обратное сердцебиение.

Ëнджуну мерзко от самого себя.  «Британские учёные» в своих бесполезных исследованиях писали, что если ты сроднишься со своим страхом, протянешь руку к монстру под кроватью с предложением дружить, если ты взглянешь ему прямо в глаза, свысока, то он отступит. Канет в лету, рассеется в темноте и оставит тебя, наконец, в покое.  Он боялся, кажется, всегда. Чертовски страшился себя, плакал, бился в истерике, глотал таблетки, ничего не чувствовал, имитировал эмоции, был клоуном, захлебывался алкоголем, искал людей вокруг, чтобы чем-то заполнить пустоту внутри. Но как только возвращался домой - кровать снова становилась клеткой его разума. Ядовитые мысли терзали гробницу черепа своими мерзкими червями навязчивости. Чхве сбегал, не спал, писал, выливал свою боль в тексты, украшая её чудными метафорами и оборотами. Он украсил своё чудище мишурой, гирляндами и повесил бантик. Он смотрел этому в глаза, протягивал руку, убегал.  «Я испробовал всё, но он не уходил. Лишь протягивал своих ледяные костлявые руки, почти нежно приглашая в приторные объятия». Ёнджун пытался бороться. Кромсал тело в кровь, прекращал пить таблетки, повышал дозировку, ложился в больницу.  «Я курил, гулял под дождем, всегда держал возле себя как можно больше людей». Джун разбивал костяшки о стену, вопил, обращаясь ко вселенной. Умолял о спасении, но его не было слышно. Наверное, он истратил просто весь голос, когда дискутировал с чудищем, умоляя того покинуть его.  «Британские учёные проебались со своим бессмысленным исследованием. Я пытался. Предлагал свою душу, эмоции, личность в обмен на хоть минуту спокойствия наедине с собой. Но ему это не нужно было.  Ведь, останься я без всего, какой в этом толк, если не чувствуешь? Ему нужно пожирать меня медленно, атаковать мой разум, мою душу, меня всего. Ему нужна моя боль, мои чувства и моя жизнь целиком».  И, возможно, Чхве готов на такой обмен. Ведь там, в пустоте, уже не будет ничего. Не будет мерзких эмоций, контролировать которые всё сложнее, не будет боли, навязчивости, не будет разбитых костяшек и разодранных в кровь запястий. Не будет таблеток, с дозировкой которых он боится переборщить.  Но ведь боль иногда отступает, иногда бывают моменты спокойствия, не наполненные ничем негативным. Бывает комфорт, счастье, хоть на минуты мысль о том, что он ценный ведь проскакивает. Значит ли это, что всё не так плохо? «Я могу убрать их, этих мерзких червей. Могу избавиться от эмоций, чувств, могу заполнить свою голову лишь полнейшей апатией и безразличием. Для этого хватает лишь несколько мудрёных таблеток, в побочках которых пишут «внезапная смерть» и «остановка сердца». Я не хочу умирать, я не хочу существовать. И жить толком не хочу время от времени. я не знаю, как мне будет без эмоций, не помню, вернее. Все воспоминания будто стираются. Каждый раз личность обнуляется, выстраивая вместо себя новую.  Но больше, чем чувствовать, я боюсь потерять из памяти те самые моменты, вызывающие у меня улыбку и что-то тёплое внутри. Я не знаю, как смертные это зовут и как оно должно чувствоваться. Но, возможно, мне реально понравилось. Я не знаю. Не осознаю. Не понимаю». Он хочет разобраться, хочет, чтобы это повторялось. Ëнджун искренне готов терпеть что-угодно, если дадут гарантию изредка пускать солнечные лучи. Он готов на полный хаос.  «Только дайте почувствовать это снова, молю».  «Внутри меня ничего не осталось».  — Чхве Ëнджун, двадцать три года, — как ты только умудряешься выхватить какие-то слова из разговора медсестер, живой труп? — Инфаркт миокарда в связи с регулярным приемом наркотических веществ, — кажется, еще немного и ты провалишься обратно в небытие.  — Пульс тридцать семь ударов в минуту, мы его теряем! — это последнее, что удается выцепить слабому сознанию перед тем, как отправить пациента в бессознательное состояние.  Чхве Ëнджуну и правда двадцать три. У него впереди еще вся жизнь, падения и взлеты, возможно, красавица-жена, свой дом где-то на окраине города (потому что его возлюбленная будет не в восторге от выхлопных газов, что наполняют воздух мегаполиса), а еще двое деток — мальчик и девочка обязательно, чтобы первый старшим был и сестрëнку свою защищал от всего плохого в жизни, а еще, когда постарше станут, устраивал допрос с пристрастием каждому потенциальному кавалеру девочки. Чтобы каждый, кто к малышке Чхве приблизиться захочет, сначала прошел комиссию.  