Холодно

Лунное сияние ловко рассекали искривившиеся мёрзлые ветви на миллионы ярких лучей, в свете которых снежным одеялом укрывший землю пух искрил многоцветными хрустальными звёздочками-снежинками. Накаджима Ацуши, возвращаясь с работы сегодня особенно утомлённым, жадно вдыхал морозный воздух, сжимающий дыхательные пути до лёгкой колюще-режущей щекотки. Но парню ощущения болезненными не казались — наоборот, приободряли, не давая в порыве усталости упасть плашмя на расчищенный асфальт. Молодому детективу зимняя прохлада ночи только в сладость была. Холод был с ним в приюте и остаётся до сих пор. И Ацуши не стремится избавиться от него. Холод — просто ещё один оттенок жизни, ни чуть не хуже, а, порой, даже лучше самого явственного тепла. И пока остальные члены Агентства справедливо сетовали на отсутствие этого самого тепла, Накаджиме приходилось, неловко полуулыбаясь и отводя смущённый взгляд, соглашаться со всеми доводами, дабы не прослыть чудаком, коих в их офисе и так было аж целых один. Один. Целый день, с самого начала рабочего дня и до незаметно прибежавшего в помещение одиночества, Ацуши увлечённо строчил отчёты. Один за одним, следуя хронологии, кропотливо выводил иероглифы изящным почерком. Молодого детектива не волновали недоверчиво-укоряющие взгляды Куникиды, молчаливые вопросы его сожительницы Кёки, сочувствующая улыбка Джуничиро и навязчивая болтовня Дадзая, который должен был вместо Ацуши заниматься этой монотонной работой. Но великодушный Накаджима, желающий хоть таким, по его мнению, скромным актом помощи, отблагодарить своего нерадивого наставника за спасение заблудшей души. Ацуши и думать не желал, что бы с ним было, если бы не Дадзай-сан. Однако новоиспеченный детектив не хотел думать и о том, что если бы он не спас Дадзая, то и ему, Ацуши, не помогли бы. Только вот Накаджиму то и дело выматывали смутные сомнения о вызволении учителя. Несомненно, он спас его. Но только оболочку. А иначе как объяснить его постоянные неявки, сачкование, ненормально-искусственную весёлость, которую легко поймать врасплох зорким тигриным глазом, считывающим любое притворство в два счёта? Однако Ацуши никак не удавалось рассмотреть преграду, не позволяющую его наставнику вести счастливую жизнь, по-своему необычную, но достойную того, чтобы её проживали. Впрочем, это не удавалось никому: ни врачевателю Йосано-сан, ни "величайшему в мире детективу", ни мудрому Фукудзаве-сама, ни его перфекционисту-напарнику, и даже, видимо, самого Дадзай-сана ничего не смущало, — но Накаджима, что его и отличало, не отрицал существование проблемы, но едва ли мог разрешить её... И от этого было горько. В апартаментах общежития не горел свет, но это вовсе не значило, что все его жильцы тихо-мирно отдыхали в его стенах. Вечер пятницы, всё-таки. Накаджима, поднявшись на нужный этаж,вынул из внутреннего кармана мешковатой куртки связку ключей с брелоком-тигром, подаренным Кёкой и, щёлкнув задвижкой, прошёл в свою квартиру. Было тихо, туманно и зябко. Юноша уже и перестал покрываться гусиной кожей, чуть ступив на порог: холод стал родным,— обволакивая, успокаивал, и постепенно становился неотъемлемой частью их с Кёкой обители, хотя сама же девочка отличалась от своего коллеги-сожителя, предпочитая котацу обычному футону. Ацуши, сняв верхнюю одежду и поставив обувь возле гэнкана, прошёл в комнату. За задвижными дверями тигриное ухо уловило знакомое мерное дыхание. Накаджима выудил из шкафа футон и стал расстилать его, как вдруг послышался странный металлический стук. Поначалу детектив не обратил на это должного внимания, то ли решив, что слуховые галлюцинации начали одолевать, то ли, что звук донёсся откуда-то сверху, снизу, а, может, и вовсе с улицы, но никак не из глубин коридора. Юноша насторожился только тогда, когда столкновения металл о металл участились, стали настойчивее и отчаяннее. Ацуши догадался:кто-то пытается открыть входную