Полезные излишества.

Давайте все дружно признаем, что Кавех порой излишне — хотя одного сравнительного излишне тут мало — неуклюж и рассеян — и этих прилагательных не хватит, чтобы описать всю тягость и духоту ситуации, с примесью явного, впитавшегося в воздух непонимания, и изредка полыхающей ненависти Хайтама. Но, даже несмотря на это клеймо «заносчивого, порой скверного партнёра», аль-Хайтам борется с собственным пессимизмом в натиск с шипящим, колючим, осевшим под ребрами толстым сгустком чувства зависимости и потребности в подобных излишествах Кави. Неуклюжесть Кави поражает, раздражая до скрежета зубов, и лишь в редких случаях, которые можно сосчитать по пальцам рук, заставляет улыбнуться уголками губ самого Хайтама. Хотя Кавех и сам понимал, что Секретарь Академии всегда улыбался любым выходкам архитектора(в рамках адекватного) где-то в подсознании, но всегда срывал эти чувства со своего лица, комкая в руках и стараясь забыть о них совсем. Если блондину повезет, то ему удастся застать на лице Хайтама хотя бы малейший намёк на улыбку. За всё это время Кави успел выучить почти все(почти, потому что архитектор уверен, что аль-Хайтам способен и не на такое, что за его всегда суровым выражением лица таится целая палитра улыбок) оттенки улыбок его сожителя: Простая ухмылка гласила о том, что аль-Хайтам сейчас доволен происходящим, хотя других это может и не радовать, зачастую это накрывает Кавеха; полуулыбка с неким прищуром давала понять, что он расслаблен - как телом, так и мозгом; когда Хайтам улыбается лишь одним уголком губ, то его забавляет сложившаяся ситуация, Кави мысленно ахал от понимания того, что эту каменную глыбу может что-то развеселить; оскал Хайтама Кави всегда описывал в своём стиле: «Да,-у-тебя-может-быть-своё-мнение,-и-сейчас-ты-его-выслушаешь». Но, о Святые Архонты, все вышеперечисленные виды улыбок Хайтама всегда идеально смотрелись на его лице. Ему была к лицу улыбка - по крайней мере, так он выглядел дружелюбнее - не может не вставить свои пять копеек блондин. Глаза Хайтама, зачастую, сияли в такие моменты, а стойкий изумрудный оттенок полыхал ещё ярче, совсем забывая о предыдущем тусклом травяном. Скулы явно расслаблялись, а между бровями ныне не существовало той застоявшейся, лишней для его молодого лица, морщинки. А главное - сама его улыбка, виновница этих ураганов внутри архитектора...отдавала теплом. Была так же желанна, как теплая ванная после тяжёлого дня, в них так же хочется утонуть, позабыть о всех делах, а губы, сжатые в тонкую линию, слегка розовые, по сей день продолжают манить к себе, чтобы забрать свой долгожданный, жгучий поцелуй.. И вот в, данный момент, Кави игриво хихикает и держит беззлобный оскал на лице, — на что Хайтам, как бы в ответ, так же беззлобно цыкает — что это хихиканье оседает в голове у секретаря звенящим колокольчиком на добрые пару секунд. И вот, Аль-Хайтам соизволил приподнять уголки губ тому, что Кави снова(!) просит его по-туже обвязать его ленточки на обуви, видите ли «они вечно развязываются и я спотыкаюсь, а ты ведь не хочешь, чтобы я упал и ударился головой, получив сотрясение мозга или амнезию? Тебе ведь потом ещё и за мной ухаживать!». Да, Кави был мастак на молву глупых фраз и необдуманных выражений, - хотя иногда те имели толику смысла - но Хайтам ничего против не имел, ведь это являлось тем самым полезным "излишеством". Аль-Хайтаму откровенно импонировала эта часть его характера, как бы стыдно ни было это признавать — но ещё постыднее осознавать то, что он, Хайтам, бескорыстно влюблён в этого блондина, ежедневно глотая собственное желание утонуть в море любви к нему. Хайтам, хоть и никогда не говорил об этом никому — и до смерти самого Хайтама это останется хитрой тайной —, заимел отдельный блокнот, куда он записывает подобные моменты. Лежащий поодаль ото всех других важных бумажек, отличающийся своим внешним видом, бросающийся в глаза(и как на него только ещё никто не положил глаз?), яркий, украшенный различными блёстками, закладками и принтами — такой же яркий, как сам архитектор, будто аль-Хайтам пытался отразить на обложке этого блокнота личность Кавеха. Кавех на секунду давит свой заливистый хохот — на что аль-Хайтам обратил внимание не сразу, всё ещё пребывая в своих думах —, полностью сосредотачиваясь на лице мужчины перед ним: мягкий, совсем слабый, пытающийся пробиться через закрытые жалюзи утренний свет падает на его очертания медовой струёй, подчёркивая выразительный с незначительной горбинкой нос, — почти как у Божеств в древней Греции, которыми яро интересовался блондин, из-за чего причин тайно обожествлять Хайтама