Чхве Ëнджуну и правда двадцать три. И это тот самый возраст, когда ты только-только начинаешь чувствовать вкус жизни на кончике языка. Ты молод, немного глуп, тебе очень нравится проводить время с теми, кого ты любишь всем своим огромным сердцем, а еще ты, возможно, всё ещё совершенно не знаешь, что делать со своей жизнь. Ведь впереди так много времени, а тебе так хочется насладиться юностью, что ты и не спешишь никуда. Растягиваешь на языке, смакуешь каждый день, проведенный в собственное удовольствие. Возможно, ты уже заканчиваешь обучение по профессии, которая была твоей детской мечтой или же только начинаешь, совсем не зная, что делать с твоими умениями. Ты веселишься, но с умом, как всегда заботливо говорила мама, ты даришь любовь и нежность тем, кто для тебя самый-самый. Ты живешь и ты счастлив.  Но не когда двадцать три Чхве Ëнджуну. Он почему-то не живет. Существует. Он почему-то регулярно кромсает свое тело, сжигает кожу, ломает лезвия и царапает на ещё не тронутых участках одно и то же каждый раз — «22.09». Он много пьет, ложится под каждого, кто обратит внимание, давно забыв о том, что такое контрацепция. Он глотает всякую дрянь, а ещё мастерски умеет делать внутривенные инъекции, потому что наркотики, оказывается, можно принимать не только орально. Он лезет в драку при любой удобной возможности, а потом даже не старается себя защитить, желая получить как можно больше боли. Заслужил.  У него лет с тринадцати большие проблемы с менталкой (и это только подтвержденные). Мать пьет, отец подыхает дома от рака, а маленький Ëнджун ненавидит себя всё больше. Анорексия, клиническая депрессия, обсессивно-компульсивное и паническое расстройства со всеми вытекающими. Принудительная госпитализация впервые в лет пятнадцать, кажется. Санитары — настоящие мрази, которые ненавидели детей и свою работу. Пиздили регулярно, привязывали к кровати за любое проявление слабости. Тебе запрещено плакать, тебе запрещено проявлять любые человеческие эмоции. А ещё сутками накачивали всякой дрянью, делая из тебя буквально овоща, который не чувствует и не говорит ничего, только сутками пялится в потолок, отсчитывая дни до своей кончины.  Наверное, желание жить у Ëнджуна пропало где-то в возрасте семи лет. Потому что именно тогда отец, который еще мог стоять на ногах и имел в себе достаточно силы, зашёл в его комнату, как обычно делал. На улице темень, даже луна не светит, а мама шляется с подругами где-то. Чонгук, если бы соображал достаточно, однозначно бы надеялся, что она не будет снова вводить себе шприц под кожу, впрыскивая в вену едкое вещество, что единственное способно отвлечь её от боли. Она спортсменка в прошлом с тяжкой травмой бедра, которая, увы, не прошла бесследно даже спустя года.  Чонгук в тот день, еще мелкий совсем, сидел на полу и дешевой шариковой ручкой выводил примеры в тетради. Он любил учиться в младших классах, это помогало отвлечься от всего, что вокруг него происходило. Отец, любимый папа, тогда склонился над сыном и улыбнулся, как делал всегда. Он не помогал малышу с решением, потому что тот всегда хотел добиться всего сам, так что просто стоял и смотрел. Затем присел на пол рядом, продолжая хранить молчание.  Джун улыбался, смотря на папу и тыкая маленьким пальчиком в тетрадку, показывая, какой он умничка. Мужчина в ответ улыбается и сына по голове поглаживает. Хвалит и приятные слова говорит, когда голова мальчика опускается обратно к конспекту. Но тяжелая широкая ладонь мужчины переместилась на бедро, продолжая аккуратные поглаживания. Ёнджун внимания не обратил, ведь это отец. Ведь это самый близкий и родной человек, который сына своего любит бесконечно.  Но сия иллюзия рассыпается серой мозаикой под ноги семилетнего Чхве Ёнджуна, когда его любимый папа, самый родной человек, затыкает ему своей широкой ладонью рот. А дальше — только боль, рвущиеся мышцы заднего прохода, вырывающиеся вопли ребёнка и много слез. И кровь. Кажется, тогда она была везде, они все были перепачканы ею, как и конспект младшеклассника, над которым тот так старался. Но какая теперь разница, верно? Именно тогда в ребенке появилось желание умереть. Нет, скорее, нежелание жить. Это ведь совершенно разные вещи, если уж так подумать.  