тебя». Но все слова, если бы они были, давно бы уже застряли в горле, вот только это самое горло сейчас было как лишний груз. Се Лянь, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, протянул немного скомканную бумажку, вырванную из тетради одной парой ранее. Хуа Чэн заинтересованно выгнул бровь, будто удивляясь такому способу общения, но послание взял.              «Извини, но я бы хотел вернуть тебе ту заколку, потому что она не моя. Может ее забыл кто-то другой? Наверное, да, у меня ее точно не было. И… Я не могу говорить из-за давней травмы, именно поэтому вчера так резко отказался от общения, прошу прощения, если был слишком грубым».              Хуа Чэн оторвал взгляд от листа и внимательно, пронзительно посмотрел на стушевавшегося студента. Его агатовые, темные, но такие притягательные глаза словно проникали вглубь души, заставляя теряться от волнения. Се Лянь уже беззвучно откашлялся и собрался откланяться, чтобы сбежать поскорее, и черт с ней, с заколкой этой, как вдруг …              «Ничего страшного. Я знаю про твою болезнь».              Красивые руки в увесистых серебряных браслетах осторожно, но четкими, выверенными движениями обрисовали слова, которые доселе мог с горем пополам «сказать» Ши Цинсюань, который хоть и понимал язык жестов, но воспроизводил его с трудом.       Се Лянь замер, пораженный таким поворотом событий. Его сердце пропустило удар от странной уверенности в том, что данное умение Хуа Чэн приобрел вовсе не из-за проблем со здоровьем у близкого родственника, а… Ради чего? Или, может быть, все-таки ради кого?       — Насчет заколки. Да, она не твоя. Но… — губы мягко изогнулись в улыбке, раздался легкий звон стукающихся друг о друга камней на заколке, и чужие руки, еле-еле касаясь волос Се Ляня, прицепили недешевое украшение на «законное» место — прямо туда, где передние длинные пряди перехватывались резинкой на затылке. Юноша почувствовал, как оцепенел от осознания абсурдности всей этой нелепой ситуации. Ему сейчас дарит — второй раз за день, получается — потрясающую дорогую вещицу один из самых красивых парней университета, и делает это так бесстыдно и так аккуратно, вежливо, что щеки против воли заливает краской по самое не хочу. — Думаю, она тебе слишком идет, чтобы ты мне ее возвращал. Надеюсь, ты не против, гэгэ?       Сил хватает только на то, чтобы выдавить неловкую улыбку в ответ и тщедушно помахать дрожащей рукой на прощанье. И сбежать, так и не сказав заслуженно «спасибо» Хуа Чэну.       

***

      Следующая встреча была даже страннее предыдущей. Пока Ши Цинсюань, если верить его активным жалобам в чате, тщетно разводил своего мрачного и агрессивно молчащего парня на очередные «сюси-пуси авантюры» (Хэ Сюань именно так их и называл, чем немало раздражал любимого), Се Лянь не менее безуспешно бился над докладом по истории. Нет, и предмет, и сама наука ему нравились, даже очень. Бесконечно сложный и богатый на события Древний Китай, не менее интересная и по-своему изысканная, «эталонная» Древняя Греция, а следом — Древний Рим, ставший истинным «законодателем» не только в сфере права, но в десятках других областей. А вот Средние века в Европе юноша вообще не любил! Это такой… Ужас. Отстой. Другого слова, более точно описывающего его отношения к действиям инквизиции и бесконечным войнам в данный период, Се Лянь найти не мог.       