дверь. Усталость тут же как рукой сняло; юноша собрал волю в кулак, забыв про тяжёлый рабочий день и заслуженный отдых, направился к источнику беспокоя, вот-вот собираясь атаковать. "Кого там нелёгкая принесла?!" — собирался гневно вопросить пепельноволосый, сверкая прищуренными от злости глазами, но успел только подумать, вспомнив, что в квартире он не один. Тяжело вздохнув, напряжёнными руками Накаджима повернул ключ — звяканье по ту сторону двери тут же прекратилось, — и,нажав на ручку,со всего маху отворил терзаемую дверь, чуть не сбив неудавшегося взломщика с ног. — Дадзай-сан?! — нервно вскрикнул Накаджима, тут же прикрыв рот ладонью. Наставник Ацуши, прижавшись к стене и склонив голову так, что глаза и вовсе не были видны из-за волос, не сразу осознал суть произошедшего. Несколько раз он переводил взгляд то на ключ в перебинтованной руке, то на испуганного ученика. А причина для волнения у его подопечного была и, более того, даже не одна. Во-первых, факт того, что его учитель умудрился перепутать их квартиры, находившиеся не настолько близко, чтобы это можно было допустить, во-вторых, вытекающие из этого вопросы о состоянии семпая, в-третьих, повод для подобного состояния,и, в-четвертых... на Дадзай-сане был лёгкое,совсем не соответствующий не то, что погоде, а сезону, песочное пальто, даже поясом не завязанное для хоть мало-мальской теплоизоляции. Всё это чуть было не вогнало Ацуши в истерику,сжимая горло судорогой,подступившими слезами сжигая глазные яблоки, но он вовремя совладал с собой,смахнув собравшиеся в уголках глаз капли, понимая, что ситуация может стать ещё хуже. Но осадок всё же остался. — Ой…— изобразил Дадзай изумление, всё так же не поднимая головы и добавил, неровно улыбнувшись: — Это ты, Ацуши-кун...Прошу прощения, я нарушил твой покой...— виновато проговорил наставник, а затем, оттолкнувшись от стены и чудом устояв на еле державших его ногах, поклонился перед недоумевающим подопечным, застыв в извиняющейся позе и поднял голову, явив юноше свой искрящий взор. Именно по этим странно сверкающим глазам, тянущимся паузам между каждым предложением и валким движениям Накаджима всё понял. Непонятно только, почему тигриное обоняние не могло поймать хоть молекулу спиртного. Доселе Накаджима ни разу не видел нетрезвого наставника, что уж говорить о ком-либо из Агенства, да и сам ни капли в рот не брал и был заядлым борцом за здоровый и активный образ жизни. Изредка ему попадались по пути домой неблагонадёжные граждане, норовившие выпустить пар физической агрессией, или страдающие, желающие выговориться первому встречному. Ацуши и подумать не мог на своего образца для подражания, но и не думал осуждать его, хотя алкоголь он явно не считал избавителем от всех бед. Придя в исходное своё положение, Дадзай, облегченно выдохнув, извиняюще улыбнулся, но глаза его ничего не выражали. — Что ж, я, пожалуй, пойду…Надеюсь, не принёс сильных…неудобств, — и, подняв руку в прощальном жесте, собрался уходить. — Спокойной ночи, Ацуши-ку-ун, — елейным голоском пропел "неполноценный", уже повернувшись к юноше спиной. Но сдвинуться с места он не смог — его перехватили за рукав пальто, заставив удивлённо раскрыть глаза и обернуться. Сиреневые глаза снизу вверх моляще смотрели в жгуче-карие, лёгкая улыбка тронула чужие бледные губы, силясь скрыть сквозившее волнение. — Позвольте, я проведу Вас, — тихо, но внятно проговорил Накаджима, забрав ключи из чужой руки, предварительно заперев свою квартиру. Дадзай, ничего не ответив, позволил юноше взять себя под руку и направился вместе с ним к своему логову. Путь им предстоял недолгий, но Ацуши должен был быть уверен в сохранности семпая. Дадзай привык к своему отзывчивому, сердобольному кохаю. Его попытки помочь всем и вся не были чем-то из ряда вон выходящим. Но Дадзай не мог привыкнуть к тому, что помогали ему. Не мог, потому что всегда надеялся исключительно на себя. Потому что только