Дальше, следуя по хронологии его существования, идëт одна боль. Высоченная концентрация боли, которая разрывает юношу изнутри, ставит того на хлипкие колени и сверху давит. Заставляет позвоночник пополам согнуться, раскрошиться, уничтожиться и больше никогда не склеиться. Его хрустальные кости осыпаются мелким песком к ногам его страхов, триггеров, больших ментальных проблем. Сука-судьба Ëнджуна ломает и в крошку стирает, но тот всё равно, блять, поднимается. Находит в себе силы не опуститься на дно, как-то раз за разом склеивает себя из мельчайших осколков и волочит свое жалкое существование на сей планете. Стержень внутри него лишь крепнет с каждым разом и вот уже кажется, что тот несгибаемый совершенно. Чхве даже на ноги уверенно становится,наконец-то позволяет себе жить. Ровно до того самого 22.09 два года назад.  После него подняться не получается. Сука-судьба всё-таки победила. Мальчишку раскрошила, меж пальцами растëрла и развеяла над океаном. Эти мириады осколков бесповоротно утеряны, как и шанс когда-либо собрать себя воедино снова.  Ëнджун, вернее, та оболочка из тонкой кожи с высокой концентрацией звериной боли внутри, что от него осталась, топит себя в чувстве вины. И наказывает день за днем всё хуже, прибегая к самый изощрённым методам саморазрушающего поведения. Даже нейролептики и антидепрессанты, любезно выписанные для него психотерапевтом, оказываются очередным методом селфхарма, в чем тот не признается врачу. Лишь специалистов меняет, чтобы новые рецепты получать и издеваться над собственным телом с каждым разом всё хуже.  И его земная оболочка разрушается.  — Очнулся! — взволнованный голос медсестры — первое, что встречает Ëнджуна в этом мире. Он не осознаёт ничего, первые секунды кажется, что снова в родительский дом вернулся и хочется зажмуриться крепко, только бы отца не видеть. Но вместо этого глаза приоткрывает медленно, под веки будто битого стекла насыпали, голова гудит, а роговицу разрезает холодный белый, в котором выдержано всё помещение. Он успокаивается — картина больничной палаты уже кажется чем-то родным даже.  — Как самочувствие? — перед приоткрытыми глазами является средних лет мужчина в халате белом, что еле застёгивается на большом животе. Будь Джун в чуть более живом состоянии, он обязательно бы внутренне усмехнулся.  — Что на этот раз? — собственный голос звучит хрипло и слабо до тошноты. Хочется горло прочистить и подняться, дабы разговаривать увереннее, но Чхве ведь не дурак, понимает, что у него и мизерной доли сил, что понадобятся для этих манипуляций, нет.   — Инфаркт миокарда дал осложнения на твое сердце, — мужчина поправляет прямоугольные очки на переносице и смотрит осуждающе, — тебе придется некоторое время провести под наблюдением с сердечно-вспомогательными препаратами, а дальше посмотрим.  — И какие есть варианты развития событий? — звучит более саркастично, чем хотелось бы. Но Ёнджун ведь не дурак совсем, понимает, что после такого шансов на выживание у него процентов десять от силы.  — Либо работа сердечно-сосудистой системы приходит в норму со временем, и у тебя есть несколько месяцев нормальной жизни, либо, — прокашливается, — ситуация ухудшается. Мы пока что будем надеяться на первый вариант. Отдыхай, — и прежде, чем пациент успевает рот открыть, врач покидает палату, оставляя его наедине с собой и собственными мыслями.  *** Месяц в этом филиале проходит для Ëнджуна совершенно нейтрально. У него нет возможности принимать, нет возможности калечить себя или трахаться с первым попавшимся без защиты, заработав себе целый букет венерических. Но он всё время под препаратами, состояние не ухудшается, но и на ремиссию это никак не похоже. Он постоянно на препаратах, много спит и иногда бывает, что аккуратно прогуливается перед больницей, перекинувшись парой слов с другими пациентами. В палате с ним мальчик лет тринадцати с чем-то хроническим (Ёнджун не расспрашивал, не хочет) и пожилая женщина. В отделении кардиологии, оказывается, очень много старых людей. Старых и очень одиноких людей, которым Чхве по возможности составляет компанию за коротким разговором. Соседи же по палате у сердечника на удивление совсем неразговорчивы, подросток может лишь парой слов перекинуться с