sand&salt

Сезон Ахет танцем кобры выжигает на песке спирали и линии. Сезон Ахет пахнет щедро разлившимся Нилом, жаром сухого воздуха и сладостью созревающих фиников. Только для Эвтиды не должно существовать сезона Ахет. Ей бы с усердием греческого солнца выжечь из памяти травянистый запах Ниловых вод, больше никогда не ступать по раскалённому песку, забываясь в блаженстве этой пытки. Ожоги на изящных ступнях ведь реальнее, чем те, что до сих пор тлеют на пепелище души. Болезненнее ли они? Это вряд ли. В оазисе Эллады Эва ищет пустыни с отчаянием обезумевшего путника. В оазисе Эллады Эве места нет. Она — песчинка Красной земли, подхваченная ветром преследований и перемен. В райской зелени, сравнимой лишь с полями Иалу, — увидеть их при жизни Эве и не мечталось — она затеряется под листом гордого лавра, смоется ручьями частых дождей, обратится грязью и истончится в пыль. На своей земле она — часть песчаной бури, что перемалывает кости. Даже тех обратит мукой, кто ей одной совсем не по зубам. Песок вечен: сколько не пересыпай его с места на место, меньше не станет. Песок текуч и гибок. Эти размышления успокаивают Эву. Что важнее, они дарят веру — она будет верна себе и на чужой стороне. Она сумеет приспособиться, выкарабкаться, научиться играть и выигрывать по новым правилам. В самых смелых мечтах — после того, как вздыбленная пыль истории осядет, эти правила будет диктовать она. Из тени, конечно: солнце жжёт её потускневшие мстительные глаза. Солнце сжигает её за её деяния и помыслы. Луна терпимее к интригам; Ночь без всяких небесных светил и вовсе благоволит грехам, Эва научилась ходить, танцевать в темноте. Потерянная кошка выросла пантерой. Вопреки мыслям, Эва всё же наслаждается закатом. Одной из первых вещей нового уклада жизни оказалось отсутствие карминового неба по исходу дня. Вместо него ей предложили попробовать гранат, но его кислым соком не раскрасишь небо в привычные цвета. Так может только пустыня (или только кровь незашитых ран, её точно хватит) — весь фокус в напоённом песчинками воздухе. Но Эве, далекой от науки и близкой к магии, упрямо кажется, что это псы своры Амена треплют старую и новую добычу, брызгая на облака. Амен. Его имя впивается инкрустированным кинжалом между четвёртым и пятым ребром. Соцветием пустынных колючек повисает на языке. Его имя — молитва, но боги отказали Эвтиде в милости. А потому она больше не молится. Солнце плавится на её голых плечах, на Эве и без того много золота, она обласкана обманчивой милостью чужой земли, она поцелована сладким солнцем и бризом в обе щеки — чужбина просит снисхождения за отсутствие того, чьё имя для неё — вода посреди золота песков. Море, которое она выпьет залпом, не почуяв соли. Ливий. Амен — праведная длань богов — ржавым лезвием прошелся по их с Ливием судьбам. Расплёл-разорвал все красные нити, отравил на корню несмелые чувства. Оставил им на двоих кривой рубец да солёную память о прошлом. Эва горько обхватывает себя руками, — лучи заката стекают с них, ненужные в своей нежности — единственные объятия, что суждены ей на много вечеров вперёд. Свобода в обмен на одиночество. Она превратилась в тень самой себя, в побеге от Амена растеряла что-то очень важное, что не заполнить звоном монет. Эва превратилась в золотую пыль. — Чужая земля мне без тебя враждебна…мне без тебя и родная земля ничего не стоит. Без тебя нигде не своя и везде лишь гостья. Незваная. Нежеланная. Позови, возжелай сейчас — услышу, приду. Ради этих и тех богов… Молитва Эвтиды утопает в приливе. Что богам до тягот выбившейся из бури песчинки? В душе костром вспыхивает бессильная злость, непокорный взгляд обращается к небу. Эва оценила жестокую иронию: теперь их с Ливием чаши весов уравнялись. Он не должен быть там. Она — здесь. Ливий для Эвтиды как-то всегда недосягаем. Близок душой, разумом, но не телом. Планеты, что раз в столетие соприкасаются орбитами, вдохновились ими. Венера и Юпитер. Луна и Солнце. Он среди тех, кто людей спасает — она рядом с теми, кто их травит. Их миры вообще никогда бы не переплелись. Если бы не война, если бы не хворь, если бы не Амен. Если бы не все плохое, что случалось в жизни Эвы. Впрочем, не за что благодарить Амена — он свёл, он и разлучил. Кем бы он был, если бы не разглядел в ней черномага? Такого открыто подставляющегося, неумелого, невезучего. То, что шезму столько дней бродила у Амена под носом, привело его в ярость. Сделало захоронение её в песке — делом принципа, личной заинтересованностью. Амен будет идти по следу из упрямства, из желания обелить запятнанную честь. Покажет