Поэтому он самым грустным образом чах на глазах, раз в пару минут хватаясь за чашечку кофе дрожащими руками — ему нравилось заниматься в одном из кафе, где для студентов были скидки, а сама атмосфера — тихой уютной — и судорожно листал какие-то заунывные статьи на нескольких языках. Мра-а-а-ак… И ведь не отвертишься, это задание идет в учет оценки за весь семестр…       Молодой человек уже в отчаянии закатил глаза и собрался сдаться, как звякнул колокольчик. Всего лишь новый посетитель, сказали бы остальные. Но нет. Каким-то шестым чувством юноша, на краткое мгновение оторвавший от ноутбука, понял, что это тот самый экстравагантный и ослепительный молодой человек, который лишь пару долгих секунд растерянно оглядывался вокруг, а потом заприметил знакомое лицо в самом углу зала. И улыбнулся.       Хуа Чэн снова был в черно-красном, снова с потрясающей прической в виде немного растрепанной косы, спадавшей на плечо, снова блистал собой и источал силу и спокойствие. Се Ляню, сидящему не пойми в чем с погребальным выражением лица, отчего-то резко захотелось повеситься прям на своей ленте, обернутой вокруг шеи. Особенно в тот момент, когда стало ясно, что новопришедший остановился прямо у его столика.       — Доброго денька, гэгэ. Не помешаю? — отрицательное мотание головой. Хуа Чэн мягко улыбается и садится за столик прямо напротив совершенно несчастного студента. Пристально смотрит в чуть отвернутый от лица Се Ляня экран, потом на листы. — История? Делаешь доклад?       Кивок. И уставший, полный тоски вздох, вызывающий смешок.       — Да, этот дедан Жень до чего угодно докопаться может. И какие успехи? Судя по количеству чашек… — Се Ляню захотелось скинуть на пол несчастные пять кружек, пустых и тоскливо стоящих на краешке стола. А… А почему он вообще так волнуется? Что за черт? — Тебе помочь?       Резкое, возмущенное махание руками и головой. Хуа Чэн снова улыбается. Так, кажется, Се Лянь начинает сдавать свои позиции в негласном конкурсе на звание самого спокойного и уравновешенного человека в их университете.       — Не нужно так переживать, ты чего? Просто… Я недавно делал что-то по Средним векам, вдруг пригодится. Вот. Почитай. — красивые бледные пальцы вытягивают из потрясающей блестящей черной сумки стопку листов и кладут перед замершим Се Лянем. — А я пока чего-нибудь закажу. Один момент!       Студент боязно, почти осторожно берет в руки доклад, пролистывает буквально пару секунд и едва не роняет все на пол. Это… Это же буквально его тема, да раскрытая так, что даже старикану Женю невозможно будет придраться! Цитаты, выдержки, тщательный анализ различных мнений, доводы авторитетных историков… Се Лянь почти допустил мысль о том, что можно унизиться и попросить доклад погонять, и ничего делать самому не придется, но тут вернулся Хуа Чэн. И сразу стало неловко за свои рассуждения. На мгновение промелькнула мысль, что как-то… Никак они смотрятся вместе за одним столиком: весь зашуганный-запуганный Се Лянь в своих потрепанных брюках и рубашке с дешевой нашивкой на месте отвратительной дырки, и сидящий напротив не то бог, не то ангел, потому что никак иначе внешность этого человека описать нельзя. Как-то… Глупо. И неловко.       — Ваш заказ. — вежливая и тихая официантка ставит на столик две кружки кофе, причем они явно побольше в объеме нежели те, что брал раньше Се Лянь. — Приятного аппетита.       — Что скажешь, гэгэ? В докладе есть что-нибудь по твоей теме? — Хуа Чэн перекидывает косу на другое плечо и пододвигает чашку к себе. Се Лянь, чувствуя, как горят щеки от мысли: «Вдруг вторая чашка мне? Да не может быть», утыкается в телефон. Пальцы быстро стучат по экрану, набирая сообщение.              «Этот доклад потрясающий! В нем есть все, что нужно! Ты сам его делал????».              — Да. — с небольшим выражением самодовольства на лице признается Хуа Чэн. — И… Мы уже ответили по этой теме, поэтому можешь его забирать, он мне не нужен. Как раз хотел занести домой, чтобы пылился в темном углу. Я все равно уже эту тему сдал.              «Нет-нет! Не надо, что ты! По крайней мере, я не знаю, чем смогу заплатить за такую щедрую услугу…».              — Хм… — и вновь завораживающий, потрясающий блеск агатовых глаз. Кажется, Се Лянь задыхается. Или это просто он слишком долго сидел в кафе, воздух стал немного сухим и спертым, нет? — Тогда выпей со мной кофе, и мы в расчете!       Что?       Выпить кофе? С ним? О-о-о-о мамочки мои родные, каким богам так помолился Се Лянь, что на него свалилось такое неожиданное счастье? Или наоборот, кара небесная? Может, ошибка какая? Или еще что-нибудь? Юноша теряется в мыслях и опасениях, но реальность остается неизменной: с самой милой улыбкой, от которой так и прет хитростью и лукавством, Хуа Чэн пододвигает кружку со сладким моккачино к Се Ляню, словно приглашая, и юноша сдается. Он, не выдержав, начинает смущенно улыбаться и беззвучно хихикать, буквально через пару секунд приходя в себя и зажимая ладошкой рот. Хуа Чэн выглядит… Разочарованным?       — Почему ты перестал смеяться? Я так старался тебя обрадовать, гэгэ! — студент исторического начинает нервничать еще больше, а щеки и вовсе уже напоминают спелую малинку. Уф. Какой ужасно неловкий диалог. — Ах да, — неожиданно добавляет Хуа Чэн, стреляя глазами из-под челки. Се Лянь, смущенно убиравший доклад в сумку, оборачивается. — У тебя очень милая улыбка, такая яркая и тихая. Делай так почаще, гэгэ. Тебе идет.       Ши Цинсюаню, пришедшему к другу спустя полчаса в ту же кофейню в самых расстроенных чувствах, очень сложно объяснить, почему Се Лянь светится, как лампочка, и глупо хихикает куда-то в пустоту. По крайней мере, его щеки перестали полыхать уже спустя одну чашку моккачино, хотя чужой бархатный голос и глубокий смех звучат в ушах еще не один час после нее.       

***

             Они с Хуа Чэном общаются все чаще. На одной из случайных встреч в парке парни обмениваются аккаунтами, на другой — телефонами, хотя боже, нет ничего более бесполезного, чем звонить немому. Или… Можно было бы нехорошо пошутить про глухих людей, но Се Лянь гонит прочь эти мысли, когда вчитывается в цифры чужого номера, чувствуя, что уже запомнил их едва ли не наизусть. Еще пару раз случайно пересекаются в столовой. И в парке. И вечером в магазине, когда Хуа Чэн, смеясь, бесстыдно покупает возмущенному и смущенному Се Ляню его любимые паровые булочки, а потом угощает его кофе и провожает до дома.       Через месяц такие поползновения между молодыми людьми становятся столь очевидными, что гневными и завистливыми взглядами в адрес Се Ляня можно наполнить целый океан, если они, конечно же, конвертируются в воду.       — Друг мой, и что это такое? — Ши Цинсюань осуждающе щурит красиво подведенные глаза и тычет сложенным веером в сторону Се Ляня. Тот непонимающе замирает, глупо смотря на собеседника. Злополучный доклад по истории, зачитанный им до дыр, едва не шлепается с парты на пол. — И давно вы так с этим закадычным фруктом близки? Почему я снова ни о чем не знаю?! Когда ты успел стать молчуном похуже Хэ Сюаня?       «Успокойся! Мы просто пересекаемся в разных местах, поэтому…».              — «В разных местах»? Это в каких же? — брат Ши Уду хмурится, а в его глазах загорается искорка подозрения. Се Лянь сглатывает. — Ну-ка, давайте-ка полный списочек! Давай-давай-давай, что-то мне не верится в такие светлые добрые описания его действий! Ну?!       Се Лянь, отчего-то нервничая, по памяти называет на языке жестов все их встречи за последний месяц. И тут же сам поражается их количеству. Потому что… Много! Чуть больше двадцати, а это уже показатель… То ли удивительные совпадения, то ли судьба, то ли еще что-то, над чем Се Лянь задумываться совершенно не хочет.       — Чего?! В магазине у твоего дома?! — Ши Цинсюань кричит так громко, что Се Ляню приходится перегнуться через стол и зажать рот этому говорливому молодому человеку. На обвиняющий взгляд студент исторического быстро отвечает на языке жестов: «Люди услышат!». — Чувак, я не хочу тебя расстраивать, но все или подозревают, или хотя бы знают, что Хуа Чэн живет где-то в элитном районе на востоке города, а никак не около твоей полуразвалившейся лачужки! — на столь нелестный отзыв о собственном жилье Се Лянь не реагирует. — Да ваш шанс встретиться там равен нулю! Кроме того…       Узнается, что в парке том почти никто не гуляет — он совсем маленький, этакий скверик для одной дюжины детей. И парком-то не назовешь. А Хуа Чэн якобы сидел на скамейке и читал книжку в таком месте? Ну нет! В книжном? То есть этот богатый, как юный миллионер, юноша проехал пол-Пекина, чтобы неожиданно столкнуться с Се Лянем в почти что антикварной лавочке? Тоже странно! С его деньгами…       И даже столовая Ши Цинсюаня не устроила: мол, корпус самого Хуа Чэна далеко, зачем ему сюда ходить? Бред какой-то!       — Он подозрительно себя ведет, тебе не кажется? И… М? — королева драмы отвлекается от разглагольствований и смотрит внимательно в телефон, который слегка виляет перед взглядом из-за дрожащих рук.              «А на кого учится Хуа Чэн?».              — Вы столько общаетесь, а ты даже не знаешь его специальность?! — неверяще выдыхает Ши Цинсюань. И со вздохом заключает. — Вы идиоты или да? Он программист, причем с… Ой, я забыл, там, короче, еще какой-то дополнительный уклон… Да что ты мне телефоном в лицо тычешь?! А? История… Хм… Хм! У меня ведь Хэ Сюань тоже где-то на техническом направлении. Она у них так, галопом по Европам! — авторитетно заявляет брат Ши Уду и хмыкает. — И таких адских многочасовых пыток, как у нас, там точно нет. А что вдруг?       «Ничего», — на языке жестов. Чтобы потом растерянно уткнуться в тарелку и задуматься над тем, какую же, в самом деле, цель преследует Хуа Чэн, поступая… Так. Раз за разом. Это ведь не единичный случай! Это ведь, ну…       Он, Хуа Чэн, специально искал встречи с Се Лянем или же… Да нет. Не может быть. Щеки вспыхивают против воли, а пальцы сами собой тянутся к заколке в волосах — он так и носит ее каждый день, смущаясь по утрам и вместе с тем не находя в себе сил убрать украшение подальше от чужих и своих глаз.       

***

             Повод лично узнать истинные мотивы Хуа Чэна появился буквально на следующий же день: хмурое небо, дождь, Се Лянь огорченно смотрит на сломавшийся так не вовремя зонт, который и раньше держался на соплях, а сейчас и вовсе приказал долго жить: спицы прорвали купол и торчат во все стороны, а треснутая металлическая ручка (да, Се Лянь умудрился сломать даже ее) принялась разъезжаться прямо по разрыву. Юноше приходится в нетерпении коротать время на крыльце какого-то непонятного корпуса, в который он зашел, возвращая Ши Цинсюаню книги, и смотреть на хмурое, тяжелое небо, и…       — О, неожиданная встреча, гэгэ, — Се Лянь вздрогнул и обернулся. Ну конечно же. Хуа Чэн как всегда выглядел безукоризненно и невероятно, и снова юноша почувствовал какой-то нелепый и странный стыд за свой внешний вид — простые джинсы, рубашка и длинная толстовка, в широте которой он тонет с пятнадцати лет. Ох… — Ого, это ты как так зонт угробил? Да ты просто невероятен. Как ты еще живешь с такой аккуратностью?       И юноши тихо, а кто-то и совсем неслышно, рассмеялись. Се Лянь распахнул глаза, когда Хуа Чэн достал с видом победителя ключи от машины и повернулся к другу, явно собираясь предложить поездку до дома, но потом замер.       — Точно. Ты же почти не ездишь на автомобиле, я совершенно забыл. Извини, гэгэ, — Хуа Чэн уже развернулся, желая убрать ключи назад и, вероятно, достать зонт, но его руку перехватили. Судорожными, торопливыми движениями Се Лянь задал волнующий его вопрос:       «Как ты узнал? О том, что я не могу ездить в машине».              — Э-это… Долгая история. И… Гэгэ?              «Ты ведь не живешь в том же районе, что и я. Так?», — значилось теперь уже в заметках на экране телефона. Студент понял, что его раскрыли, поэтому чистосердечно кивнул с тяжелым вздохом. «И ты учишься в другом корпусе, не в моем историческом, а здесь, где мы сейчас стоим, правильно?».              — Даже интересно, почему ты озаботился этим только сейчас, хотя мы общаемся так долго, — с притворным обвиняющим цыканье юноша прикрыл глаза и покачал головой. Се Лянь смутился, но упорно продолжил что-то клацать на телефоне.       «Это… Специально? Все эти встречи. То есть я хотел спрос», — юноша не успел дописать, потому что длинные тонкие пальцы осторожно изъяли у него телефон, а их обладатель внимательно посмотрел в экран. Усмехнулся.       — Я думал, ты раньше догадаешься.       Се Лянь, краснея едва ли не всем своим калеченным телом, отпустил голову. Конечно, он догадывался. Да. И эта мысль заставляла его одновременно ликовать и биться в немой истерике. Вспыхнув еще сильнее, историк забрал телефон из чужих рук, чудом избегая случайного прикосновения, и принялся строчить. Хуа Чэн не стал церемониться: он просто встал сзади, якобы не замечая, как дернулся Се Лянь от его движения и их нынешней позы.              «Но почему я? Я неинтересный, не могу говорить, у меня куча проблем, плюс ты такой…», — юноша замялся, а потом услышал тихий, радостный смех над самым ухом. Пальцы соскользнули и набрали совсем не те иероглифы.              — Это и есть та самая долгая история. Но пока я ее тебе не расскажу. — и Се Лянь едва не роняет телефон, когда сильные руки обнимают его за талию и прижимают к себе. — Поехали домой на метро, гэгэ? Давно на нем не катался.              «Но тебе ведь в другую сторону…», — робкое, почти задушенное чужими сильными ладонями и объятиями послание, от которого Хуа Чэн усмехается в затылок, посылая по телу историка толпы нелепых мурашек.              — Ну если ты, конечно, не против, мы могли бы поехать в одном направлении. Например, в моем. Что скажешь, гэгэ? Не откажешься от чашечки чая у меня в гостях?       Се Лянь… Не скажет. И не откажется. Он только закроет лицо ладонями, едва не выронив телефон, и судорожно кивнет, принимая столь внезапное приглашение. Хуа Чэн улыбнется и бессовестно стащит тяжелую сумку с его плеча, забирая ее себе, и со смехом отбежит на пару шагов, не оставляя возмущенно машущему руками любимому возможностей для отступления.       Се Лянь не мог точно сказать, когда это началось. Это — его робкая и такая неловкая влюбленность в Хуа Чэна, из-за которой они оба оказались в час пик в метро, тесно прижатые друг к другу толпой и смущенно отводящие взгляды. Это — тихая, спокойная беседа на языке жестов, которая окончательно растапливает сердце Се Ляня и заставляет его счастливо улыбаться. Это — его любимая дорама, которую не оценил даже Ши Цинсюань и от которой Хуа Чэн, если верить колким комментариям, тоже не в восторге, но которую они оба смотрят чуть ли не до полуночи, пока сон окончательно не сбивает весь их настрой. Это — ласковые и такие теплые улыбки Хуа Чэна, от которых внутри все сладко поджимается и трепещет.       Это то, что началось с первого взгляда в темные агатовые глаза. С их самой первой и ничуть не случайной встречи в клубе, куда историка затащил Ши Цинсюань. С первого слова, которое Хуа Чэн сказал своим глубоким восхитительным голосом.       Се Лянь, сонно греющийся в чужих объятиях, точно не хочет, чтобы это что-то, уже даже чуть более глубокое, чем влюбленность, хоть когда-нибудь заканчивалось.