родителями, которые навещают его, но по большей части втыкает в телефон или просто в потолок. А к старушке за всё время, что Чхве тут находится, не пришли ни разу. Да и она не ждёт никого, как ему кажется, просто лежит в ожидании, когда же наступит её час. Интересно, а она переживет Ëнджуна? Но видеться с пациентами других отделений бывает достаточно занимательно, очень много интересных для Ëнджуна людей — адвокаты, полицейские, художники, писатели, даже врачи. Студенты, школьники и даже детсадовцы. И сердце сжимается каждый раз, когда юноша узнает, что солнечный, милый ребенок, с которым ему посчастливилось заговорить, в отделении онкологии лежит и уже долгое время. Наверное, это — худшее. Видеть, как маленький ребенок, полный жизненной энергии и желания жить, физически тухнет на глазах. Страшная болезнь высасывает из него жизнь с удивительной скоростью и с этим редко можно что-то сделать.  Иногда бывает, что Ёнджун задумывается о том, что вот, сложись его жизнь иначе, он ведь мог бы стать врачом. Или гениальным ученым, который изобрел бы лекарство от столь страшных болезней, что зовутся РНК-болезнями. Как тот же СПИД, которым болеет сам Чхве и еще миллионы людей без шанса на спасение. Сложись всё иначе… — Привет! Ты чего тут сам сидишь? — перед глазами появляется парень, кажется, его возраста или немного младше и от улыбки яркой зажмуриться хочется.  — А что, нельзя? — пожимает плечами Ëнджун и заинтересованно оглядывает очередного из своих собеседников: тот на инвалидной коляске, но без сопровождающих. Интересно, из какого отделение?  — Можно конечно, — отвечают ему с той же ослепляющей улыбкой и Ёнджуну действительно тяжело устоять перед этим парнем — в ответ улыбнуться хочется сразу же, — Я просто подумал, что будет круто тебе компанию составить. Я Чхве Субин, твой новый друг, — заявляет уверенно и подбородок вздëргивает.  Ёнджун смеётся всё-таки, с этим парнем невозможно не. — Субин, — тянет задумчиво, на губах тень улыбки сохраняя и на языке имя смакуя, чтобы точно не забыть, — Я Чхве Ëнджун, мой новый самоуверенный друг, — и шире улыбается, чтобы голову к плечу склонить.  Они разговаривают долго, сидя в вестибюле больницы. Оказывается, этот Субин тоже сердечник, недавно попал сюда с приступом и только два дня назад его перевели из отделения реанимации. У него, Субина этого, сахарный диабет вообще-то от дедушки передался. Но с лечением тянули слишком долго, позволив болезни прогрессировать и спровоцировать ишемию сердца и сердечную недостаточность. Как он сам сказал, его низкий иммунитет тоже роль сыграл, вот и загремел сюда. Но он не расстраивается совершенно, нет, как раз наоборот. Ведь если бы не попал, то точно не встретил бы одного Ëнджуна, которому обязан был стать другом.  — Ты выглядел как самый грустный и одинокий человек во всей вселенной, — говорит Субин посреди разговора и губы свои поджимает. Ëнджун на это лишь усмехается немного истерично: неужели так заметно? *** Их общение продвигается действительно… легко? И комфортно до невозможности. Ëнджуну, которому всего лишь двадцать три, одного Субина хочется комфортить до невозможности, укутать во что-то мягкое и тёплое и защищать от всего дерьма, которое могло бы найти этого солнечного человека в нашем прогнившем мире.  Чхве Ëнджун, которому уже двадцать три, впервые чувствует желание жить и это осознание бьет его, кажется, спустя неделю их общения. Чувство незнакомое совершенно, но почему-то сердечник его узнает быстро и понимает, что да. Он больше не хочет умирать, он готов жить. Не существовать, а именно жить. Только бы один Субин, которому всего лишь двадцать пять, был рядом, шëл по этой жизни рука от руку. И больше ничего не страшно.  В один из самых классических дней в больнице, они сидят в палате этого самого Субина. Сосед того — средних лет мужчина, который оставался тут для наблюдения — наконец-то был выписан. И пока к нему не подселили никого еще, у них была возможность провести время исключительно вдвоём в палате. Тогда они много говорят, делятся, чем каждый из них живет, говорят о своей личной боли и Субин тогда руки своего нового друга рассматривает, чтобы подушечками пальцев провести по глубоким шрамам, а после губами коснуться и мягко улыбнуться Ëнджуну. А последний, кажется, прямо сейчас воздухом давится и захлёбывается в резко накатившем тепле по отношению к человеку напротив. Впервые кто-то не сморщился в отвращении, не наорал и не смотрел как на говно с этим классическим вопросом «Зачем ты делаешь это? Внимания хочется?». И от этого становится так хорошо, что глаза от слез щипать начинает. Ведь впервые в жизни его кто-то понял и принял вместо отвращения.  