её голову каждому, кому вздумается усмехнуться: «Девчонка обхитрила эпистата?». Не обхитрила, поэтому научилась сбегать и прятаться. Ливий — её отдельная, ноющая в солнечном сплетении, рана на пять швов. Кем бы была она, если бы поставила его перед таким жестоким выбором? Спасти сотни или всего одну голову. Ливий бы пошел за ней, он бы сбежал с ней. Он бы загубил свое будущее в Долине Нила. Он был бы несчастен. Эвтида поступила как в самых гнусных сказках про черномагов: оставила Ливию фантом пепельного сна, а потом научилась сбегать и прятаться. Окольными путями отправилась узнавать, от чего отказался лекарь. Отказываться было от чего. Но Эва точно знает, что абрикосовое небо на вкус горькое. Что животворящие ливни осядут на её коже кислотой, морская соль выбелит её кости и высушит финиковую кожу. Мумифицирует к приходу эпистата. Без Ливия всё здесь ей видится враждебным, ненастоящим. Страна грёз лопнула по швам, в сахарные персики закрались черви. Потерянная кошка щетинится на незнакомцев. Первые звёзды вспыхивают огоньками всех переплавленных с Ливием свечей. Море под ногами Эвтиды гаснет. Кипит из глубины золотыми всполохами и напоминает: пора уходить. Продвигать ремесло на новых границах, пока и сюда не добрался приверженный мясник. Жить-то на что-то надо. Дальше — время густеет. Сахарится прошлогодним мёдом, в котором утопают пригвождённые к месту лодыжки Эвы. Застывает она, вода и время. И он. Он тоже застывает. Любуется ею, насколько хватает взгляда: какая она стала красивая, эта маленькая потерянная кошка. В глазах на зависть Нут — целый неосвоенный Млечный путь рождает новые звёзды. Её губы складывают его имя без веры в реальность происходящего. Незлое солнце вплело ей в волосы светлые пряди, раскидало новые родинки, — Ливий помнил каждую, — искупало в золотой пыльце. Он так трепетно искал всё это время её следы, смываемые морем, смазанные песком, что давно решил, что скажет, когда найдет. Вместо этого ляпает глупость: — Скучала? «Ты так хороша, так безупречно прекрасна, но вместе с тем так опустела, осунулась, милая-нежная Эва. Сколько тягот ты преодолела в одиночку, сколько твоих костей надломилось в пути? — вылечу каждую. Сколько слёз проросло лавровыми садами там, где мы должны были ходить вместе? — каждую обойдём. В тебе ещё меньше доверия к людям, ты носишь под разбитыми рёбрами ещё больше боли. На всю у меня не хватит савана». Воск, в который она заключена, плавится под взглядом Ливия. В его глазах невыразимо больше одного слова — Эва знает, видит это, у неё и самой всего-навсего хватает сил выдыхать бесконечной мольбой буквы имени, пока ноги несут навстречу. Руки сцепляются в замок. Она и забыла, каково это — быть нужной, тонуть в любящих руках, рассыпаться песком в нежных пальцах. Виться олеандровой ветвью под его прикосновениями. Несчастная, заблудшая душа забыла, каково это — быть оглушающе живой. — Ты мне снился. —  его ладони раскрыты для неё, его пальцы знают её изгибы, а на них — золотые блёстки. У Эвы надрывный, сбивающийся голос. — До помешательства близкий, настоящий. Неправильному черномагу снился самый правильный лекарь, — Ливий оглаживает лицо Эвы, путается в локонах и косичках, не моргая глядит в её глаза. Они — два колодца с океанами по краям, на ресницах растопленная соль. Он тонет добровольно. — Говорят, Зевс через сны посылает пророчества. Любимчик богов, — Эвтида тыкается носом ему в плечо, вдыхает забытое тепло. Дом пахнет так? Смех Ливия вибрирует в груди и мягким пульсом отдаётся Эве в сердце, учит его биться заново. Её сердце было не на месте потому, что оставалось рядом с ним. Закопалось под пепел, спряталось в родных песках. Ливий нашёл, возвратил обратно. — Мои боги милосерднее твоих. Голос Ливия — тропический дождь для её выжженной, пустынной души. В ней несмело взвиваются вверх цветы и фруктовые саженцы. Опутывают её усталое сердце зеленью. У Эвы под веками пляшут цветные пятна, небо сыплется на ресницы звёздной пылью, на щеках — морские брызги, насыщеннее которых Ливий не нашел бы во всей родной Элладе. — Мои боги оберегали тебя. Любви ко мне у них не осталось. — Моей в избытке. Примешь, строгая госпожа? — Заберу без остатка. Под растаявшим янтарем его взгляда ползет медовая сладость. Или горечь. Чтобы узнать, нужно попробовать. И Эва пробует с жадностью обезвоженного… Губы у Ливия — тоже мёд. Нектар Олимпийцев после их опьяняющей нежности отдаёт горькой ибогой. Мир между поцелуем взрывается гранатовыми зёрнами, что неожиданно оказываются сладкими. И море больше не лижет солью ссадины, оно их затягивает.