он понимает себя так, как никто другой. Да и, в конце концов, кто, если не он? Но этот кто-то нашёлся, свалился как снег на голову и совершенно ненавязчиво, искренне протянул былому мафиози, не имевшему понятие о чём-то свет-лом, настоящем, руку помощи, ослепляя своей непосредственностью. Дадзаю это было в ново, как и неожиданно появившееся в его груди тепло, так приятно кипящее и медленно текущее по венам и артериям, слегка обжигая тонкую ткань сосудов. Тепло появлялось вместе с Ацуши, и так же – вместе с ним — исчезало. И вновь, оставаясь наедине с собой, его пробирала дрожь от зудящего промозглого холода. Дойдя до квартиры, Накаджима отворил тяжёлую свинцово-серую дверь, впустил в неё Дадзая, а затем зашёл сам. Ацуши хотел помочь Осаму снять пальто, но тот только отмахнулся от чужой руки, стоя к ученику спиной. Небрежно повесив одежину на крючок, кое-как разувшись, учитель, используя стену в качестве опоры, направился в комнату. Накаджима, прежде, чем проследовать за ним, невольно съёжился от впивающегося иголками, лезвиями, катанами и прочими опасными инструментами, леденящий холод. Зябкость кожи стала куда ощутимее,руки и ноги закостенели;квартира была овеяна пустотой и одиночеством, выцеживающим всю жизнь из её обывателей. Остановившись в дверном проёме, Ацуши увидел Дадзая, уже лежащего на узком футоне, но ещё не спящего. Подойдя к футону, Ацуши присел рядом, пытаясь что-то рассмотреть в отсутствующем лице наставника. — Дадзай…-сан, — несмело зовёт Накаджима. — Всё в порядке? — спросил и тут же устыдился собственного вопроса. "Разумеется, нет"— ответил сам себе юноша, нахмурившись, выражая тем самым недовольство своей недогадливостью. — Может…я могу чем-нибудь… — Не стоит, — перебил его ровный, мягкий голос учителя. Ацуши не знал, что говорить, не знал, что делать. Как в таких ситуациях обычно поступают, он так же не знал. Он действительно хотел помочь, но, если так подумать, чем? Наставник вряд ли захочет разглагольствовать о своих недугах. Он никогда о них не говорит. И сегодняшний, такой похожий на все предыдущие, день явно не станет исключением. А Накаджима неволить его не желал: благими намерениями вымощена дорога в Ад, не так ли? Всё, что он мог сделать — оставить его в покое. Но насколько это безопасно? Так или иначе, наставник Ацуши сейчас явно не в том состоянии, чтобы что-нибудь вытворить. Ацуши вздохнул и уже было собирался подняться, не мучая Дадзая расспросами. Но его запястье нежданно-негаданно перехватила чужая горячая ладонь. Накаджима обернулся. В печальных глазах Осаму резвой полосой сверкал лунный луч, проскользнувший сквозь голызины мерзнущих за окном ветвей. Волчье солнышко подсвечивало ореолом чужие волосы, серебром блестящие. На секунду Ацуши замер, заворожённый чужой красотой . Очнувшсь, завертел головой и вопрошающе посмотрел на Дадзая. — Холодно… — лениво пробормотал тот. Ацуши сначала удивленно на наставника посмотрел, а потом, слегка прищурившись, лёгкой улыбкой озарился. — У Вас есть одеяло? — негромко спросил Накаджима, осматривая чужую комнату в попытках найти что-то похожее на вышеупомянутый атрибут сна. — Я могу принести своё. Знаете, Дадзай-сан, у меня их столько, что просто не перечесть! На каждый сезон,даже не так — на любой случай! Прямо-таки музей открывай!Кёка их даже по настроению выбирает! Вам какое больше по душе:шерстяное, кашемировое, а может, бамбуковое? — Дадзай покорно слушал восторжённый рассказ подопечного, но что-то всё для него было не то. Вопрос Накаджимы он проигнорировал. — Дадзай-сан? — взволнованный голос, тревожный недоумевающий взгляд, бледно-розовый здоровый румянец на фарфоровом личике, уже привычном глазу. Этот образ ясно запечатлился на сетчатке и Дадзай мгновенно «отложил» его куда-то на задворки памяти, как и все остальные, не менее яркие, образы. Раз — и лиловые глаза с переливающимся в нём солнцем, и одинокая серая прядь с резко пронзающей её чёрной