И Ëнджун не сдерживается, позволяет себе заплакать, хотя, казалось, он уже и забыл, что это такое. Так бывает, когда всю твою жизнь составляет исключительно боль — в один момент слезы кончаются, как и кончается всё, что могло быть внутри тебя. Ты просто смотришь пустым взглядом, не ощущая внутри себя ничего. Абсолютно ничего не остаётся.  Но сейчас он рыдает на плече у этого невозможного Чхве Субина, позволяя себя обнимать и успокаивающе по спине гладить, а эмоций внутри почему-то так много и от этого так хорошо. Он наконец-то может чувствовать, неужели это и называется жить? Если да, то Ëнджуну это нравится. Очень.  — Что же тебя так сломало? — нежный шепот на ухо, в котором жалости не слышится совсем, лишь какое-то безграничное желание понять.  И он рассказывает. Слезы не текут, но голос ломается и приходится делать паузы. Он рассказывает про злосчастное двадцать второе сентября, когда он умер, но почему-то продолжил волочить свое жалкое существование. У него ведь раньше был смысл — человек, которого Ëнджуну удалось искренне полюбить. Её звали Юна: длинные ухоженные волосы, фигура модели и самый нежный и понимающий взгляд во всем мире. Тогда еще его тело не было столь изуродовано, но она будто по глазам смогла прочесть его историю звериной боли. И смогла помочь, выслушала, разделила эту боль между ними двумя и помогала нести этот балласт дальше по хронологии. И он ведь действительно так её любил, как думал, что не умеет.  В тот вечер, двадцать второго сентября, она приготовила ему ужин, зажгла свечи и вино открыла. Но работа заставила задержаться и домой вернуться только около полуночи. Чтобы найти свою любовь на полу в кухне с черепно-мозговой травмой. Именно тогда он сломался окончательно и лёг рядом со своим смыслом, умерев. Но почему-то оболочка свое существование волочить продолжала.  Следствие показало, что в дом пробрался вор, который убил девушку, потому что та мешала. А вскрытие показало, что Юна была беременна. В один день Ëнджун потерял всё и ведь сам был в этом виноват.  — Если бы я пришел раньше, — тянет бесцветным тоном, всё еще позволяя Субину обнимать себя.  — Ты не виноват в том, чего не делал и чего не мог предугадать. Не вини себя, Джун-а, она бы точно этого не хотела, — шепотом, чтобы пальцами потом в волосы на затылке зарыться и просто просидеть в молчании часами.  И, кажется, одному Чхве Ëнджуну, которому всего лишь двадцать три, тогда действительно становится легче. Он находит силы, чтобы после, лежа на белоснежной постели в уже своей палате, обдумать всё, что произошло за сегодня и в голове порядок навести. Ему действительно становится лучше, он чувствует стремительно растущее желание жить вместе с крепкой влюбленностью в одного Субина.  /// — О боги, как ты… — Субин переводит взгляд за свою спину, где, держась за ручки инвалидной коляски, стоит Ëнджун и смотрит с широкой улыбкой на него. И сложно сопротивляться, чтобы не улыбнуться в ответ, переводя взгляд обратно на открывшиеся впереди пейзажи, — Нам вообще законно тут находиться?  — Я, с помощью своего очарования, смог уговорить санитаров. У нас есть несколько часов, — и он чувствует себя таким живым в этот момент. Когда привез Субина на крышу этой огромной больницы, когда солнце давно уже скрылось за горизонтом. Тот улыбается ему счастливо, рассматривая вид ночного города, что усыпан огнями, а Джун видит их отражения в глазах цвета темного шоколада своего спутника, кажется, влюбляясь еще больше.  Он достаёт заранее приготовленные пледы и одним укрывает Бинни в кресле, а сам садится напротив него, не небольшое бетонное возвышение, также кутаясь. Они тогда долго смотрят друг на друга и говорят без умолку обо всем на свете, много смеются и часто глазами встречаются, чтобы умолкнуть мгновенно и взгляд в сторону отвести смущенно, продолжая рассказ.  — Знаешь, — мечтательно тянет Субин, устремляя свои невозможные большие глазëнки прямо вверх, на звездное небо, — я всегда мечтал помогать людям. Учусь на юридическом сейчас и уверен, что в будущем стану отличным адвокатом. Я хочу работать на благо общества, хочу, чтобы справедливость торжествовала в нашем мире. — Думаю, тебе это под силу, — нежно отвечает Ëнджун, который рассматривает юношу напротив и взгляда отвести не может. С губ улыбка мягкая не сползает и они наконец-то взглядами встречаются. И долго смотрят друг на друга.  Слова излишни, когда взгляды говорят так красноречиво. Над ними звездное небо без единой тучи, луна совсем молодая где-то за спиной младшего, когда его собеседник, его новый друг, с которым всё до боли взаимно, подаётся вперёд. Ничего не говорит, останавливаясь в миллиметрах возле чужого лица и давая возможность отстраниться, оттолкнуть, если такова требуется. Но Субин вместо этого лишь сам вперед подаëтся и своими сухими и теплыми губами губ напротив касается.  Это не похоже на то, что нам показывают в фильмах. Тут нет бабочек, нервной дрожи в коленах. Нет высоко прыгающих гормонов, тремора, сбитого дыхания и тахикардии. Тут есть лишь они двое, абсолютное спокойствие и чувство тотальной правильности всего происходящего.  Они сидят так почти до рассвета, иногда целуются и открывают друг другу свои сердца еще больше, говорят о чувствах и одиночестве. Об ошибках, за которые приходится платить собой, о стержне внутри, о силах и вечной борьбе, которую ведет каждый человек внутри себя.  …Но на утро всё разбивается.  Ëнджун вылетает из своей палаты, как только настенные часы показывают девять утра. Время завтрака в сëм заведении. И, вообще-то, один Чхве Ëнджун совершенно не любит мерзкие каши и приторные желе, которыми кормят пациентов в огромной столовой, но зато один Чхве Ëнджун любит одного Субина, которого точно встретит за этим же завтраком с тарелкой какой-нибудь манки, где комочков больше, чем всего остального. Или скорее, это просто один большой комок? Ëнджун усмехается внутренне своему мыслительному процессу и еле впихивается в переполненный лифт, дабы на первый этаж спуститься. Улыбка с лица не сходит, внутри разрастается это тёплое чувство всеобъемлющей любви. И, кажется, Ëнджун на её крыльях буквально вылетает из лифта, двигаясь в сторону их с Субином стола.  Но там пусто. И остаётся пусто все часы завтрака. Ëнджун ест в одиночестве и теперь чувствует, как в груди тревога своими липкими щупальцами охватывает всё пространство, лёгкие сжимает и дыхание перекрывает. Он поднимается со своего стола и двигается обратно, не зная, куда деть руки. Плохое предчувствие сжирает мозг изнутри и не зря.  Состояние Субина ухудшилось, об этом Чхве сказала его новая соседка. Его переместили в отделение интенсивной терапии и держат под постоянным наблюдением.  — Спасибо, — он благодарит женщину бесцветным тоном и выходит. Перед глазами плывёт, рука пытается найти опору на ближайшей стене, но соскальзывает и падает на колени. И белая плитка коридора — последнее, что он помнит, перед тем как отключиться.  Слух раздражает слабое пикание рядом с головой. Кардиограмма совсем слабая, сердце бьется асинхронно и медленно, а сам пациент наконец-то разлепляет глаза. Слабость придавливает к кушетке своей бесконечной силой и, кажется, сейчас даже пальцами двигать сложно.  — Как ты? — до боли родной голос в сознание врезается, заставляя слишком резко голову вбок повернуть. Виски пронзает неприятная острая боль, — Врачи сказали, что препараты тебе не помогают. Но всё будет хорошо, так ведь? И улыбается мягко, своими теплыми пальцами аккуратно сжимая ëнджуновы ледяные. Субин выглядит еще хуже, это Ëнджун успевает подметить, весь бледный, синяки под глазами отвратительно огромные. И, кажется, он скинул несколько килограмм, ведь выглядит худым и изнемождëнным. Но всё равно пришёл, всё равно улыбается и смотрит нежно-нежно своими глазами невозможными.  — А ты..? — на большее ëнджуновых сил не хватает. Даже дышать тяжело, что уж говорить о том, чтобы изрекать полноценные предложения.  — А я… Я в порядке, — и кивает несколько раз в подтверждение, — Меня вынесли на комиссию для трансплантации сердца. Одобрили, операция завтра состоится, — наклоняется, чтобы сухими губами коснуться тыльной стороны ладони своей любви, — Шансы на успех девяносто процентов, так что ты обязан поправиться и мы пойдём на еще одно свидание.  