становилось только больше — а полюбившийся Кавеху изумрудный в его глазах плавился и растекался маслом, переливаясь с отблесками тяжёлого золотистого, отражая в себе спокойствие и умиротворение. Привычной морщинки между сведённых домиком бровей и след простыл, сейчас там абсолютно ровный участок кожи, а непрошеная улыбка расползается по лицу виноградной лозой, добивая Кавеха в смятение окончательно. Кави отчётливо слышит ритмичные толчки собственного, а может и чужого сердца, что даже на секунду пугается, а к ушам стремительно поднимается кровь, глуша все посторонние звуки, заставляя архитектора сосредоточиться на умеренном дыхании аль-Хайтама. Персиковый в его глазах сменяется ядовитым-алым, загадочно сверкает в тени, как у хищника, а рука непроизвольно тянется к макушке пепельных волос секретаря. Кавех медленно накрывает волосы аль-Хайтама своей ладонью, будто толстым полотном, совсем невесомо поглаживая подушечками пальцев, на что секретарь лишь довольно прикрывает глаза, не забывая и о своём деле. Удовлетворённый реакцией Кавех запускает пятерню в пепельные волосы, которые Хайтам ещё не успел привести в прилежный вид, но блондину так даже больше нравилось. — Не позволяй себе много. — неожиданно отзывается аль-Хайтам, ломая в щепки долгую, но привычную тишину между ними своей грозной фразой. Его голос, ещё хриплый после сна, отскакивает от стен комнаты эхом, прокручивается в голове Кавеха пластинкой, пока совсем не глушит все окружающие звуки. — Но тебе ведь это нравится. — уверенно констатирует блондин в ответ с фантомной улыбкой на лице. — Твоя наглость? Никогда. — даже не поднимает взгляда, но Кавех чувствует — нет, он уверен — что у него на лице все та же глупая улыбка. Кави ехидно хихикает. Аль-Хайтам медленно — Хайтам всегда это делает медленно, просто чтобы подольше так посидеть —, но ловко обводит золотую переливающуюся ленточку вокруг бледной и аккуратной лодыжки Кави, между моментами, якобы невзначай, касаясь ещё открытых, доступных ему мест, от чего по телу блондина мелко проходит дрожь, — а желание набить морду сидящему перед ним Хайтаму за такие выкрутасы растет в геометрической прогрессии, и с такой же скоростью оно падает вниз — электрическими зарядами поднимаясь по позвоночнику, оставляя за собой фантомное чувство покалывания. Архитектор жмётся на стуле ближе к спинке, чтобы унять такую надоедливую и далеко не нужную сейчас дрожь, старается уйти от его мягких прикосновений. Почти незаметно для чужого глаза, но Хайтам знает эти незамысловатые движения дабы унять дрожь на-и-зусть. Секретарь выучил почти все его жесты и повадки, наловчившись распознавать настроение бывшей звезды Кшахревара только по выражению лица. Сейчас на его лице, несмотря на то, что оно скрыто в тени шкафа, наблюдается куча эмоций, которые сменяют друг друга с удивительно быстрой скоростью. На его лице сейчас взрываются салюты, оставляя после себя ещё неиссякаемо долгое ощущение покалывания и полыхания, в особенности - на предательски алеющих щеках, а в глазах блондина будто происходит самый тяжёлый и самый страшный для всего человечества химический опыт - добавишь не тот элемент и конец всему, что находится в радиусе солнечной системы — вот примерно также может подорвать и самого Кавеха. Хайтам прекрасно знает, что лодыжки - одна из чувствительных зон Кави, чем и нагло пользуется, когда выпадет возможность. А тут ох и ах какая возможность побаловаться с его ступнями и бонусом отхватить недовольное пыхтение Кавеха. И он, Кавех, ещё до начала всего этого прекрасно понимал, что всё может с прогрессивной скоростью перетечь именно в такое положение. И в какой-то момент у Кавеха, похоже, щёлкают его анальные шарики, ударяя с молниеносной скоростью в его и так чувствительный мозг, потому что описать действия архитектора после всех этих махинаций и его бурных реакций доставит даже такому задроту, как Хайтам, пару добрых минут выпаривания своей черепной коробки. Касательно тех самых действий Кавеха от воздействия удара по его мозгу. Общая картинка, заставляющая задуматься над точностью своего зрения, выглядит так: ступнёй Кави уверенно, без доли стеснения давит на аль-Хайтамово бедро — и когда он только успел переместить свою ногу? —, прямо таки крича о том, чтобы тот оставался на месте ближайшие пять минут, которые в итоге опасливо растянутся в жгучую бесконечность. И у секретаря даже в мыслях не всплывает желание поскорее зайцем смотаться в свой злосчастный кабинет, а вот липкое желание продолжать наблюдать за тем, как Кавех дразняще-медленно и вальяжно водит "носочком" по его бедру, как по собственному владению, пока