полосой, и таящие в себе невиданную силу тонкие руки в беспальцевых перчатках оказались в недопустимой дистанции для типичного учителя и его не менее обычного ученика. Не сразу Ацуши это понял, а уж после не было смысла сопротивляться. Да и не шибко Накаджима хотел: возможно, он уже близко к истине. Несомненно, такая внезпная близость смутила невинного во всех смыслах юношу. Чужое пышущее жаром тело, такое идеальное, что Ацуши и думать боялся о том, чтобы к нему прикоснуться. Ацуши восхищался его совершенством, любовался, словно античной статуей, не слишком взгляд задерживая, чтобы не попасться. Но только и всего. Не нужно быть "величайшим", чтобы догадаться, что Дадзай в его сторону и не глянет. Тому девушки на один сеанс самоликвидации нужны, а не сиротки с синдромом спасателя, на которых без жалости не посмотришь. Или Ацуши заблуждался? Мелкая дрожь охватила всё тело, когда чужое дыхание обожгло нежную кожу шеи. Взгляд Дадзая скользнул за ворот рубашки, в который раз подмечая безупречные ключицы, до предела натягивающие тонкую кожу. Видимо, Ацуши ошибся, когда подумал, что силы наставника иссякли. Но почему-то тревога не захлёстывала его штормовой сине-зелёной волной, оставляя солёный привкус неизвестности. Почему-то Ацуши не хотелось убегать. Почему-то Ацуши хотелось верить. Дадзай длинными пальцами по ступенькам-позвонкам поднимался к лебединой шее, веером фаланги на ней распуская. Его движения не имели под собой злого умысла. И Дадзай был в этом уверен. Чужой пульс участился, но дрожь унялась. Хрупкие коленки уткнулись в его бёдра, слегка давя. Ладонь мужчины переместилась к скулам, ласково огладила, плавно спустилась, остановившись на подбородке. Дадзай прижался ещё ближе. Нос к носу, плечом к плечу, чувствуя каждую выступающую косточку. Нет, ему не хотелось утянуть Накаджиму Ацуши в пучину греха, развращяя в бездне запрета. Не хотелось обесцветить его пестреющую всеми радужными и прочими красками жизни душу, уравнять с другими, отождествить с миром боли, грязного пустого неудоволствия, умело прикидывающимся обратным. — Можно? — Осаму шепчет неуверенно, морально готовясь к любому исходу. Ацуши сначала вспыхивает, не понимает, моргает часто-часто. Можно что? Не отваживается спросить: это бессмысленно, ненужно, неуместно. Накаджима знает это. Знает так же, как и то, что Дадзаю довериться можно. Можно. Можно. Можно. Ацуши коротко кивает, прикрыв глаза. И Дадзай, несильно чужое плечо сжав, меняет положение, нависнув над субтильным телом пепельноволосого юноши. Круговым движением руки огладил плечо, переместился к локтю. Не боязно, а непривычно. Непривычно быть негрубым. Непривычно быть настоящим. Дадзай невесомо коснулся губами чужих, бледных,в раз замеревших, щекочущих своей мягкостью. Дадзай целует не спеша. Дадзай целует едва ощутимо, бережно, не кусая, сминая то верхнюю, то нижнюю губу. И Дадзаю хорошо. Светлые чувства окатили его с ног до головы. Он чувствовал себя живым, таким же, как и все, существом, способным переживать то же, что и каждый вокруг него. Он не был чьим-то умело спроектированным инструментом, объектом для выплеска чьей-то ненависти, недовольства, негатива. Ацуши же некоторое время безучастен. Чувствует себя неловко, виновато, чуть паршиво от своей бездеятельности. Улавливает движение губ, целующих его, смелых, но аккуратных движений. Ладонь Дадзая скатывается по предплечью, пальцы забираются под перчатку, нежа гладкую кожу. И Ацуши пробует. Сначала нерешительно, растерянно прижимался к чуть загрубевшим губам, пытаясь поймать темп, легонько кусал, краснея и синея от стыда. А потом расслабился, отключился, отдавшись интуиции. И в груди заклокотало. Тело над ним приятно давило своим весом, каштановые вьющиеся волосы едва заметно щекотали щёки и скулы, укрывали от внешнего мира. Тепло. Не чувстовался тот колючий холод. Его больше не было. Для них. И его больше никогда не будет. Для Дадзай-сана.