Кажется, глаза начинает щипать и они мгновенно от слез стекленеют. Ëнджун веки опускает, чтобы его любимый человек не заметил этого. Ведь Чхве Ëнджун совсем не дурак и никогда не был, он как только попал сюда — знал, что не выберется. Сам ведь этого добивался.  Субин сидит рядом еще какое-то время, не переставая поглаживать руку Ëнджуна большим пальцем. Они не говорят, даже не смотрят друг на друга, ведь каждый углубляется в свои собственные мысли. И как бы младший не пытался показать свой позитивный настрой — он ведь тоже не дурак.  Субин сидит рядом ещё какое-то время, а потом уходит, ведь процедуры не ждут. А к Ëнджуну заходит врач и почему-то пациент внутренне уже знает, что услышит сейчас.  — Ты был вынесен на комиссию для трансплантации сердца, — начинает мужчина средних лет и пододвигает стул ближе к койке, чтобы опуститься на него, — Но из-за твоей депрессии, панических атак, самоповреждающего поведения и множества зависимостей.. Пауза. Джуну хочется начать истерически смеяться. Какая же жизнь всё-таки сука.  Он знал. Он изначально знал, что так закончит. Что сдохнет, как последний наркоман и был совершенно не против такого расклада. Был.  Но сейчас против, сейчас в его жизни появился смысл. Сейчас он наконец-то перестал существовать и начал по-настоящему жить. Начал чувствовать и разрешил себе наполниться всем тем, что зовут эмоциями. И ему так искренне захотелось бороться, он позволил надежде расцвести внутри, позволил себе влюбиться, чтобы сейчас чувствовать, как внутри всё обрывается. Его душу, что одному Чхве Субину удалось склеить кое-как, сейчас разрывало на мелкие куски и раскидывало кровавыми пятнами по белым стенам этой тошнотворной палаты.  — Тебе отказано, Ëнджун,— приговор.  /// Руки дрожат, дыхание ни к черту. Внутренности будто медленно перемалывают в мелкую крошку. Осколки покрупнее в мягкие ткани врезаются, причиняя звериную боль, а лёгкие будто расплавленным свинцом заливают на живую, дыхание перекрывая.  Ëнджуну больно. Ему так зверски больно, ведь за дверью напротив оперируют его смысл, его жизнь. А у него в руках сейчас таймер, время на котором слишком стремительно бежит. Движется к нулю.  Снова сука-судьба побеждает, ставит мальчишку на острые слабые колени и смеётся над этой жалкой картиной. А Чхве падает на пол и давится воплем безысходности и слезами отчаяния. На таймере заканчиваются последние секунды, грудь пронзает резкая боль и наконец-то оболочка эта борьбу прекращает. Сердце останавливается и сознание уходит мгновенно. Тьма встречает Чхве Ëнджуна, которому почти исполнилось двадцать четыре, нежно, приглашая в свои холодные объятия вечности.  /// Субин восстанавливается на удивление быстро. Он набирается сил, хорошо ест, учится заново ходить и отлично проходит всё, что необходимо для успешной реабилитации. Всё время, что он тратит на упражнения и отдых, в голове вырисовываются картинки того, как он, счастливый, придёт к Ëнджуну. Увидеть того, кого сейчас Чхве с уверенностью может назвать своей вселенной, хочется неимоверно. Он ведь ради него старается, ради него выживает.  Но падение оказывается болезненнее, чем Субин себе представлял. В один из дней, когда погода на улице искрится ярким солнышком, а ещё сакура свое цветение распускает, его резко срывают с небес и окунают лицом в мерзкую трясину, что мгновенно забивается в верхние дыхательные пути и наполняет собой лёгкие, перекрывая любую возможность насыть организм кислородом. Один Чхве Субин, которому всё-таки исполнится двадцать шесть, но немного позже, в тот день задыхается и волосы на себе рвёт. Верить в это не хочется совершенно, он заходится в истерике, чувствуя, как внутри рушится так тщательно выстроенный мир. Субин к боли не привык, но прямо сейчас её всеми фибрами души ощущает, желая свое сердце из груди вырвать. Возможно, хотя бы тогда полегчает.  — Он бы не хотел этого, — и эта фраза режет болезненной пощечиной по лицу, и отрезвляет его, заставляя собраться.  