при этом его выражение лица всё то же, что и минутою ранее - вполне интригующе и перспективно. В аль-Хайтамов, обычно забитый чем-то задротским и бумажным мозг, тоже со скоростью света прилетают уже его анальные шарики — или как там Кави любит это называть. Аль-Хайтам завороженно наблюдает, как ступня архитектора бессовестно-искушающе движется по его ляжке змеёй, выводя различные, ничего не значащие узоры — либо Хайтам слишком глуп, чтобы увидеть в этих крючках что-то имеющее смысл — самым кончиком, самовольничает и поднимается выше, уже с бо́льшим напором и властью, теперь идёт только горделиво прямо, без всяких завитушек и крючков, наконец-то делая остановку в области паха — который, к слову, предательски изнывает под темной тканью брюк лишь из-за лёгких дразнилок блондина - позорно. Хайтам тут же весь напрягается и вытягивается, как по струне, а на лице проявляется такая привычная для всех и знакомая каждому морщинка между бровями, которые скошены домиком в неком удивлении и прогрессивно растущем в внизу живота сгустком возбуждения. Хайтама дёргает в исступлении - его всегда вводит в конфуз, когда "излишества" Кави перерастают в иную форму, будто мутируют в нечто неописуемое и вязкое, иногда даже страшное и непредсказуемо. Например также, как сейчас - Кави продолжает настойчиво давить на чувствительную зону своей ногой, уже без какого-либо стеснения и зазрения совести - коей у него никогда не было -, выбивая из младшего истошные тихие полу-вздохи, как знак, что пора бы уже приостановить всю эту балалайку. Но кто такой Кавех, чтобы ещё чуть-чуть не подразнить своего заносчивого соседа с привилегиями? Зрачки блондина расширяются, как у кота, взгляд прямой и дотошно уверенный, как если бы Кавех обыграл Хайтама в призыв, но ещё более раззадоренный. Никто из них до сих пор не проронил ни слова — и для них это слишком «Н» - ненормально, непривычно, наивно и невероятно, что горло болезненно сохнет, а язык болезненно клеится к нёбу, причём у обоих —, даже ни одного нечленораздельного звука со стороны архитектора, хотя он порой любил ими злоупотребить - чисто из вредности. И теперь настала очередь аль-Хайтама ёжиться к полу от терзающего его возбуждения — да, он может просто взять и уйти, но потом сам же пожалеет, потому что такой раскалённый и самовольный архитектор слишком..слишком, что Хайтаму не удаётся подобрать нужного слова на всех двадцати известных ему языках. Плавно перетекая лужицей из режима «душнила» в режим «уязвимый», секретарь Хайтам судорожно хватается за бедро сидящего перед ним блондина, будто это единственная опора, уберет руку - провалится в Бездну. Срывается на низком шипящем стоне, что неожиданно даже для себя. Их обоих, Кавеха и Хайтама, парализует в один момент. Первого - потому что до его шального мозга так поздно доходит то, что он сейчас сделал, к чему свёл всю ситуацию, и какие последствия могут быть после, что под кожей знобит и беспощадно колется едкое чувство — о Боги! — виноватого(серьёзно, этого могло было бы и не случиться, будь он хотя бы чуть-чуть предусмотрительнее и сдержаннее). А второго - потому что в первый раз чувствует себя доступным и уязвимым, таким открытым, но это по-блядски приятно - быть уязвимым перед ним — осознание бьёт молнией по мозгу, стекается по всему телу, стремительно бурля в крови кипятком. О нет, от него, Хайтама, похоже неистово прёт жаром.. Он чувствует его - он в геометрической прогрессии копится под кожей, после чего - Бам! - вырывается лавой через все поры, сгущает воздух — всё помещение, если уж и говорить честно — и пепельноволосый уверен - им сейчас можно разглаживать мятые вещи, растопить все айсберги мира - один айсберг уже растопил, имя тому - Кавех. Блондин, как принято всем растаявшим айсбергам, стекает вниз по стулу — не лужицей, тут целый океан, и как же хорошо, что у них нет соседей снизу - затопило бы — неожиданно резко вскакивает пружиной с места, оглядывается - будто произошедшее мог кто-то увидеть, смотрит невидящим взглядом на воображаемые часы на запястье. А дальше.. просто машет Хайтаму своей нежной ручонкой на прощание, с абсолютно безобидно-ангельской миной, посылая воздушный поцелуйчик секретарю, чтобы, по возможности, по возвращению домой не отхлестать по попе за этот вброс, окончательно скрываясь за дверью, оставив своего Тами в гулкой тишине и непривычно липком одиночестве для размышлений возможного нагоняя Кавеху. — Невыносимый. — только и выпаливает разгоряченный в ступоре аль-Хайтам, не решаясь-таки встать с насиженного места. И, похоже, не встанет с него ближайший час-день-неделю-месяц - или пока Кавех не вернётся.