Да, Ëнджун бы не хотел. Он бы хотел, чтобы его любовь жила, чтобы он продолжал путь, продолжал борьбу несмотря ни на что. И тогда собраться приходится, ведь в руки бумажку протягивают. И там строчки выведены неаккуратным почерком. "Мое сердце, если эта писанина сейчас в твоих руках, значит, я не выкарабкался всё-таки. Не сумел, прости. Знаешь, как только я попал сюда — я мечтал умереть, чтобы почувствовать наконец-то желанное освобождение. Мне было так больно всю мою жизнь, Бинни, что гнил изнутри, правда. Но тут ты подходишь ко мне в коридоре со своей дурацкой улыбкой. Ну как подходишь… подъезжаешь скорее, ахах. прости!! Ты тогда смотрел на меня так чисто, знаешь. и улыбался искренне-искренне. Я впервые такое почувствовал, будто я небезразличен совершенно незнакомому человеку? Это было так странно, ты даже представить себе не можешь! Я тогда долго лежал и думал обо всем на свете. Думал о своей странной жизни и о том, как же вовремя судьба подкинула мне тебя, сердце. А это точно была судьба, я в этом не сомневаюсь. Мы с тобой так много общались тогда. Да и последующие дни. И, знаешь, я никогда ни с кем так много не говорил и никого с таким удовольствием не слушал. Это было на самом деле великолепно. Ты меня научил столькому. Своей искренностью, своим открытым для людей сердцем, своими эмоциями чистыми. Ты показал мне, что такое чувствовать и показал, что чувствовать — не стыдно совершенно. Я ведь раньше даже мысль такую не допускал, знаешь, мне нельзя было демонстрировать слабости. Я всю свою осознанную жизнь ожидал того, что мои слабости используют против меня, потому и давил эмоции в себе всё это время. Ничего не выражал, уничтожал себя морально и физически всё больше и больше. Но ты… черт, боже, ты такой невероятный. Я так благодарен тебе за то, что ты показал мне, что такое по-настоящему жить! Я уже и забыл, каково это, клянусь. Ты настолько удивителен, Бинни, я восхищаюсь тобой с первой минуты нашего общения, често. Ты не стыдишь себя, ты умеешь мыслить, у тебя высоченный уровень эмпатии и эмоциональный интеллект на высоте. Я впервые смог почувствовать, что кто-то меня действительно понял и принял и это было настолько волшебно… За столь короткий промежуток времени, которое нам удалось провести вместе, я вырос благодаря тебе. Я научился понимать других, научился дарить кому-то заботу и признавать свои чувства. а ещё перестал делить эмоции на слабые и сильные и, знаешь, прямо сейчас, когда я пишу тебе это отвратительно сопливое письмо, я так широко улыбаюсь. Хотя на щеках что-то мокрое, ахах, что же это может быть? Наверное, в палате слишком влажно из-за этих непонятных штук в углу, конечно. И, пожалуйста, мое сердце, пообещай мне не плакать больше. Ты не должен. Ты не можешь плакать после всего, что сделал для меня, понял? Ты спас жизнь одному совершенно потерявшемуся в этом мире мальчику и стал для него вселенной, если не больше. Ты оборвал мое существование, Субин, и заставил наконец-то проживать каждую минуту. Потому ты не имеешь права плакать. И расклеиваться тоже, понял? Забери себе все силы, что во мне остались и поднимись. Ты должен подняться и идти дальше, двигаться вперёд несмотря ни на что. Ради меня, ради нас, но в первую очередь, Бинни, ради себя самого. Черт, ты ведь заслуживаешь весь этот гребанный мир, понимаешь? И я так хотел бы бросить его к твоим ногам, но к сожалению… потому, надеюсь, вместо меня это сделает другой. Стань хорошим адвокатом, это действительно твое, помогай людям, восстанавливай справедливость. Ты должен добиться всего, чего хочешь, ты обязан, Субин. Потому что как по-другому. Теперь тебе нужно жить за нас двоих, так ведь? Я совершал так много ошибок, что не сосчитать и за месяц, серьезно. И ведь за всё в жизни платить надо, правда? Вот и я сейчас заплатил собой за эти ошибки. Наверное, во мне просто не осталось моих собственных сил для продолжения борьбы, а подпитываться тобой я просто не мог продолжать. Но, знаешь, я перестал себя винить. Правда, Бинни, перестал. Спасибо тебе, черт возьми, спасибо спасибо спасибо. Знай, что перед тем, как мое сердце остановилось, я думал только о тебе. И я улыбался, клянусь! Ведь ты дал мне то, ради чего я жил, пускай и недолго, ты дал мне любовь. Ты влюбил меня в себя так быстро, что я и протестовать не успел. Да и не стал, знаешь ли. Я рад, что почувствовал это перед тем как… ну, ты сам понимаешь. Я люблю тебя, Бинни. Я так безумно тебя люблю, ты даже не представляешь. Пожалуйста, проживи наши жизни достойно. Двигайся дальше, найди того, кого сможешь назвать своим смыслом. Твой на веки, Ëнджун."